something in moonlight

      Как только машина скорой помощи въезжает на парковку больницы, носилки Шиына окружает рой врачей и медсестер. Всё превращается в мешанину из белых халатов и хирургических костюмов; в глаза Шиыну светят маленькими фонариками, и все говорят одновременно:       — ...черепно-мозговая травма... КТ... ставьте капельницу... еще раз проверьте показатели... давление падает... готовьте операционную...       Когда Сухо был в коме, ему снились именно такие кошмары.       Шиын убегает от Ёнбина, Уёна и Бомсока.       Они избивают его до крови, и Шиын кричит, моля о помощи.       Как бы сильно или быстро Сухо ни бежал, он никогда не успевал вовремя, и...       Шиын всегда умирал в конце.       Сухо слепо тянется к своей руке, щипая кожу до тех пор, пока она не скручивается и не покрывается синяками.       Это должен быть сон.       К счастью, он успевает в последний раз мельком увидеть лицо Шиына, прежде чем носилки укатывают прочь.       Половина лица залита кровью, словно маской. Она в волосах, на шее, на всём худи, но сам он выглядит умиротворенным. Как Спящая Красавица в своем замке из шипов или Белоснежка в стеклянном гробу.       Мне кажется, что-то не так.       Мне страшно.       Прости.       Сухо щипает руку еще сильнее.       Боль мгновенная. Резкая.       Это не сон.       Он стоит, и невидимая нить, соединяющая его сердце с сердцем Шиына, натягивается, сдавливая легкие и трахею так, что невозможно дышать. Каждая кость, каждая мышца в теле Сухо кричит ему: сделай что-нибудь, исправь это, защити его, — но он не может.       Он не может повернуть время в спять, не может исцелить его или разбудить поцелуем, как прекрасный принц.       Сухо совершенно, абсолютно бесполезен.       Пол уходит из-под ног.       Шиын ранен.       И всё, что он может — это смотреть.       Мимо проходит медсестра, толкая монитор к вихрю врачей вокруг носилок. На бейдже у нее на шее написано имя: Ким Хевон.       Не думая, Сухо хватает ее за локоть: — Простите, мисс...       Ее глаза расширяются.       Должно быть, Сухо выглядит ужасно. Его белая форма забрызгана кровью.       — Меня зовут Сухо. Ан Сухо. Если Шиыну что-нибудь понадобится, — говорит он хриплым, отчаянным голосом, — например... например, трансплантация или что-то еще, я могу отдать ему всё. Сердце, легкие, руки, ноги. Можете забирать всё, я даю разрешение.       Медсестра моргает: — Ох, милый...       Может быть, она собирается сказать: «Это ты сотворил такое с Шиыном» или «Теперь ты уже ничего не сможешь сделать», как в его кошмарах, поэтому Сухо продолжает, почти в бреду: — У нас одинаковая группа крови. Вы можете провести тесты, я подпишу любые бумаги, всё, что нужно. Пожалуйста, просто... — Он делает судорожный вдох, слезы обжигают глаза. — Спасите его. Я умоляю вас. Шиын и правда может умереть.       Сухо не может дышать.       Медсестра, кажется, не находит слов. Может, она не понимает. Ему больше нечего ей предложить — ничего, кроме своего тела, — и Сухо опускается на колени.       Он склоняет голову до самого пола в глубоком поклоне, касаясь лбом холодного кафеля.       — Пожалуйста, — шепчет он, — он — всё, что у меня есть.       Как только эти слова срываются с его губ, Сухо понимает, что это правда.       Ён Шиын — начало и конец всего.       Без него у него нет ничего.       Горе — это черная волна, и Сухо тонет в ней.       Он не может дышать...       На его плечо ложится рука, твердая и успокаивающая.       — Сухо-сси, — говорит медсестра Ким, — подними голову.       Сухо поднимает голову. Слезы падают на пол. Кап-кап.       — Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы спасти твоего... — Она всматривается в его лицо, нахмурив брови, и останавливается на слове: — Твоего друга. У нас здесь одни из лучших специалистов в стране, так что он в надежных руках.       Сухо кивает, едва осознавая слова. Голова идет кругом.       — Что мне делать? — шепчет он. — Скажите мне, что делать. Я не знаю.       Сухо — дрейфующий в море корабль без капитана. Луна без солнца. Страж, которому нечего охранять.       Глаза медсестры Ким блестят.       — Жди здесь, — говорит она. — Это твоя работа. Шиыну нужно, чтобы ты ждал и был сильным ради него. Ты сможешь?       Это моя работа, — думает он в бреду. — Шиыну нужно, чтобы я ждал и был сильным.       Он снова кивает и говорит: — Да. Я смогу.       Словно в тумане, Сухо встает и, пошатываясь, идет в зал ожидания. Он падает в кресло, ближайшее к дверям реанимации. Он будет стоять на посту прямо здесь. Сухо сможет. Он будет ждать, потому что он нужен Шиыну.       Медсестра Ким колеблется, ее горло сжимается, будто она хочет сказать что-то еще. Затем она делает вдох и продолжает толкать монитор по коридору.       — Извините? — зовет Сухо надломленным голосом.       Она оборачивается: — Да?       — Шиын... — больно даже просто произносить его имя. — Он сказал, что ему страшно. Вы останетесь с ним?       Сухо помнит, как Шиын сжимал его пальцы. Он пытался удержаться, но его рука ускользнула, как песок. Что-то внутри Сухо снова рушится.       — Конечно, — говорит медсестра Ким. — Я не отойду от него ни на шаг.       Она уходит.       Сухо провожает ее взглядом.       А затем начинает молиться.       Он никогда не делал этого раньше. Даже в шутку, когда подруги бабушки водили его в церковь в детстве. Но сегодня Сухо молится всему, что может его слышать.       Будде. Иисусу. Вселенной с большой буквы. Даже старым богам — тем, что исполняют желания и обитают в лесах и горах, как в сказках, которые бабушка рассказывала ему на ночь.       Спаси его. Спаси его. Спаси его.       Я сделаю что угодно. Отдам что угодно. Продам душу. Только спаси его.       Проходят часы.       Сухо встает миллион раз, чтобы спросить на стойке регистрации, всё ли с Шиыном в порядке.       Новостей нет.       Всё еще на операции.       Он меряет шагами зал ожидания, туда-сюда, туда-сюда.       Спустя пять долгих часов двери реанимации распахиваются, и выходит врач. Это пожилой мужчина с волосами цвета соли с перцем и глубокими морщинами вокруг рта.       Сухо задерживает дыхание. Через зал ожидания уже прошли несколько врачей, но ни один из них не был врачом Шиына.       Доктор обводит взглядом толпу родственников. Здесь и другие школьники — кто-то с пакетами льда и на костылях, другие привалились к плечам родителей с полузакрытыми глазами в ожидании такси.       И тут врач встречается взглядом с Сухо.       Бабушка прижимает руку к груди. Будто тоже пытается нащупать сердцебиение.       — Бабушка? — тревожно спрашивает Сухо. — С Шиыном всё будет хорошо. Ему просто нужно отдохнуть. Он скоро очнется, вот увидишь. — Его собственный голос звучит уставшим и лихорадочным даже для него самого.       — Ох, — тихо произносит она, почти про себя. — Бедные вы мальчики.       Сухо отводит взгляд.       Шиын не просыпается.       Врачи не знают почему.       Три дня и три ночи Сухо остается с Шиыном. Он не спит, не ест и не пьет. Он сидит и ждет.       Он смутно помнит, как видел Ённи. Свою бабушку. Медсестру Ким. Врачи то заходят в палату, то выходят. Заходят полицейские, чтобы расспросить его о том, что случилось на мосту.       Сухо не помнит, что он им отвечал, но в участок его не вызывают.       В какой-то момент на второй день бабушка говорит ему принять душ. «Ты весь в крови, Сухо-я. Шиын не захотел бы видеть тебя таким».       Это правда. Это может его напугать. Сухо не может поехать домой — он не хочет пропустить момент, когда Шиын очнется, — поэтому он идет в ванную при палате и включает горячую воду до тех пор, пока она не начинает обжигать.       Его кожа становится пунцово-красной.       Он знает, что должно быть больно, но ничего не чувствует.       Солнце встает и садится.       Лунный свет бликует в окне.       Сухо сидит.       И ждет.       Бабушка и Ённи дежурят по очереди.       — Мы не хотим, чтобы ты был один, — говорит ему Ённи.       Это глупость.       — Я не один, — отвечает Сухо с улыбкой. — Я с Шиыном.       Шиын молчит.       Сухо заполняет тишину рассказами об их днях в Пёксане.       В этом плане мало что изменилось: Шиын — слушатель, а Сухо — рассказчик.       Утром четвертого дня Сухо начинает нервничать.       — Почему он еще не очнулся? — спрашивает он доктора Чхве.       — Мы всё еще проводим тесты, — отвечает доктор Чхве.       Тесты, тесты, тесты.       Внутри закипает эмоция, заставляя Сухо сжать кулаки. Он не может дать этому чувству название. Сухо не плакал с первого дня. Его тело онемело. Ему нужно что-то делать.       Пока Ённи сидит с Шиыном, он садится на свой мотоцикл и едет к нему в квартиру.       Это недалеко от больницы. Семь минут езды.       Если Шиын очнется, пока его нет, он выжмет газ и вернется максимум за три минуты.       Он использует запасной ключ под ковриком, чтобы войти.       В квартире тихо, как в склепе.       Сухо старается ни на что не смотреть слишком пристально, пока идет в комнату Шиына.       Старается вообще ничего не чувствовать.       Он был здесь миллион раз. Ему и смотреть-то незачем.       Он находит рюкзак Шиына рядом с письменным столом и вынимает учебники и тетради.       Сухо складывает свои вещи аккуратной стопкой на столе, затем идет к шкафу.       Он снимает с вешалок пару футболок, джинсы и спортивные штаны и не спеша складывает их, чтобы они поместились в рюкзак. Шиын любит порядок. Он расстроится, если Сухо помнет вещи.       Он также кладет в рюкзак ноутбук Шиына, зарядку и пару художественных книг. Все туалетные принадлежности Шиына отправляются в пластиковый пакет с кухни, чтобы ничего не пролилось.       Сухо закидывает сумку на плечо. Он уже почти вышел, когда замечает это.       Розовая вспышка в углу глаза. Он инстинктивно поворачивается. Насколько он помнил, у Шиына не было ничего розового.       Там, затиснутая между матрасом и изголовьем кровати, словно ловец снов, лежит розовая подушка-кролик Сухо.       Сухо думал, что потерял ее после комы. Но она всё это время была здесь.       Он смотрит на нее.       Ему кажется, что он падает.       Вниз, вниз, вниз.       Та самая эмоция снова поднимается на поверхность, прорывая тихие воды сердца Сухо, как торпеда.       Сухо не помнит, как пересек комнату или как достал подушку из-за матраса.       Он проводит пальцами по кроличьим ушкам.       Он ни о чем конкретном не думает, пока еще нет, но он чувствует, как воображаемая рука в его мозгу тянется к раскаленной плите.       Перед глазами вспыхивает окровавленное лицо Шиына. «Мне страшно».       И тогда впервые с того момента, как Шиына положили в больницу, перед блондином, словно слепящий знак «стоп», возникает лицо: Ки Тэ.       Дыхание учащается.       Сухо кладет подушку-кролика на место, разворачивается и уходит.       — Это что? — спрашивает Ённи.       Ее лицо осунулось и выражает испуг, а глаза покраснели от слез. Она смотрит на Сухо так с самого первого дня, хотя он и просил ее не волноваться.       — Это рюкзак Шиына, — отвечает он, скидывая лямку с плеча и ставя сумку рядом с больничной койкой. — Я заскочил к нему, взял одежду и книги, чтобы он почитал, когда проснется.       Он плюхается в кресло рядом с кроватью.       Ённи не отвечает.       — Еще я принес его ноутбук, сможем смотреть кино, но он, скорее всего, сразу захочет проверить свои оценки или типа того, — Сухо нежно усмехается. — Ты же знаешь, какой он.       Ённи пристально смотрит на него, ее подбородок дрожит. Он ненавидит этот взгляд. Будто наступает конец света и небо рушится. Мир не может закончиться, а значит, и не закончится. Шиын скоро проснется.       Ки Тэ в мыслях Сухо сверлит его взглядом. Гребаный гей.       — Еще я купил кучу снеков в круглосуточном, — добавляет Сухо непринужденным тоном, поднимая пачку крекеров. — Он такие любит.       Ённи продолжает смотреть.       Сухо отводит взгляд и копается в пластиковом пакете, его кадык дергается.       — Как думаешь, стоило купить сладкие? — спрашивает он. — Шиын иногда ест и те, и другие.       Глупо. Нужно было брать и те, и те, пока он был в магазине. А что если Шиыну захочется именно их? Придется снова его оставлять.       Сухо моргает, и в мимолетном пятне темноты Китхэ наклоняет голову.  Членосос.       Тишина в палате Шиына оглушительна. Единственное, что слышит Сухо — это мерный писк монитора сердечного ритма.       — Ты вообще спал? — спрашивает Ённи.       Сухо качает головой.       — Я не устал.       Он бодр как никогда. Когда Шиын проснется, он позовет Сухо. Он должен быть рядом в этот момент.       — Тебе стоит поехать домой и немного отдохнуть, — тихо говорит Ённи. — Проверь, заряжен ли телефон. Я позвоню тебе, если что-то изменится.       Если что-то изменится.              — Я же сказал, со мной всё в порядке, — снова легко бросает он.       С Сухо всё хорошо.       Потому что Шиын скоро проснется.       Глаза Ки Тэ становятся черными. Насекомьими. Хищными.       — Сухо, — говорит она, — ты меня пугаешь.       Сухо ее не слышит. Не совсем. Чего тут пугаться?       Он пододвигает кресло вплотную к кровати, настолько близко, насколько возможно, и берет руку Шиына в свою. Она холодная. Он немного растирает ее ладонями, чтобы согреть. Наверное, стоило привезти одеяло из дома Шиына тоже. Оно бы ему понравилось больше, чем эти тонкие больничные простыни.       — Сухо.       Он осторожно кладет руку Шиына обратно на одеяло.       — Я знаю, о чем ты думаешь, Ённи, — говорит Сухо приглушенным голосом. — Я не в неадеквате и я не сошел с ума.       — Я этого не говорила, — отвечает Ённи, но ее голос звучит так, будто она пытается успокоить дикого зверя. — Я думаю, ты просто устал и скучаешь по нему. Тебе нужно поспать.       Колючее раздражение прошивает позвоночник Сухо.       — Не говори мне, что мне нужно! — огрызается он. — Ты понятия не имеешь...       Ённи отшатывается от выражения лица Сухо, сжимаясь.       Китхэ всё еще наблюдает.       Сухо вцепляется в край кровати, чтобы прийти в себя.       — Если бы Шиын ушел... — говорит он ровным тоном, — я бы это почувствовал. — Сухо кладет руку на сердце, сжимая ткань футболки под пальцами. — Но я всё еще чувствую его здесь, Ённи.       Это правда.       Сухо всё еще чувствует Шиына.       Ённи замолкает и отворачивается, часто моргая.              — Он просто спит, — твердо говорит Сухо. — Он скоро проснется. Вот увидишь.       Губы Ки Тэ расплываются в зловещей ухмылке.       Он улыбается до ушей.