something in moonlight

      В ту ночь Сухо так и не заснул.       Он смотрел на парня в своих объятиях, пока цифры на прикроватных часах медленно ползли мимо полуночи: час ночи, два, три, четыре…       Выражение лица спящего Шиына было бесхитростным, невинным, юным.  Длинные ресницы рассыпались веером по высоким скулам, мягкие губы слегка приоткрыты, темные волосы запутались в пальцах Сухо.       Он выглядел как херувим со старинной картины, а не как человек, способный на обман. Но Сухо не мог перестать прокручивать их разговор в голове — снова, и снова, и снова.       Пауза.       Перемотка.       Воспроизведение.       «Сухо», — мягкий, умоляющий голос Шиына был подобен ножу, спрятанному в шелке, пронзающему сердце Сухо насквозь. — «Посмотри на меня».       Сухо посмотрел.       Он не смог бы отвести взгляд от Шиына, даже если бы захотел.       Глаза Шиына блестели от слез, его нижняя губа дрожала, будто он сдерживал рыдание. Он был в таком отчаянии. Отчаянно хотел уберечь Сухо. Отчаянно хотел помириться. Отчаянно хотел вернуть всё, как было. Никто и никогда не заботился о Сухо так сильно. Никто никогда не плакал и не цеплялся за него так, словно он был единственным, что удерживало их на плаву.       Было ли что-то расчетливое в этих сияющих бездонных глазах? В том, как прерывалось дыхание Шиына, в деликатном касании его руки к щеке Сухо?       Сухо не уверен. Воспоминание кажется туманным, хотя всё произошло всего несколько часов назад.       «Мы можем просто вернуться к закатам и баскетболу? Пожалуйста?» — умолял Шиын. — «Я не хочу с тобой ссориться».       «Хорошо», — услышал Сухо собственный голос будто издалека. — «Но пообещай мне, что больше не будешь драться. Обещай, что убежишь и позвонишь, если что-то случится. Я приду к тебе. Ты же знаешь, я приду». Даже когда слова слетали с его губ, ему казалось, что он что-то упускает. Но было ли это важно, когда Шиын был так явно расстроен? Ничто другое не имело значения, кроме того, чтобы сделать Шиына счастливым.       «Обещаю», — тихо сказал Шиын. Он не смотрел на Сухо.       Шиын обхватил его шею руками, уткнувшись лицом в плечо Сухо так, что его губы коснулись кожи. Несмотря на то что ребра Шиына были покрыты ужасными иссиня-черными синяками, он держался за Сухо как за спасательный плот. Они были прижаты друг к другу, и слишком много голой кожи Шиына касалось Сухо, чтобы тот мог соображать здраво. Руки, грудь, живот. Вся эта чистая, гладкая, смуглая кожа... Сухо не мог ею насытиться.       Он провел рукой по его позвоночнику, скользя пальцами по тем частям тела Шиына, которых никогда раньше не касался.       О чем они вообще спорили?       Шиын издал тихий звук, похожий на вздох. Это звучало как облегчение. Словно он вернулся домой после долгого изнурительного дня и упал в постель. Сухо был причиной этого. Он чувствовал себя так, будто принял наркотик; его пьянила сама мысль о том, что Шиын хочет его.       Но изменилось ли что-то между ними на самом деле?       Сухо хочет, чтобы Шиын видел в нем того, на кого можно положиться. Если Шиын в беде, Сухо прибежит. Если Шиыну больно или страшно, Сухо позаботится о нем.       Он хочет быть больше, чем лучшим другом.       Он хочет быть ближе, чем «близко».       Он хочет быть для Шиына единственным...       «Ты мне даже не парень».       Его резкие слова разрезали Сухо пополам.       И в этом была проблема, верно?       Сухо мучительно предсказуем.       Лицо горит от унижения.       Сухо чувствует так много и постоянно, в то время как Шиын...       Шиын скорее позволит искромсать себе лицо и отбить ребра, чем положится на такого обезумевшего от любви зануду, как он.       Потому что именно им он и является. Безнадежно влюбленным.       Стоило Шиыну пару раз заплакать и обнять его чуть дольше обычного, как Сухо превратился в воск в его руках.       Считал ли Шиын его хотя бы другом? Или единственное, что их связывало — это его нечистая совесть? Шиын не бросил бы того, кто чуть не умер ради него. Он слишком добр для этого.       От этой мысли Сухо затошнило. Ему захотелось встряхнуть Шиына, разбудить его и умолять быть честным. Но он не мог — не тогда, когда тот так крепко спал.       Шиын всё еще цеплялся за него. Стоило Сухо шевельнуться, как он придвигался ближе, вжимаясь лицом в его грудь и крепче сжимая футболку. От этого кровь Сухо пела, в ушах звенело, и он просто хотел, хотел, хотел.       Он позволил себе представить это. Как целует каждое закрытое веко Шиына, его нос, щеки, рот. Шиын приоткрыл бы губы, наконец впуская Сухо, и на вкус он был бы как сахар и кровь, дождь и дом. Он представлял, как Шиын зовет его по имени этим мягким умоляющим голосом: «Сухо, Сухо, Сухо», запуская пальцы в его волосы.       Больше, больше, больше.       И Сухо отдал бы ему всё.       Позволил бы сожрать себя целиком.       Шиын зашевелился, просыпаясь.       Будто голод Сухо взывал к нему даже во снах. Его взгляд был затуманенным и черным, как чернила.       — Сухо? — Он звучал растерянно, словно искал его в темной комнате.       У Сухо заныло в груди.       Он говорит сквозь сон. — Да, — прошептал он. — Я здесь.       Шиын придвинулся еще ближе. Он практически залез на Сухо, их ноги переплелись, его щека легла на бешено колотящееся сердце Сухо. Они сплелись как виноградные лозы. Сухо не смог бы освободиться, даже если бы захотел. Голод внутри него взревел, и ему пришлось замереть — почти до состояния комы, — чтобы удержаться и не целовать Шиына до тех пор, пока оба не задохнутся.       Шиын издал дрожащий выдох.       — Я здесь, — повторил Сухо.       Веки Шиына сомкнулись.       Именно тогда Сухо принял решение.       Неважно, что Шиын чувствует к нему. Вина это или дружба, ответственность или что-то еще...       Всё, что волнует Сухо — это его безопасность.       И именно этим он и займется.

***

      На следующий день Сухо прогуливает школу и звонит на работу, сказавшись больным. Он встает достаточно рано, чтобы успеть на тот же автобус, на котором Шиын едет в Ынчан. Он садится на заднее сиденье, отвернувшись к окну и натянув капюшон, чтобы Шиын его не узнал.       Никто не трогает Шиына.       Он учится один.       Ест один.       Ходит один.       Возвращается домой один.       На второй день Сухо тоже прогуливает школу.       Ему не составило труда уговорить школьный персонал разрешить ему навестить Шиына во время обеденного перерыва. Он думает, они удивлены, что кто-то приходит в эту школу по собственной воле.       Он не может их винить.       Ынчан — это пустошь.       Стены исписаны граффити, здание разваливается, а дресс-код носит лишь рекомендательный характер. У большинства парней пирсинг и крашеные волосы; они носят расстегнутую форму, под которой красуются кричащие футболки и цепи.       Сухо в своей простой толстовке и джинсах выделяется как бельмо на глазу. Он чувствует на себе их взгляды, словно акулы, учуявшие кровь в воде. Но он идет непринужденно, не торопясь, как будто эти коридоры принадлежат и ему тоже.       Они не найдут крови на Сухо.       Он хищник, такой же, как они.       В классе Шиын тихо занимается за партой в одиночестве. Сухо ненавидит то, что кому-то столь яркому и умному, как Шиын, приходится посещать эту дыру, а не нормальную школу.       И всё из-за него.       Меньшее, что Сухо может сделать, — это присматривать за Шиыном.       Он бросает пакет с едой на парту Шиына, закрывая открытый учебник. Сухо упаковал еду в два пакета, так что шансов испортить его тщательно выписанные конспекты нет.       — Доставка, — говорит Сухо. Шиын напрягается. Его рука крепче сжимает ручку.       — Убери пакет. — Он не поднимает глаз; не двигается ни на дюйм. — Я попрошу только один раз.       Насколько же Шиын должен быть напряжен, если он даже не узнает голос Сухо? Это прошивает Сухо разрядом страха, как оголенный провод. Что эти животные вытворяли здесь с Шиыном?       — Ну же, Шиын-а, — говорит Сухо так тепло, как только может, — разве так разговаривают с лучшим другом?       Голова Шиына резко вскидывается.       Сухо вполне ожидает, что тот будет расстроен. Этот парень был готов опуститься до манипуляций, лишь бы не дать Сухо прийти сюда. Но Шиын не расстроен. Он даже не кажется удивленным тем, что Сухо стоит перед ним. Вместо этого он вздыхает и выпускает ручку из пальцев.       — Что на обед? — спрашивает Шиын.       Сухо ухмыляется: — Чачжанмён.       Они едят лапшу на улице, в тени огромного дуба. Никто их не беспокоит.       На третий день Сухо ждет Шиына у главных ворот. Он осматривает его на предмет новых травм, как опытный полевой медик. Голова, шея, руки, костяшки.       Шиын позволяет Сухо возиться с собой. Он не пытается оттолкнуть его руки, когда Сухо задирает рукава его куртки в поисках порезов. Он не уворачивается, когда Сухо поворачивает его лицо то так, то эдак в поисках свежих синяков.       А во время поездки домой Сухо готов поклясться, что Шиын держится за него особенно крепко.       Всё идет так гладко, что Сухо становится подозрительно. Может, Шиын действительно не врал, когда обещал больше не драться? Но где те подонки, что порезали Шиыну лицо? Неужели они действительно отступили после такого?       Внезапная перемена в поведении Шиына заставляет Сухо нервничать еще больше. Всего несколько дней назад они орали друг на друга в его квартире, а теперь… ничего. Будто этого и не было.       «Мы можем просто вернуться к закатам и баскетболу? Пожалуйста?» — заплаканные глаза Шиына вспыхивают в памяти Сухо.       Но какой ценой?       Он боится, что Шиын планирует какую-то глупость. Чувство тревоги сворачивается внутри него ядовитой змеей, даже когда они вместе. Особенно когда они вместе. Сухо не ослабит бдительность ни на секунду.       Ночью четвертого дня Шиын приходит к нему.       — Ан Сухо.       Сухо вздрагивает и тянет на себя одеяло. Со времен комы ему снятся странные сны, бывают эпизоды сонного паралича, которые иногда вызывают слуховые галлюцинации.       — Сухо. — Снова этот голос. Он сладкий и прохладный, как ночной бриз, веющий с моря.       — Сухо-я. — Легкое касание волос Сухо, едва ощутимое. Звучит совсем как Шиын. Шиын почти никогда не называет его по имени так ласково. Только когда ему больно, или он болен, или чего-то хочет. А еще в снах Сухо — в снах Шиын всегда ласков.       Сухо приоткрывает глаза.       И точно: Ён Шиын стоит у его постели во плоти. На нем мягкий коричневый свитер и джинсы, будто он собрался в какой-то модный магазин.       — Шиын? Что ты здесь делаешь? — Сухо протирает заспанный глаз основанием ладони. — И почему ты зовешь меня так сладко? Это сон, да?       Должно быть, это сон, потому что Шиын сейчас забирается к нему на кровать. Он опирается на локоть, глядя сверху вниз на Сухо, который растянулся на матрасе как морская звезда.       Шиын выгибает бровь: — Тебе снятся сны о том, что я в твоей постели посреди ночи?       Эта версия Шиына более дерзкая, чем та, к которой он привык. В его снах Шиын послушный, мягкий и податливый. Он внимательно слушает и откликается на каждое касание и команду Сухо. Но он не может не признать, что эта капризная, упрямая сторона Шиына тоже чертовски привлекательна. Сухо — личность многогранная, в конце концов.       — Очевидно же. Иначе тебя бы здесь не было, верно? — Сухо проводит подушечкой большого пальца по нижней губе Шиына, и глаза того округляются так сильно, что кажется, вот-вот выскочат. — Боже, даже когда я сплю, ты такой дерзкий. Обычно ты ведешь себя приличнее, когда мы собираемся…       Шиын зажимает рот Сухо ладонью.       — Это не один из твоих дурацких порно-снов, идиот! — яростно шепчет он. — Я по-настоящему здесь!       Сухо моргает. Лицо Шиына становится нежно-розовым. Румянец заливает его от подбородка до самой макушки. Сухо моргает снова. Последние остатки сна покидают тело, и теперь они просто два лучших друга, лежащие на кровати слишком близко друг к другу.       На Сухо к тому же нет ничего, кроме боксеров. Шиын смотрит на него с открытым ртом. Будто думает, что Сухо может попытаться затащить его в постель прямо здесь и сейчас. Он не так уж далек от истины.       — Я просто дразнил тебя, — быстро говорит Сухо, с опозданием на секунду. — Прости. Я перегнул палку, да?       Он вовсе не дразнил. Ни капельки.       Шиын фыркает: — Ты не смешной.       Он садится и отодвигается от Сухо так далеко, как только можно, не свалившись с кровати. Сухо нашел бы это дутьё милым, если бы не была середина ночи. Спонтанные ночные визиты — это скорее фишка Сухо, а не Шиына. Это совершенно не в его характере. Всю эту неделю Шиын ведет себя странно.       — Ты в порядке? — спрашивает Сухо. — Зачем ты пришел?       — Я в норме, — сухо отвечает Шиын, явно всё еще смущенный и жалеющий о своих жизненных выборах. — Поехали куда-нибудь.       — В смысле «куда-нибудь»? Сейчас… — Он хватает телефон с тумбочки и включает экран. — …два часа ночи. Как ты вообще вошел?       У бабушки в последнее время чуткий сон. Они дали Шиыну запасной ключ, но он ни за что не смог бы им воспользоваться, не разбудив её.       — Я залез через окно. Тебе стоит запирать его на ночь, — буднично говорит Шиын. — А если кто-то попытается вломиться?       — Вроде тебя? — уточняет Сухо. Мысленная картина того, как Шиын карабкается по стене здания, одновременно смешная и крайне тревожная. Они всего на втором этаже, но всё же. Травмы головы — это не шутки. Сухо ли этого не знать.       — Неважно, — говорит Шиын. — Давай прокатимся на твоем мотоцикле.       Он вдруг выглядит таким мальчишеским и юным, когда наклоняется к Сухо с этой робкой улыбкой на губах. Всегда большая редкость — видеть Шиына таким эмоциональным. И в этот раз это потому, что он горит желанием провести время с Сухо.       Сердце в груди Сухо делает кувырок. «Не надейся слишком сильно», — думает он. «Шиын просто хочет прокатиться на твоем дурацком байке». Теперь он ревнует к мотоциклу? Он так сильно влип, что это делает его тупым.       Сухо падает лицом обратно в подушку. Он проявит твердость. Он не позволит себе быть соблазненным, завороженным или иным образом плененным чарами Ён Шиына.       — Разбуди меня через шесть часов, и я отвезу тебя куда захочешь. — Он поднимает мизинец в воздух, голос звучит глухо из-за подушки. — Клянусь на мизинчиках.       Это максимум «твердости», на который он способен.       Шиын силой загибает мизинец Сухо обратно, а затем обхватывает его кулак обеими руками: — Пожалуйста, Сухо?       Этот жест настолько очарователен, что Сухо приходится вцепиться свободной рукой в простыни, чтобы не потерять почву под ногами. Ему не нужно смотреть на Шиына, чтобы знать: его глаза сияют так, будто в них поместились все звезды вселенной. И видеть эти глаза, чтобы это сработало, ему тоже не обязательно. Он сдается. Как и всегда.       Сухо вздыхает: — Куда едем?       — Куда угодно, — отвечает Шиын. — Просто поторапливайся и надень что-нибудь.       Как послушный мальчик, Сухо встает и начинает рыться в куче одежды на полу в поисках чего-то более-менее чистого. Он как раз принюхивается к сомнительной футболке, когда замечает отражение Шиына в ростовом зеркале у стены.       Глаза Шиына блестят, а розовый румянец на щеках еще не успел смениться привычным золотистым оттенком. Но Шиын смотрит не на лицо Сухо.       Он смотрит на его тело.       — Ты пялишься, — замечает Сухо. — Что? Думаешь, я похож на скульптуру Микеланджело? На ожившего Давида?       Сухо напрягает мышцы перед зеркалом. Выглядит он и правда неплохо. Врач разрешил ему ходить в зал трижды в неделю и бегать по утрам. Он всё еще чуть более поджарый, чем ему хотелось бы, но бицепсы наливаются приятно. Да и пресс вернулся, так что грех жаловаться.       Шиын не отводит взгляд.       — Мы поняли, ты красавчик, — говорит он с раздражением. — Ты можешь одеться когда-нибудь в этом году, пожалуйста?       Сухо замирает на полуслове: — Погоди, ты считаешь меня красавчиком?       Шиын откашливается.       — Разве не все так считают? Для тебя это великое откровение? — парирует он. — Ты мне сегодня реально действуешь на нервы.       Сухо расплывается в улыбке. Он близок к тому, чтобы захихикать, как школьница. Шиын считает его красавчиком.       — Хватит лыбиться, — говорит Шиын. — Вид у тебя дебильный.       Сухо наконец натягивает штаны, но не застегивает их сразу. Если Шиын может играть с его чувствами, то и Сухо может. В эту игру можно играть вдвоем. Взгляд Шиына резко перемещается на плакат с Человеком-пауком на стене. Он внезапно проявил к нему живейший интерес, хотя видел его уже, наверное, миллион раз.       «Оу, — думает Сухо, — это что-то новенькое».       — Знаешь, мне «Шиын из порно-снов» нравился больше, — говорит он, вскинув брови. — Он со мной поприятнее обходился. Сильно поприятнее.       Шиын фыркает: — Еще бы.       Но теперь он снова краснеет, и этот розовый цвет расползается по шее к самым кончикам ушей. Сухо гадает, как далеко он заходит под одежду.       Он резко отворачивается, чтобы натянуть футболку через голову и не дать Шиыну увидеть выражение своего лица. У него почти слюнки текут, когда в голову приходит ужасная мысль.       А что, если всё это — снова искусная игра, чтобы манипулировать Сухо? Да нет, не может быть... или может?       Он косится через плечо. Шиын всё еще изучает Питера Паркера с научным интересом Альберта Эйнштейна.       Сухо уже ни в чем не уверен, но он не позволит Шиыну бродить по ночному Сеулу в одиночку. Как только он одевается, они выходят тем же путем, каким Шиын вошел:       Через окно.