something in moonlight

      Сухо начинает поездку в спокойном темпе.       Сеул сегодня затих.       Они проносятся мимо нескольких девушек в праздничных платьях, спотыкающихся на выходе из бара, и мимо одинокого кота (не Красавчика), копающегося в мусорном баке в поисках еды. Улицы на удивление пустынны для буднего дня. Но луна высоко, бриз нежен, а огни города мерцают, словно акварель в призрачном осеннем тумане. Идеальное время для ночной поездки.       — Быстрее, — шепчет Шиын, и его дыхание обжигает ухо Сухо теплом.       Тот прибавляет скорость       — Еще быстрее! — снова говорит Шиын, и Сухо вздрагивает.       — Принято. — Он газует, и они летят по пустым дорогам. Обычно Шиын ругает Сухо за превышение: «Подумай о своей травме мозга», «Не будь таким безрассудным», «Ты что, хочешь нас обоих угробить?». В этот же раз Шиын заливается восторженным смехом, когда мотоцикл закладывает крутой вираж. Они проносятся по мостам, по шоссе, через тихие парки, и Сухо даже пытается обогнать ночной экспресс (они проигрывают с большим отрывом).       Когда они пересекают мост над рекой Хан, хватка Шиына на талии Сухо ослабевает, а затем он и вовсе отпускает его. Сухо оглядывается. Шиын расстегивает ремешок шлема под подбородком.       — Эй, не снимай шлем! — кричит Сухо сквозь свист ветра.       Но поздно, да Шиын всё равно не слушает. Он зажимает шлем между ног и медленно раскидывает руки, будто летит — совсем как в кино. Глаза закрыты. Щеки разрумянились. Подбородок вздернут к ночному небу.       Сухо готов поклясться, что солнце сейчас у него внутри. Он никогда не чувствовал такого тепла. Оно рождается в сердце и разливается к конечностям, по венам, до самых кончиков пальцев ног, заставляя его светиться изнутри. Сухо возвращается взглядом к дороге, но продолжает подсматривать за Шиыном в зеркало заднего вида. Тот выглядит умиротворенным. Свободным. Но главное — он полностью доверил свою безопасность Сухо. Сухо улыбается.       Спустя час поездки в голове Сухо наконец созревает цель. Он резко разворачивается перед закусочной с раменом и едет вверх по узкой улочке, застроенной темными торговыми центрами.       — Куда мы едем? — спрашивает Шиын. Шлем он всё-таки надел после недолгих уговоров.       — Увидишь.       Еще через пятнадцать минут запах бриза выдает сюрприз. Шиын поднимает голову и втягивает носом морскую соль, словно кот: — Пляж.       Они так и не добрались до пляжа, когда Сухо предлагал это в первый раз. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Сухо паркуется у крошечного круглосуточного магазина прямо у дороги. Вывеска «Open» всё еще мигает, хотя вокруг на мили ни души. Это кажется судьбоносным. Будто пляж ждал именно их.       — Давай выпьем, — говорит Шиын, его глаза лихорадочно блестят. В нем всё еще вибрирует эта маниакальная, нервная энергия, будто он только что сошел с американских горок и хочет еще и еще. Сухо, конечно, не против — такой возбужденный Шиын кажется ему очаровательным, — но это и его заставляет немного нервничать.       — Мне еще вести байк, — напоминает Сухо.       — Тогда я буду пить один, — заявляет тот.       Шиын еще несовершеннолетний, так что Сухо идет в магазин, покупает плед и упаковку пива. Вернувшись, они вместе спускаются к берегу. Лунного света как раз хватает, чтобы видеть дорогу. Вода темно-синяя, а бриз с волн — бодрящий. Как только Сухо находит сухое место на песке и расстилает плед, Шиын плюхается на него и тут же вскрывает банку.       Сухо в шоке. Обычно, когда они выпивают, Шиын следит за тем, чтобы не опьянеть. Он потягивает одну-две баночки и присматривает за Сухо, пока тот дурачится как пьяный шут.       — Не думаешь, что стоит притормозить? — спрашивает Сухо, пока Шиын сминает очередную банку на песке. Они просидели в тишине последние полчаса, прерываясь лишь на плеск волн и звуки глотков Шиына. В упаковке из шести банок осталось всего две, а он уже тянется за следующей.       — С чего бы это? — Щеки Шиына пылают. В глазах тот самый расфокусированный блеск, который Сухо видит в зеркале, когда шатается в туалет во время пьяных караоке-ночей Ённи.       — Ты пьян, — констатирует Сухо. Шиын одним пальцем поддевает кольцо на новой банке: — Вовсе нет.       С растрепанными ветром волосами и сонной улыбкой на губах Шиын выглядит так, будто только что вылез из постели. Или из чьей-то чужой постели. Щеки Сухо вспыхивают. Он всерьез подумывает окунуть голову в Желтое море для немедленного крещения. «Странные сны». Ну да.       — Ладно, может, я капельку пьян, — признает Шиын. — Но ты ведь позаботишься обо мне, да?       Если бы Сухо не знал его так хорошо, он бы поклясться мог, что уловил в этой фразе нотку горечи. Но Шиын уже запрокидывает голову и пьет, пьет, пьет так, будто завтра не наступит. Сухо хмурится: — Ты уверен, что ты в порядке, Шиын-а?       — Я? — Шиын вытирает рот тыльной стороной ладони. — Я в полном ажуре. А что такое?       Сухо хмыкает. «В полном ажуре». Шиын проводит с ним слишком много времени.       — Ну, ты залез в мою квартиру как Человек-паук в два часа ночи в учебный день, — перечисляет он. — А теперь ты в хлам и почему-то развязываешь мои шнурки.       Шиын замирает, его пальцы все еще копаются в узлах, а взгляд остается затуманенным. Тишина на пляже становится гуще, и Сухо терпеливо ждет, понимая, что за этим странным поведением скрывается что-то более серьезное, чем просто желание прокатиться с ветерком.       Шиын нехотя убирает руки.       Раньше Сухо думал, что Шиын будет тихим пьяницей, не сильно отличающимся от обычного себя, но эта версия Шиына наотрез отказывается сидеть смирно.       Он слегка раскачивается из стороны в сторону, или барабанит пальцами по банке пива, или пытается коснуться Сухо в странных местах. Сначала шнурки, а теперь он просовывает руку в рукав куртки Сухо, будто что-то там ищет.       — Тепло, — шепчет Шиын.       Его ладонь скользит обратно по предплечью Сухо, очерчивая запястье. Мозг Сухо коротит, перезагружается и снова выдает ошибку.       Неужели Шиын чувствует то же самое, когда Сухо виснет на нем? Смесь раздражения и смущения? И полное замешательство? (Что такого интересного Шиын нашел в его рукаве?) Шиын отпускает его запястье, но перед этим проводит пальцами по ладони Сухо. Легкие, дразнящие прикосновения заставляют его кожу покалывать.       «Я не буду отвлекаться, — твердо думает Сухо, — я не буду отвлекаться».       — Я знаю, что ты таскался за мной в школе последние несколько дней, — упрямо говорит Шиын.       Сухо выдыхает. Конечно, он знал. Так вот к чему было всё это странное поведение. Он выманил Сухо сюда, чтобы наорать на него там, где никто не услышит? Или утопить его в море от досады? Но ведь приехать к океану предложил Сухо, так что это вряд ли.       — Слушай, дело не в том, что я тебе не доверяю, доверяю, просто...       — Я не злюсь, — перебивает Шиын.       Сухо моргает: — Нет?       Шиын качает головой. Но от этого движения он теряет равновесие и наклоняется вбок, как Пизанская башня.       Сухо легко ловит его одной рукой, мягко придерживая за щеку. Не было ни задержки, ни раздумий — тело просто сработало само. Защита Шиына стала мышечной памятью — даже от таких мелочей, как риск уткнуться лицом в песок.       — Я не злюсь, и я скажу почему, — продолжает Шиын, не теряя нити разговора. — На меня снизошло озарение, когда я увидел, как ты ждешь меня у школьных ворот на днях.       Он делает паузу, чтобы отхлебнуть пива, но часть его проливается из уголка рта, стекая по руке Сухо. Сухо проводит большим пальцем по щеке Шиына.       Боже, как же он привязан к этому мальчишке. До безумия. Это его когда-нибудь погубит.       — И что за озарение? — спрашивает Сухо, пока Шиын не забыл, о чем вообще начал говорить.       — Ан Сухо — это Ан Сухо, а Ён Шиын — это Ён Шиын, — медленно и отчетливо произносит Шиын каждое слово.       Сухо ждет подвоха: — И это всё?       — Всё, — отвечает тот с довольным видом.       Сухо смеется: — Вау, ты прямо Америку открыл. Что еще ты выяснил? Небо голубое? Трава зеленая?       Пьяный Шиын — это нечто. Он точно входит в Топ-5 Лучших Шиынов Всех Времен по версии Сухо.       Шиын наконец садится прямо, всё еще раскачиваясь: — Я имею в виду, что мы — парадокс непреодолимой силы. Ты специально прикидываешься тупым или как?       Сухо приходится подавлять смех, рвущийся наружу. — Нет, я правда без понятия, что это значит.       Теперь Шиын дуется. Мило, мило, мило.       — Я не могу помешать тебе пытаться защитить меня. Это в твоей природе, и в моей тоже, — объясняет Шиын. — Ты — непреодолимая сила, а я — неподвижный объект. Мы будем продолжать этот танец, пока одного из нас не убьют.       Он смеется, но в этом смехе нет веселья. Это надломленный, жалкий звук — почти и не смех вовсе. Сухо замирает.       — Я не смог помешать Бомсоку уйти, — продолжает Шиын. — Не смог помешать ему причинить тебе боль. И я не могу остановить тебя сейчас.       Его взгляд застывает на далекой точке над водой, и Сухо знает: он вспоминает. Больничную койку, пиканье приборов, то, как Сухо с трудом учился ходить.       Сухо постоянно плакал, когда только пришел в себя. В основном когда был один, но иногда слезы текли и при Шиыне. Он ненавидел чувствовать себя слабым и беспомощным, запертым в теле, которое ему не подчинялось. Раньше Сухо крутил вертушки с закрытыми глазами. А потом Шиыну приходилось помогать ему чистить зубы, потому что он не мог поднять щетку, чтобы рука не дрожала.       Но ни в чем из этого не было вины Шиына. Сухо вышел на тот бой в ринге добровольно. И даже оглядываясь на всю перенесенную боль, он ни о чем не жалел. Напротив, Сухо чувствовал облегчение. Он бы не вынес, если бы на той койке лежал Шиын. Он бы убил Бомсока голыми руками. Без раздумий, без прощения, без искупления. Только кровь.       — Шиын-а, — осторожно говорит Сухо, — то, что случилось со мной... в этом не было твоей вины, ты ведь это знаешь?       Шиын молчит, его желваки гуляют под кожей.       — Это ты меня бил в том ринге? — спрашивает Сухо.       Они не говорят о той ночи. Но Сухо надоело молчать.       Шиын с грохотом ставит пятую банку пива, сминая металл с громким хрустом.       — Не надо, — говорит Шиын. Это его голос в стиле «Сухо, ты зашел слишком далеко». Его голос «Сухо, если ты не замолчишь, будут проблемы».       К несчастью для Шиына, Сухо обожает создавать проблемы.       — Ну так что, ты? Это простой вопрос, да или нет.       Шиын шумно выдыхает через нос.       — Всё не так просто. Не для меня. Не когда дело касается тебя, — говорит он. — Я должен был помешать тебе уйти из моей квартиры в тот день. Я мог найти тебя и...       — И что? — парирует Сухо. — Чтобы и тебе голову проломили? Какой в этом был бы толк?       Шиын вздрагивает, но он должен это услышать. Им обоим нужно перешагнуть через эту гору под названием «О Бомсок», чтобы жить дальше.       — Я слышал, что ты сделал с Уёном и остальными, — наступает Сухо. — Почему только тебе позволено делать что-то безрассудное и опасное? Ты считаешь, что ты не стоишь того, чтобы за тебя сражаться? В этом дело?       На глазах Шиына наворачиваются слезы. Он кусает дрожащую губу так сильно, что зубы оставляют красный след. Ответ очевиден.       Это лицо. Оно убивает Сухо каждый раз. Он готов поклясться, что оно запускает в нем какую-то первобытную реакцию. Он больше не Ан Сухо, он — пещерный человек. Единственное, что он знает — это защищать свое от любой опасности. Даже от него самого.       Раздражение выходит из Сухо, как воздух из сдутого шарика. Голос смягчается: — Шиын-а.       «Прости. Пей сколько хочешь. Только не плачь, пожалуйста». Сухо тянется к Шиыну.       — Нет, я не собираюсь... — он икает, уворачиваясь от протянутой руки Сухо. — ...я не могу пройти через это снова...       Шиын резко вскакивает, пошатывается и затем, что совсем уж странно... без единого слова направляется прямо в море.       — Очень зрело с твоей стороны! — кричит ему вслед Сухо. — Вместо взрослого разговора ты просто уходишь в океан!       Шиын уже бредет по воде, поднимая брызги.       — Эй! — Сухо вскакивает на ноги. — Я же пошутил!       Шиын игнорирует его и забредает глубже, штанины темнеют от воды до самых колен.       Сухо бросается в волны за ним. Его тут же начинает бить дрожь. Холодина собачья. Стужа пробирает до костей, ступни и ноги немеют.       — Вернись немедленно! Ты же простудишься.       Шиын наклоняется, плеская холодной водой в лицо, словно пытается отмыться. Когда он поднимает голову, Сухо не может понять — слезы это или струйки воды бегут по его щекам.       — Эй. А ну вернись. — Подражание Шиына глубокому, властному голосу Сухо выходит слабым и прерывистым. — Ты звучишь как мой отец. Ну, если бы мой отец вообще со мной разговаривал.       Он усмехается.       Сухо совсем не смешно. Он упирает руки в бока в истинно «отцовской» манере: — Хватит дурачиться, иди сюда. Я не буду повторять дважды.       С каких это пор Сухо стал голосом разума? Они полностью поменялись ролями.       — Нет, — просто говорит Шиын.       — «Нет»? — переспрашивает Сухо, впав в ступор. Кто этот парень? Сухо хочется одновременно и смеяться, и придушить его.       Сухо пытается схватить Шиына за руку, но этот мелкий бес оказывается проворным: он кружит вокруг, будто и не стоит по пояс в воде, пьяный в стельку.       — Не вздумай звонить мне, когда сляжешь с температурой. Я не приду, — предупреждает Сухо. — Ты слышишь?       Это наглая ложь. Он примчится с едой, салфетками и лекарствами. Он даже закинет одеяло в сушилку, чтобы оно было теплым и уютным, когда Шиын в него завернется. Они оба это знают.       Шиын невозмутимо указывает на воду: — Смотри, морская звезда.       Сухо вздыхает: — Если ты меня разыгрываешь...       — Клянусь, — его глаза комично расширяются. — Смотри.       Сухо смотрит. Океан такой темный, что он едва отличает свои ноги от воды, не говоря уже о какой-то там звезде.       Они будто плавают в чернилах.       Сухо оборачивается: — Эй...       Шиын срывается с места, как призовая лошадь из конюшни.       — Да ты издеваешься, — бормочет Сухо.       Шиын не из тех пьяных, что лезут обниматься. Он из тех, кто убегает.       И он, черт возьми, быстрый.       Шиын уже на полпути к берегу, когда Сухо выбирается из воды. Он несется прямиком к груде острых, скользких валунов, торчащих из прибоя, как копья. Идеальные орудия смерти для нетрезвого Шиына: один неверный шаг — и он расшибет себе голову.       Господи помилуй.       Сухо бросается вдогонку. А какой еще выбор?       Как раз когда Шиын собирается ступить на камни, Сухо хватает его за воротник свитера, дергая назад за шкирку, как нашкодившего котенка.       — Попался, — говорит Шиын с ангельской улыбкой. — Ты выиграл.       Этот паршивец даже не запыхался. В обычный день он и мили не пробежит, а тут внезапно стал звездой легкой атлетики. Сухо остается только издать недоверчивый, сбивчивый смешок. Невероятно. Трезвый Шиын будет в шоке, когда Сухо расскажет ему об этом утром.       — Больше никогда так не делай, лунатик, — тяжело дышит Сухо. — Нам пора возвращаться. Одежда насквозь мокрая.       — Ладно, — соглашается Шиын.       Он начинает маршировать впереди, но Сухо хватает его за руку, притягивая к себе, чтобы идти рядом.       — Не так быстро, Усейн Болт, — говорит Сухо. — Держи меня за руку. Я тебе не доверяю.       Шиын не протестует. Он не комментирует и этот шитый белыми нитками повод подержаться за руки. Солнце только начинает проглядывать над океаном. Оно похоже на массивный желтый яичный желток, разливающий мягкий оранжевый свет по темному небу. Вода настолько неподвижна, что Сухо кажется — по ней можно дойти до самого горизонта и дальше.       Шиын сжимает руку Сухо. У того голова идет кругом.       «Привет, меня зовут Ан Сухо, и я люблю долгие романтические прогулки по пляжу».       Рядом с ним Шиын шевелится и поднимает правую ногу. Он наклоняется, всё еще держа Сухо за руку, и вытягивает что-то из песка. Это хрупкая вещица, сделанная из чего-то похожего на цветочную бумагу для оригами и бамбук.       — Что это? — щурится Сухо.       — Это вертушка, — говорит он. — Наверное, какой-то ребенок выронил.       Шиын поднимает вертушку в воздух. Она проворачивается раз, другой, и бумажное колесо отваливается. Сухо ловит его прежде, чем ветер успеет унести, и отдает Шиыну.       Шиын смотрит на сломанную игрушку.       Сухо напрягается. Он не знает, собирается ли Шиын убежать, разрыдаться или снова начать развязывать его шнурки. Случиться может что угодно.       — Я куплю тебе новую, — говорит он на опережение. — Получше этой.       Но Шиын лишь качает головой: — Я могу починить её.       Шиын отпускает руку Сухо и принимается за работу. При ближайшем рассмотрении оказывается, что наложенные друг на друга кусочки бумаги соскочили со штырька, который удерживает колесо. Процедура простая, но Сухо странным образом заворожен быстрыми, ловкими движениями рук Шиына.       Его руки не созданы для драк. У него тонкие длинные пальцы, созданные для клавиш пианино или кисти художника. И всё же его костяшки разбиты после последней драки, а синяки сменили цвет с пурпурного на уродливый желто-зеленый.       У Сухо ноет в груди.       — Я починю её, и всё будет хорошо, — шепчет Шиын. — Всё будет так, как было раньше.       Ему удалось вернуть штырек в ось, и теперь он разглаживает загнутые края бумаги кончиками пальцев. У него этот застывший взгляд — такой бывает, когда он решает особо трудную задачу и витает мыслями за миллион миль отсюда.       — Не волнуйся. — Шиын смотрит на Сухо. — Это не будет ложью, если я сделаю это правдой. Тебе просто нужно немного подождать.       Ложь? Сухо смотрит на него, ничего не понимая. Шиын снова переключается на вертушку, его пальцы судорожно разглаживают невидимые складки. Это не похоже на случайный бред пьяного. Шиын выглядит по-настоящему встревоженным.       — Но я боюсь, что ты меня возненавидишь, Сухо. — В его голосе внезапно слышится уязвимость, обнаженная и острая, как шея, ждущая удара клинка.       Это сбивает Сухо с толку. Речь явно не о дурацкой игрушке.       — В чем дело, Шиын? — Сухо протягивает руку и тепло проводит по его затылку. — Скажи мне, что происходит. Я не расстроюсь.       Шиын качает головой.       — Это из-за того, что случилось на днях? — настаивает Сухо. — Из-за тех парней, что порезали тебе лицо?       Шиын продолжает возиться с вертушкой. Он вздыхает.       — Я не могу заставить тебя рассказать, — говорит Сухо. — Но я хочу, чтобы ты знал: в этом мире нет ничего, что ты мог бы сделать или сказать, за что я бы тебя возненавидел, Шиын-а.       Шиын сглатывает: — Совсем ничего?       — Ничего, — твердо отвечает Сухо. Шиын приоткрывает рот, будто собирается что-то сказать. Сухо ждет, затаив дыхание.       — Разве это не то, что называют нездоровой созависимостью? — спрашивает Шиын, вскинув брови.       — Вероятно. — Сухо закрывает глаза.       Неужели между ними всегда так и будет? Быстрые взгляды украдкой, недо-признания, общие секреты и почти-прикосновения.       Почти, почти, почти. Сухо от этого уже тошно.       Шиын поднимает починенную вертушку. Предрассветный свет играет на блестящей мишуре бумаги оригами, золотя края, пока она кружится на ветру. Шиын улыбается.       «Этого достаточно, — думает Сухо. — Должно быть достаточно».       Они снова трогаются в путь. Рассвет наконец наступил, и облака стали нежно-розовыми, как сахарная вата.       — В буддизме вертушка символизирует цикл реинкарнации, — говорит Шиын, не отрывая глаз от крутящейся игрушки. — Жизнь, смерть, перерождение и снова по кругу. Крутится снова и снова, вечно, пока не вырвешься из цикла и не достигнешь Нирваны.       Пьяный Шиын — как луковица. В нем столько слоев. И большинство из них вызывают тревогу.       — С чего это вдруг такие лекции? — Сухо издает смешок. — У нас начался урок, профессор Ён?       Шиын краснеет.       — Я просто думал вслух, — он бросает на Сухо быстрый взгляд через плечо. — Я тебя утомил?       — Нет, я слушаю, — улыбается тот. — Продолжай.       «Этого достаточно, — снова думает он. — Этого достаточно».       Шиын откашливается. Улыбка Сухо становится еще шире. Шиыну только костюма с галстуком и очков не хватает для полного образа.       — Некоторые думают, что нирвана — это рай, но это не совсем так. Нирвана буквально означает «задуть» или «потушить». — Шиын прижимает кончик пальца к вертушке, не давая ей вращаться. — Цель в том, чтобы погасить все желания. Ни голода, ни жажды, ни боли, ни жадности, ни любви, ни секса.       Сухо кажется, что он никогда не слышал, чтобы губы Шиына произносили слова «любовь» или «секс». Он чувствует себя незрелым двенадцатилетним подростком, у которого пубертат начался по второму кругу.       — Никаких привязанностей ни к чему и ни к кому, — продолжает Шиын тем же тихим, ровным тоном. — Это и есть истинный рай. По мнению буддистов.       Он отпускает вертушку, и ветер снова подхватывает её. Они идут так близко, что соприкасаются плечами, бедрами и ступнями. Это неудобно, но никто из них не отстраняется.       — Звучит отстойно, — говорит Сухо. — Без обид для буддистов.       — Не знаю, мне всегда нравилась эта идея, — произносит он дрожащим голосом. — Раньше я думал, что было бы облегчением не хотеть вообще ничего — быть ничем.       Руки Шиына тоже дрожат. Должно быть, он замерз. Сухо придвигается ближе, надеясь, что Шиын впитает часть его тепла. Ему хочется сказать, что мир без Ён Шиына был бы не просто скучным — он был бы совершенно бессмысленным. Но он чувствует, что Шиын хочет сказать что-то еще, поэтому пока Сухо просто пытается его согреть.       Шиын втягивает воздух.       — Я думал, что забвение — это то, чего я хочу, но это лишь потому, что я не знал, что значит по-настоящему желать чего-то. Хотеть чего-то так сильно, что лучше умереть, чем остаться без этого. — Он останавливается и смотрит Сухо прямо в глаза. — До этого момента. До тебя, Сухо.       Сухо открывает рот, но ни звука не выходит. В голове — сплошной белый шум.       — Даже если бы мы встречались в тысяче жизней, этого было бы мало, — говорит Шиын. — Я бы каждый раз выбирал тебя вместо рая.       Сухо смотрит на него, лишившись дара речи. Шиын смотрит в ответ. Когда в тот день в классе Сухо опрокинул пенал Шиына, его взгляд зацепился за лицо этого яростного, прекрасного мальчишки. Казалось, его глаза обладали собственным магнитным притяжением, точно так же, как и сейчас. Сухо почувствовал что-то странное тогда, в самом начале. Он думал, что это любопытство или, может, ирония. Но это не было ни тем, ни другим.       Это было узнавание.       «Я тебя знаю» или, может быть, «ты знаешь меня».       «Мы всегда знали друг друга».       Вот и всё. Словно смотришь в дуло миллиона жизней, спрессованных в одну наносекунду.       — Сухо-я, — Шиын толкает его плечом.       Имя Сухо звучит как музыка, когда его произносит Шиын.       Он вздрагивает: — Да? — Ты пялишься, — говорит тот. — Пожалуйста, скажи что-нибудь.       Шиын смотрит на него из-под ресниц — нерешительно, со страхом.       Говорить больше нечего. Да он никогда и не был силен в словах. Сухо берет лицо Шиына в ладони и целует его. Мир исчезает. Он больше не слышит ни волн, ни криков чаек над головой. Все его чувства сузились до этого мгновения: мягкое давление губ Шиына, едва уловимый аромат его цитрусового шампуня, смешанный с морскими брызгами, вкус дешевого пива на его губах и частое вздымание его груди, прижатой к его собственной.       Но Шиын не шевелится. Он застыл, одеревенев под руками Сухо.       Неужели Сухо его неправильно понял? Шиын не отвечает на его чувства. Ему, должно быть, противно. Он больше не захочет быть даже другом Сухо, не говоря уже о чем-то большем.       Он начинает отстраняться: — Шиын, я…       Шиын вцепляется в его куртку, его взгляд полон решимости. Глаза Сухо расширяются. Неужели его сейчас ударят? Не слишком ли это жестоко?       — Погоди, прости, пожалуйста, просто…       Шиын притягивает его обратно, впиваясь в губы Сухо своими. «Только не по лицу», — думает тот. Рот Шиына движется неумело, неловко и неопытно. Его так колотит, что он хватается за Сухо, чтобы не упасть. Шиын нервничает. Сердце Сухо гремит в груди. Он обхватывает ладонью затылок Шиына, чтобы притянуть его ближе, проводя большим пальцем по его часто бьющемуся пульсу, пока их губы движутся в унисон.       «Я здесь», — говорит это касание. — «Только я и ты. Как и всегда».       По мере того как Шиын обретает уверенность, его мягкие, робкие поцелуи становятся всё более жадными и отчаянными. Шиын слизывает влагу с его губ, и Сухо приоткрывает рот, чувствуя вкус пива и соленой воды на его языке.       — Мы можем сесть? — шепчет Шиын между поцелуями. — Кажется, я сейчас упаду.       — Ладно, давай сядем, — смеется Сухо и целует его в щеку, прежде чем они опускаются на песок.       Каким-то образом получается так, что Шиын оказывается у Сухо на коленях, обхватив его ногами за талию. В этой позе Шиын нависает над ним, его зрачки расширены, будто Сухо — единственное, что он видит. Их губы снова встречаются — мягко, исследуя друг друга.       Сухо целовался и раньше. В основном с девчонками, но было и несколько парней. Но так он не чувствовал себя никогда. Везде, где Шиын касается его, Сухо кажется, будто он создается заново. Словно Шиын вылепливает его само существование, пока его руки скользят по плечам, широкой груди, мышцам пресса и ямкам над бедрами.       Шиын отстраняется, тяжело дыша, его взгляд мечется по лицу Сухо. Щеки горят, волосы растрепаны от пальцев Сухо.       — Что мне делать? — спрашивает он.       — Хм? — Сухо слишком отвлечен. Рот Шиына розовый и припухший от поцелуев. Он не может перестать на него смотреть.       — В твоих снах, — застенчиво говорит Шиын, — что именно я делаю?       Брови Сухо взлетают вверх. Губы Шиына сжимаются в тонкую, дрожащую линию. Он выглядит как солдат в окопе, пытающийся набраться храбрости перед настоящим боем. Сухо взрывается хохотом. И это не просто смешок. Это громкий, наглый хохот, который эхом разносится по пляжу.       — Ты закончил? — ворчит Шиын.       — Прости… просто, зачем ты спрашиваешь об этом, если сам дрожишь как осиновый лист? — говорит он. — У тебя вид как у покойника.       Шиын сжимает в кулаках ткань футболки Сухо.       — Я… — выдавливает он. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Хочу, чтобы ты был счастлив.       Искренность в его глазах настолько сахарно-сладкая, что Сухо хочется его съесть. И, возможно, он так и сделает.       — Мне хорошо, — его улыбка сияет. — И я счастлив. По-настоящему счастлив. — Сухо наклоняется и целует Шиына в нос. Тот краснеет еще гуще. — Нам не нужно торопиться с этим, — добавляет он. — У нас впереди вечность.       — Вечность, — повторяет Шиын. Его длинные ресницы часто трепещут, как крылья бабочки перед взлетом. Он смотрит на Сухо со смесью благоговения и полного замешательства.       — И к твоему сведению: в тех снах я делаю с тобой гораздо больше вещей, чем ты со мной, — ухмыляется Сухо.       Лицо Шиына из розового становится алым: — Эй! — Сухо наклоняется и проводит губами по челюсти Шиына в обжигающем, нежном прикосновении. — Мне снилось, как я целую тебя здесь.       Шиын ахает и крепче вцепляется в его футболку. Сухо оставляет дорожку из медленных, долгих поцелуев на шее Шиына, заставляя того извиваться: — И здесь, и здесь, — Сухо оттягивает ворот свитера Шиына и целует его ключицу. — И здесь.       Шиын вздрагивает, выгибаясь навстречу его ласке. Сухо довольно мычит, найдя чувствительное место. Он сосредотачивает всё внимание на ключице Шиына, слизывая и целуя, прикусывая мягкую кожу до синяков, а затем снова целуя.       Шиын издает всевозможные новые, интересные звуки, которых Сухо раньше не слышал. Сладкие вздохи, приглушенные стоны и прерывистое дыхание, которое он пытается скрыть, кусая себя за щеку изнутри. Сухо понемногу теряет голову.       — Сухо, — голос Шиына звучит сбивчиво и рассеянно, когда он тянет его обратно к себе. — Иди сюда. Поцелуй меня.       Сухо подчиняется. А какой еще выбор? Он снова возвращается к лицу Шиына и целует его снова, и снова, и снова.       На обратном пути Сухо соблюдает все правила дорожного движения.       Его мысли несутся вскачь. Они теперь встречаются? Стоит ли поцеловать Шиына на ночь? Ведь так и положено делать, верно? Ну, технически уже утро. Стоит ли поцеловать его для «доброго утра»? Он хочет. Но что, если Шиын не хочет? Должен ли он спросить?       Сухо паркуется перед домом Шиына. Ладони вспотели. Он вытирает их о джинсы, но те тоже мокрые, так что становится только хуже.       Шиын слезает с байка и отдает Сухо шлем.       — Езжай осторожно, — говорит он без лишних вступлений.       Ну конечно. В стиле Ён Шиына — всё как обычно. Эта мысль заставляет Сухо улыбнуться.       — Обязательно, — отвечает он. — Постарайся отдохнуть.       «Ну вот и всё», — думает Сухо и поворачивается, чтобы сесть на байк.       Руки Шиына обхватывают его талию. Он вжимается в него так, будто хочет раздробить их кости и сварить из них общий суп «Сухо-Шиын».       Когда Сухо пытается развернуться, Шиын вцепляется в него еще крепче.       Сердце Сухо екает.       — Ты в порядке? — спрашивает он, накрывая ладонью руки Шиына, сцепленные у него на животе.       — Я буду скучать, — шепчет Шиын ему в спину. — Вот и всё.       Сухо резко поворачивается к нему, его лицо расплывается в улыбке.       — Скучать? По мне? — Он берет лицо Шиына в ладони. — Что же я такого сделал в прошлой жизни, чтобы заслужить это, а? Может, мне просто остаться с тобой навсегда?       Он ожидает, что Шиын смутится, но его взгляд непоколебим. В его выражении лица нет ни тени смеха или неловкости.       — Может, так и сделаем? — Руки Шиына всё еще крепко обнимают Сухо за талию, он вскидывает подбородок, чтобы смотреть ему прямо в глаза.       Сухо заикается: — Э?       — Останемся навсегда, вот так, — произносит Шиын низким, мягким голосом. — Сделаем так?       У Сухо всё переворачивается в животе.       Может, дело в предрассветном свете, который ложится на его кожу золотистым нимбом. Или эти красивые глаза окончательно превратили мозг Сухо в кашу. Но Шиын кажется реальным лишь наполовину — как мираж или фантом, который может раствориться облаком дыма в любой момент.       Сон это или явь? Воспоминание или видение?       От этого Сухо хочется вцепиться в него со всей силы.       Но мгновение уже промелькнуло. Шиын убирает руки Сухо со своего лица.       — Я пойду первым, — говорит он, отворачиваясь. — Пока, Сухо.       Сухо смотрит ему вслед.       В этом моменте нет ничего необычного или странного, но он не сводит глаз с Шиына, боясь даже моргнуть.       Шиын медленно идет по дорожке, как и всегда, и проходит под деревом у входной двери — тоже как всегда.       — Шиын-а? — зовет Сухо.       Тот оборачивается. Они смотрят друг на друга через дорогу. Сухо, стоящий в лучах раннего солнца. Шиын, стоящий в зыбких тенях дерева.       — До завтра, — говорит Сухо.       Ветерок ерошит мягкие пряди волос у лица Шиына, и на мгновение Сухо охватывает ужас, что тот и правда исчезнет.       Сухо ведет себя нелепо. Он просто не выспался и слишком счастлив. Вот и всё.       Шиын улыбается и машет рукой: — До завтра.