Цена прощения

Прошло несколько дней с того разговора с Сюдзи, и Фуюки постепенно втянулся в рутину семьи Ямагата. Уроки, формальные обеды, редкие моменты одиночества — всё это казалось почти терпимым, особенно когда Сюдзи был рядом. Но в один момент всё изменилось. Фуюки проснулся посреди ночи, весь в поту. Тело горело, словно в лихорадке, а в воздухе витал густой, приторно-сладкий аромат — бархатцы, усиленные в разы. Его собственные феромоны. Он инстинктивно сжал бёдра и почувствовал липкую влагу между ног. Смазка. Сердце заколотилось в панике. Это было у него впервые. Учителя рассказывали ему о циклах — о биологической реальности, которая раньше казалась ему мифом, или, по крайней мере, проблемой, коснувшейся кого угодно, но не его. Но теория казалась далёкой и абстрактной. Теперь тело предавало его: жар пульсировал внизу живота, разум затуманивался, а феромоны словно молили о помощи, кричали о его состоянии на весь дом. Фуюки не знал, что делать. Запереться? Позвать кого-то? Он свернулся калачиком на кровати, пытаясь игнорировать нарастающее возбуждение, но это только усугубляло ситуацию. Паника усиливалась с каждой секундой, превращая его в заложника собственного организма, которому он не мог ни приказывать, ни доверять. Утром он едва встал. Комната пропиталась его запахом, и Фуюки чувствовал себя уязвимым, обнажённым. Он натянул самую свободную одежду, надеясь, что она хоть как-то скроет признаки недомогания, но каждый шаг отзывался пульсацией в теле. Уроки были последним, о чём он думал, — ему хотелось просто выжить этот день. Тишину комнаты нарушил стук в дверь. Фуюки замер, надеясь, что это галлюцинация. — Фуюки? Это Сюдзи. Я принёс завтрак. Ты не выходил сегодня. Дверь приоткрылась, и Сюдзи вошёл с подносом в руках. Он ничего не подозревал — просто хотел проверить, как дела у подопечного после недавних стрессов. Но как только он переступил порог, его ноздри расширились. Аромат сладких бархатцев ударил в нос, густой и манящий. Течка. Сюдзи замер на месте. Альфийские инстинкты взвыли внутри: защитить, утешить, обладать. Его тело отреагировало мгновенно — мышцы напряглись, феромоны кофе усилились, но он сжал челюсти, борясь с порывом. Он заметил дрожь в руках Фуюки, его бледное лицо, которое казалось еще более юным. «Боже, как же не вовремя», — пронеслось у него в голове. Фуюки был напуган и явно не готов к изменениям в теле, ему наверняка нужна поддержка. Сюдзи поставил поднос на стол и сделал шаг назад, чтобы не вторгаться в личное пространство. Он почувствовал, как капля пота стекает по спине под строгим пиджаком слуги. — Фуюки… это твоя первая течка? — спросил он тихо, стараясь звучать спокойно. Его голос был ровным, но Фуюки заметил лёгкую хрипотцу. Фуюки кивнул, не поднимая глаз. Слёзы жгли веки — стыд и страх смешались в комок в горле. — Я… я не знаю, что делать. Всё так… странно. И страшно. Сюдзи кивнул, заставляя себя дышать ровно. Он не мог позволить инстинктам взять верх. Вместо этого он сосредоточился на заботе. Он видел панику в глазах юноши и чувствовал свою ответственность за него, несмотря на бушующие внутри гормоны. — Не бойся. Я позабочусь о тебе. Сиди здесь, не выходи. Я всё организую. Он вышел из комнаты, закрыв дверь. Сердце колотилось — аромат бархатцев всё ещё витал в воздухе, дразня его. Сюдзи направился в аптеку, которую знал неподалёку, и купил подавители — сильные ингибиторы, предназначенные для омег в период течки. Они подавляли феромоны и смягчали симптомы, хотя и не устраняли их полностью. Затем он пошёл в кабинет к Кадзуо Ямагата. — Господин Кадзуо, — начал Сюдзи, стараясь говорить уверенно. — У Фуюки… у него течка. Первая. Ему нужно несколько дней покоя. Уроки подождут. Кадзуо поднял взгляд от бумаг, его лицо оставалось бесстрастным. Он знал, что это неизбежно. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Фуюки был ценным активом, и его «созревание» открывало новые возможности для семьи. Он воспринял это как подтверждение потенциала Фуюки, а не как проблему, требующую деликатного решения. — Организуй. Скажи учителям, что он болен. И присмотри за ним. «Только бы он не догадался, как трудно мне дается это «присмотри», — подумал Сюдзи, стараясь не выказывать своего волнения. С облегчением Сюдзи вернулся в комнату Фуюки с пакетом лекарств и бутылкой воды. — Вот, — сказал он, протягивая таблетки. — Пей по одной каждые шесть часов. Это поможет. И… я буду рядом, если что-то понадобится. Но постарайся отдыхать. Дай знать, если тебе станет хуже, хорошо? Фуюки вскрыл упаковку, выдавил таблетку дрожащей рукой и спешно проглотил её. Горечь обожгла горло, а вместе с ней пришло осознание полной зависимости от этих крошечных пилюль. Сможет ли он когда-нибудь контролировать свое тело? Сюдзи не стал задерживаться — его собственные инстинкты требовали усилий, чтобы не поддаться. Он ушёл, оставив Фуюки одного. Следующие дни слились в рутину выживания. Фуюки пил воду литрами, глотая таблетки, которые притупляли жар, но не полностью. Феромоны всё ещё просачивались, но слабее. Он старался не думать о Сюдзи — его аромат кофе, обычно успокаивающий, теперь казался соблазнительным, вызывая вспышки желания. Каждое его появление становилось для Фуюки пыткой: он боролся с собственным телом, которое кричало о присутствии альфы, и в то же время испытывал неловкость и стыд от того, что его так легко разбивают. Когда Сюдзи приносил еду или проверял самочувствие, Фуюки отводил взгляд, бормоча «спасибо» и закрывая дверь. В его глазах читалось понимание, но он не мог нарушить установленный порядок. Сюдзи — слуга и не более. Вечера были адом. К закату действие подавителей ослабевало, и возбуждение накатывало волной — непереносимое, жгучее. Тело требовало облегчения, пах пульсировал болью. Как и вчера, Фуюки закрылся в ванной. «Только бы меня не услышали», — мелькнуло в его голове. Страх быть пойманным, разоблаченным, усугублял мучительные ощущения, превращая его в пленника собственной спальни. Замок закрылся, создавая иллюзию безопасности, хотя стены казались тонкими, словно бумага. Фуюки сбросил одежду на пол, неряшливой кучей оставив её у двери. Кожа горела огнём, контрастируя с холодным кафелем под ногами. Возбуждение пульсировало в каждой клетке тела, невыносимое и унизительное. Он включил воду, настраивая её на максимально прохладную температуру. Струи обрушились на плечи, пронзая тело тысячами ледяных игл. На мгновение жар отступил, сменившись болезненным ознобом. Но вскоре тепло вернулось, исходя изнутри, как ядовитый цветок. Фуюки опустился на колени под душем, подставляя разгоряченное лицо под ледяные струи. Вода стекала по щекам, смешиваясь со слезами. «Ненавижу, ненавижу это», — беззвучно шептал он. Но тело не слушалось, требовало удовлетворения. Оно жило по своим законам, игнорируя его волю, его отвращение к происходящему. С отчаянием Фуюки коснулся себя. Сначала неуверенно, боясь прикосновения, но вскоре пальцы задвигались быстрее, безумнее. Он прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение потеряться в потоке ощущений. Стоны вырывались из горла, неконтролируемые и постыдные. «Тише, тише», — одними губами шептал он, боясь, что его услышат. Пальцы скользили по разгоряченной коже, ласкали, дразнили. Он касался себя везде — груди, живота, бедер, — пытаясь найти хоть какое-то облегчение. Но чем больше он касался, тем сильнее становилось возбуждение. Боль смешивалась с удовольствием, создавая сложную, мучительную симфонию ощущений. Его тело, казалось, находило извращенное наслаждение в этом самоистязании, смешивая боль и страдание с невольным удовлетворением. Внезапно, словно повинуясь некоему инстинкту, Фуюки перевернулся на живот, поджав колени к груди. Боль в промежности стала невыносимой, и он отчаянно пытался найти хоть какую-то позу, чтобы облегчить страдания. Кожа горела, а разум затуманился от нахлынувших чувств. Дрожащими пальцами он коснулся себя сзади, неуверенно и боязливо. Неожиданно для себя, он почувствовал облегчение, которое с каждой секундой становилось все более ощутимым. Это было нечто новое, чуждое, чему он сопротивлялся, но в чём отчаянно нуждался в этот момент. Боль сменилась новым, странным ощущением — одновременно болезненным и приятным. Фуюки прикрыл глаза, позволяя себе отдаться этому чувству. Он осторожно продвинул палец глубже, чувствуя, как мышцы внутри сжимаются и разжимаются. Стоны, которые он так старался сдерживать, вырвались наружу, превратившись в тихий, прерывистый шепот. Тело пульсировало, требуя большего, и он не мог сопротивляться. Пальцы двигались быстрее, глубже, и каждое движение отзывалось волной жара, прокатывавшейся по всему телу. Фуюки почти перестал соображать, полностью отдавшись во власть ощущений. В голове мелькали обрывки мыслей, но они тут же исчезали, поглощенные безумным танцем тела. Он прикусил губу, стараясь не кричать, и продолжал двигаться, пока жар не достиг предела. Вдруг тело пронзила судорога, а затем наступило долгожданное облегчение, и бледные пальцы обмазались белёсой вязкостью, что тут же смывалась водой. Напряжение отступило, оставив после себя лишь слабость и опустошение. Фуюки сидел на холодном кафеле, тяжело дыша и глядя в никуда. Вода продолжала литься, смывая пот и слезы. Он чувствовал себя грязным и виноватым, но вместе с тем — освобожденным. Собрав остатки сил, Фуюки выключил воду и поднялся на дрожащие ноги. Он вытерся полотенцем и вышел из ванной. В комнате было тихо и темно. Юноша надел просторную пижаму и лег в кровать, чувствуя себя разбитым и уставшим. Сознание медленно угасало, и он уснул, провалившись в глубокий, беспробудный сон. Сон, который был не отдыхом, а погружением в забвение, единственным спасением от реальности, которая казалась ему непреодолимой.

***

На шестой день течка постепенно начала отступать. Жар утих, феромоны стали слабее, и Фуюки наконец почувствовал себя почти нормальным. Он сидел на кровати, пытаясь почитать книгу, но строки расплывались перед глазами, как вдруг в дверь постучали — резко, уверенно. — Фуюки, это Хироси. Можно войти? Фуюки напрягся. Он не хотел, чтобы Хироси видел его таким — слабым, уязвимым. Сюдзи всё время умалчивал детали, просто говоря «он болеет», и Фуюки был благодарен. Но теперь… — Я в порядке, — буркнул он, надеясь, что этого будет достаточно. Дверь открылась сама — Хироси не стал ждать. Он вошёл, окидывая комнату взглядом. Его феромоны — сладкий мёд с острым оттенком имбиря — закономерно заполнили пространство комнаты, будто пытаясь закрепить превосходство над бархатцами, витающими в воздухе. Хироси на мгновение прислушался к ним, и его ноздри дрогнули, а лицо исказила едва заметная гримаса. Сюдзи всё это время что-то скрывал о состоянии Фуюки, но теперь ему стало ясно. Течка. Скулы напряглись, взгляд потемнел, но парень взял себя в руки. Это не место и не время. — Как себя чувствуешь? — спросил Хироси, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишней заинтересованности. Он сложил руки на груди и медленно обошел комнату, внимательно осматривая её, словно оценивал недвижимость. Фуюки сильнее сжался на кровати, стараясь не смотреть на него. Он не хотел казаться слабым, но тело предало его: от резкого запаха Хироси между ног снова стало влажно. Жар вспыхнул заново, слабее, но настойчиво. Феромоны Фуюки усилились, выдавая состояние юноши. — Уже лучше. — Рад слышать. У тебя было достаточно времени, чтобы отдохнуть, — Хироси внимательно взглянул на него и чуть нахмурился — рядом с ним даже дышать становилось тяжелее. — Возвращайся в строй послезавтра. Уроки с учителями, поездки на встречи — всё по расписанию. В его взгляде не было сочувствия или сострадания, только холодная, расчетливая оценка. Он смотрел на Фуюки, как на собственность. Не получив в ответ даже кивка, означающего согласие, развернулся и стремительно вышел из комнаты, оставив Фуюки одного. Воздух вокруг Фуюки дрожал от аромата меда и имбиря, смешанного с его собственными, и он почувствовал, как его охватывает волна отчаяния. Хироси пришел не чтобы предложить помощь или поддержку, а чтобы напомнить о его обязанностях. Он видел в Фуюки не человека, а лишь инструмент для достижения целей семьи Ямагата. Фуюки откинулся на подушки, словно от удара, и посмотрел на свои подрагивающие руки. Кажется, ему дали короткую передышку и теперь возвращали в клетку, где не было места для личных желаний или чувств. Он так не хотел этого… Не хотел подвергаться чужому контролю или становиться разменной монетой в их играх. Ночью сон не шел. Фуюки ворочался, пытаясь заглушить навязчивые мысли. В голове всплывали обрывки разговоров, взгляды, прикосновения. Сюдзи — с его заботой и сдержанностью. Хироси — с его напором и скрытой угрозой. Кадзуо — с его бесстрастным всеведением. Кто из них говорит правду? Кому можно доверять? Этот вопрос мучил его, словно заноза, не давая покоя. Под утро, когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, Фуюки принял решение. Он больше не позволит себя использовать. Он сам хозяин своей судьбы, и сам будет решать, что ему делать. Это не будет легко, но он не отступит. Он сжал кулак, ощущая зарождающуюся решимость — крошечное зерно силы в хаосе его жизни. С трудом поднявшись с кровати, он направился в ванную, смывая остатки липких феромонов и слабости. Он выпил стакан воды, глотая последнюю таблетку ингибитора, словно последнюю каплю зависимости. Он посмотрел в зеркало, стараясь разглядеть в отражении не жертву, а воина. После завтрака, который он едва осилил, Фуюки направился в библиотеку — место, где он чувствовал себя в относительной безопасности. Он погрузился в книги, стараясь отвлечься от происходящего, но вскоре его концентрацию нарушил стук в дверь. — Войдите, — подал голос юноша. Услышав звук повернувшейся ручки, Фуюки развернулся на стуле и взглядом проследил, как Сюдзи закрывает за собой дверь и приближается к нему. Его брови были слегка сдвинуты к переносице, отражая беспокойство. — Фуюки, как ты? Я видел, как Хироси вчера заходил к тебе… Всё в порядке? Фуюки сжал кулаки. Вот и еще одна проверка, еще одна попытка контролировать его. — Со мной всё в порядке, — ответил Фуюки, стараясь сохранять спокойствие. — Течка прошла. Спасибо за заботу. Сюдзи нахмурился, словно чувствуя что-то неладное. Он коротко взглянул на запястье Фуюки, словно ища там невидимые следы. В его глазах плескалась тревога. — Хироси что-то сказал? Он тебя… не обидел? — Он… Он просто напомнил мне об обязательствах, — сказал Фуюки, тщательно подбирая слова. — Сказал, что послезавтра возобновится учеба. Сюдзи помрачнел. Его губы слегка сжались в тонкую линию. Он не поверил в это объяснение, чувствуя недосказанность в воздухе. Шатен боялся, что за эти несколько дней отчуждения они стали дальше друг от друга, и доверие юноши, которое они с таким трепетом выстроили за пол года, пошатнулось. — Фуюки, если что-то случится, ты должен рассказать мне. Пожалуйста. Я здесь, чтобы защитить тебя. — Я знаю, — ответил Фуюки, глядя в глаза Сюдзи. — Спасибо. Но я думаю, что справлюсь сам. Сюдзи вздохнул, понимая, что больше ничего не добьется. Он помедлил, словно хотел сказать что-то еще, но передумал. — Хорошо, — сказал он. — Но знай, что я всегда рядом. Он развернулся и вышел из библиотеки, оставив Фуюки наедине со своими мыслями. Сможет ли он действительно справиться со всем в одиночку? Сможет ли противостоять давлению семьи Ямагата и сохранить свою свободу? Фуюки не знал, но был готов попытаться. Потому что в глубине души он знал, что другого выхода у него нет. Он должен бороться. За себя. За свое будущее.

***

Спустя день, как и обещал Хироси, учеба возобновилась. Утро прошло в мучительном темпе. Сначала явился преподаватель истории, сухой и педантичный старик, который с порога осыпал Фуюки вопросами по последним изученным темам. Фуюки с трудом вспоминал даты и имена, сосредоточиться было невероятно сложно. В голове постоянно мелькали мысли о прошедшей течке, о взглядах Хироси и о невысказанном беспокойстве Сюдзи. Преподаватель, явно недовольный его ответами, презрительно поджал губы. — Вы совсем запустили учебу, Фуюки-сан! Ваше состояние здоровья не может служить оправданием для вашей лени! Фуюки с трудом сдержал гнев. «Лени? Знали бы вы, чего мне стоило просто встать с кровати!» — хотелось крикнуть ему в лицо, но страх перед последствиями заставил его смолчать. Он промолчал, стиснув зубы и кивнув в знак согласия. Учитель продолжил свою лекцию с удвоенным рвением, обрушивая на юношу поток информации, которую тот с трудом усваивал. После истории в библиотеку пришел преподаватель литературы — молодая, экзальтированная женщина, которая обожала поэзию. Она попыталась заинтересовать Фуюки анализом стихотворений Басё, но Фуюки равнодушно смотрел в окно. «Какая мне разница до пейзажей и чувств этого старика, когда меня самого лишают права на жизнь?» — в голове у него было пусто, его разум был слишком занят борьбой с собой, чтобы восхищаться красотой слов. Его раздражала излишняя эмоциональность учительницы и её попытки разбудить в нём «тонкую душу». Ему хотелось, чтобы его просто оставили в покое. После обеда, состоящего из нескольких безвкусных кусочков рыбы и горстки риса, которые были частью специальной диеты, назначенной врачом для нормализации гормонального фона, его ждало испытание математикой. Учитель был терпелив и методичен, но даже он не мог пробиться сквозь стену усталости и отстраненности, которую воздвиг Фуюки. Интегралы и дифференциальные уравнения напоминали ему бессмысленный набор символов, не имеющих никакого отношения к его жизни. После мучительных часов учебы Фуюки был вынужден сдать проверочный тест по всем пройденным темам. Он сидел, уставившись в листок с вопросами, чувствуя, как в голове образуется вакуум. Он наугад выбирал ответы, надеясь на удачу, но знал, что результат будет плачевным. Когда он закончил, руки дрожали, а тело ныло от усталости. Сил не было ни на что. Фуюки медленно поднялся со стула, волоча ноги по направлению к кухне. Хотелось просто чего-нибудь поесть и забыться. Он ощущал себя выжатым лимоном, лишенным всякой энергии и воли к жизни. Войдя на кухню, он почувствовал слабый запах жареной рыбы и свежих овощей. В углу, склонившись над плитой, стоял Сюдзи. Он разогревал ужин. Звук шагов заставил Сюдзи обернуться. На его лице появилась легкая улыбка, которая тут же сменилась беспокойством, когда он увидел состояние Фуюки. — Фуюки, ты выглядишь измученным. Тяжелый день? Фуюки кивнул, опускаясь на стул за кухонным столом. — Ужасный. Я ничего не понимаю, ничего не усваиваю. Мне кажется, что я просто теряю время. Сюдзи выключил плиту и подошел к столу, ставя перед Фуюки стакан воды. — Не говори так. Ты очень умный. Просто тебе нужно немного отдохнуть. — Отдохнуть? Не думаю, что это возможно. Я должен соответствовать их ожиданиям, иначе… Фуюки замолчал, не желая говорить о последствиях. — Иначе что? — мягко спросил Сюдзи. Фуюки вздохнул. Он не знал, почему вдруг решил довериться Сюдзи, но нуждался в том, чтобы выговориться. — Иначе от меня… избавятся. В глазах Сюдзи мелькнула тревога, которую он тут же постарался скрыть. — Никто от тебя не избавится, — твердо сказал он. — Я не позволю. Фуюки слабо улыбнулся. — Ты так уверен? — Абсолютно. Я всегда буду тебя поддерживать. Сюдзи поставил на стол две тарелки с едой — рис с жареной рыбой и тушеные овощи. От блюда исходили тонкие струйки пара, а запах соевого соуса и имбиря возбуждал аппетит. Фуюки ощутил, как в животе заурчало. Они ели молча, каждый погруженный в свои мысли. Фуюки старался отвлечься от тягостных раздумий, наслаждаясь вкусом пищи. Сюдзи поглядывал на него, с беспокойством читая в его глазах усталость и отчаяние. Когда они закончили ужин, Сюдзи убрал посуду и поставил на стол две чашки с зеленым чаем. — Кстати, как прошел сегодняшний тест? — спросил он, стараясь звучать непринужденно. Фуюки скривился. — Так себе. Я уверен, что провалил его. — Не переживай. Главное, что ты старался. — Но этого недостаточно. Нужно больше. Они требуют больше. — Знаю, — тихо ответил Сюдзи. — Но ты не должен перетруждаться. Помни, что твое спокойствие и здоровье — самое главное. Фуюки посмотрел на Сюдзи, чувствуя благодарность за его заботу. — Спасибо, — прошептал он. — Ты единственный, кто меня понимает. Сюдзи улыбнулся. — Я всегда буду рядом, чтобы тебя поддержать. В комнате повисла тишина, наполненная теплом и нежностью. Фуюки вдруг почувствовал облегчение. Всё-таки, он не был совершенно один. Рядом был Сюдзи, человек, который, казалось, искренне заботился о нем. На мгновение ему показалось, что в этой светлой кухне, окруженной запахами еды и теплыми лучами заходящего солнца, он может забыть обо всем. О давлении семьи Ямагата, о своих обязанностях, о своем будущем. Он мог просто быть самим собой. Хотя бы ненадолго.