Цена прощения

Фуюки и Хироси продолжали жить в состоянии затяжной, изматывающей войны. Каждый день начинался с колких замечаний, словно брошенных в лицо ледяных игл, и заканчивался тяжелым, давящим молчанием, которое звенело в ушах. Эта война проявлялась в каждой мелочи. Фуюки демонстративно хлопал дверью, игнорировал присутствие Хироси, читал книги прямо во время ужина и, конечно же, непрестанно и язвительно критиковал любые его решения, даже самые незначительные. Фуюки цеплялся за каждую возможность проявить свою независимость, словно это была единственная нить, связывающая его с ускользающей прежней жизнью. Он отказывался от любой помощи, демонстративно игнорировал советы, упрямо настаивал на своей правоте, даже когда очевидно ошибался, прикусывая губы до крови. Он боялся признать, что нуждается в ком-то. В признании этой нужды ему виделась капитуляция, поражение, гибель себя прежнего. Но организм Фуюки не желал подчиняться его упрямству. Беременность на ранних сроках сопровождалась постоянной тошнотой и головокружениями. Хироси, хоть и продолжал вести себя как деспотичный собственник, внимательно следил за его состоянием. Он считал, что, взяв на себя ответственность за Фуюки, он должен обеспечить ему наилучшие условия. Это была скорее практическая необходимость, чем эмоциональный порыв. Хироси не умел проявлять нежность или сочувствие, ему было проще контролировать ситуацию, чем поддаваться чувствам. Впрочем, если бы кто-то сказал ему, что им движет не только долг, он бы презрительно фыркнул. Никаких чувств, только холодный расчет. Фуюки лишь огрызался и плевался, но чувствовал этот внимательный взгляд, ощущал эту странную, навязчивую заботу, которую он отчаянно отказывался признавать, как будто это приближало его к некой невидимой черте. Одним ранним утром Фуюки проснулся от волны тошноты, накатившей внезапно и неотвратимо. Его выворачивало наизнанку несколько раз подряд, голова раскалывалась, как будто ее ударили молотом, а тело бил озноб. Он попытался самостоятельно добраться из ванной до кровати, но ноги подкосились, и он обессиленно рухнул на пол, ударившись виском о тумбочку. Боль пронзила его, но даже застонать не было сил. Он пролежал на холодном полу, мучаясь от головной боли и слабости, словно в трясине. Обычно служанки дежурили неподалёку, но сейчас их не было, и к Фуюки подкралась холодная, липкая паника. Он был один. Абсолютно беспомощный. Собрав последние силы в кулак, он встал и побрёл к двери. Ему оставалось одно — унизительно просить о помощи у Хироси. Дотащившись до его спальни, Фуюки нерешительно постучал. — Х-хироси, — прошептал он охрипшим голосом, который едва узнавал. Дверь открылась почти мгновенно. Хироси, одетый лишь в шелковые штаны, выглядел встревоженным, и в его глазах мелькнуло беспокойство. Пряди кудрявых тёмно-русых волос, обычно собранные в строгий хвост, сейчас свободно падали на его лицо, смягчая его резкие черты. Словно маска безразличия треснула, обнажив на мгновение что-то подлинное. В воздухе сильнее обычного запахло имбирём, но теперь Фуюки этот запах показался почти спасительным, словно невидимой нитью, связывающей его с реальностью. — Что случилось? — спросил Хироси, быстро оглядывая его. — Тошнит… голова кружится, — пробормотал Фуюки, хватаясь за косяк двери, чтобы не упасть. Его бледное лицо стало практически прозрачным, а фиолетовые глаза беспомощно блекли. — Н-не знаю, что делать… Хироси подхватил его под руку, ощущая под пальцами мелкую дрожь, и помог дойти до кровати. Он тут же принёс стакан воды, прохладное полотенце, которое смягчило жар на лбу, и маленькую белую таблетку от тошноты. Фуюки принял всё, не говоря ни слова, жадно глотая воду, как будто она могла смыть всю его гордость. Молчание между ними было наполнено невысказанными обвинениями, горькими признаниями и запоздалым раскаянием. — Лежи, — приказал Хироси, накрывая его плотным одеялом, словно защищая от холода и страха одновременно. — Я вызову врача. Фуюки покачал головой. — Н-не нужно… Хироси вздохнул, опустился на край кровати и молча, неотрывно стал наблюдать за ним. Его присутствие, обычно такое давящее, сейчас казалось почти успокаивающим. Фуюки закрыл глаза, чувствуя, как отступает тошнота, как напряжение постепенно покидает его тело. Он медленно провалился в сон, зная, что Хироси всё еще рядом. Проснувшись через несколько часов, Фуюки почувствовал себя немного лучше, хотя голова всё еще ныла. Хироси не было в комнате, но на прикроватной тумбочке стояла чашка с дымящимся травяным чаем и тарелка с поджаренными тостами, от которых исходил легкий аромат корицы. Сердце Фуюки дрогнуло, словно хрупкий лёд под тяжестью шага. Он не мог больше отрицать очевидное: Хироси заботился о нем, несмотря на все их разногласия, несмотря на ту пропасть, которая разверзлась между ними, и делал это последовательно, хоть и в своей манере. Он нашёл Хироси в кабинете, заваленном бесконечными бумагами. Тот работал, склонившись над документами, и казался отстранённым и сосредоточенным. Солнечный свет падал на темные волосы, словно нимб над головой. — Спасибо, — тихо сказал Фуюки, чувствуя, как ком подступает к горлу. Хироси поднял голову и посмотрел на него с ожиданием. — Я… я согласен переехать в твою комнату, — выпалил парень, прежде чем успел передумать, боясь собственных слов. Хироси, у которого никак не складывались цифры на бумаге, нервно провёл рукой по волосам, поправив очки в строгой оправе, и невольно нахмурился. — Почему же? — Я… я боюсь, что это повторится. Не хочу быть один… — признался тот, и от этих слов на душе стало противно от собственной слабости. В глазах Хироси промелькнуло что-то похожее на триумф, как отблеск огня в темноте, но он тут же подавил этот мимолетный порыв. — Хорошо, — сказал он ровным тоном и опустил взгляд на стопку бумаг. — Но ты будешь спать в моей кровати. — Что? Нет! Я лучше на полу. Хироси усмехнулся, и эта усмешка почему-то задела его больше, чем любые оскорбления. — Не упрямься. Ты беременный. Спать на полу — это не вариант. Да и я не собираюсь спать на полу в своей же комнате, — добавил он, словно ставя точку в споре. Фуюки сжал зубы. Ему не нравилось, как всё это складывается. Он не хотел быть обязанным Хироси, но и оставаться одному в своей комнате больше не мог. — Ладно, — проворчал он. — Но даже не думай, что это что-то значит. Хироси ничего не ответил, лишь вернулся к своей работе, словно этот разговор был для него незначительным. Фуюки вышел из кабинета, чувствуя себя одновременно униженным и… немного защищённым. Он переезжал в комнату Хироси с тяжёлым сердцем, словно идя на казнь, но где-то глубоко внутри понимал, что, возможно, делает этот шаг, чтобы выжить в этой невыносимой ситуации, в этой войне, которую он вёл сам с собой. Фуюки понимал, как сильно рискует. Как легко можно сломаться под напором Хироси, потерять себя, раствориться в его воле. Но сейчас, в этот хрупкий момент слабости, он готов был рискнуть. Готов был открыть небольшую щель в своей броне, чтобы хоть ненадолго почувствовать облегчение.

***

Переезд в комнату Хироси стал началом новой, странной главы в их сложных, изломанных отношениях. Фуюки старался держаться отстраненно, словно вокруг него была невидимая стена, подчеркивая каждой своей позой, каждым словом, что их совместное проживание — вынужденная мера, вызванная исключительно его беременностью. Он раскладывал свои вещи так, чтобы они никогда не касались вещей Хироси, словно опасался осквернения, стараясь создать видимость разделенного, безопасного пространства внутри одного помещения. Хироси, словно приняв его правила игры, не давил, но и не отступал. Он продолжал заботиться о Фуюки, приносил ему фрукты и чай, иногда, словно нехотя, подсовывал ему печенье с имбирем, зная, что оно помогает от тошноты, следил за его диетой и скрупулезно изучал результаты анализов. Часто, засыпая, Фуюки чувствовал на себе его взгляд, изучающий, оценивающий. Запах имбиря и едва уловимый отголосок мёда окутывали его, создавая ощущение странной, хрупкой безопасности. Хироси чувствовал нечто похожее на долг. Обязанность, которую он возложил на себя сам. Не то чтобы он питал тёплые чувства к Фуюки — скорее, рассматривал ситуацию как проект, требующий безупречного исполнения. Последствия пренебрежения сейчас просто невозможны. Совместный сон в одной кровати оказался непростым испытанием. Первые ночи Фуюки спал на самом краю, напряженный и настороженный. Он боялся любого прикосновения, каждого вздоха Хироси. Но постепенно, из ночи в ночь, напряжение чуть ослабевало, как будто его тело, уставшее от постоянного страха, сдавалось. Чужое тепло перестало казаться таким отталкивающим, а размеренное, спокойное дыхание Хироси, которое раньше раздражало его, теперь, пусть и болезненно, почти успокаивало. Присутствие Хироси ощущалось, словно тяжелый, нагретый солнцем камень, лежащий на груди. Безопасно, но давит. Однажды ночью Фуюки проснулся от кошмара. Ему снова снилось, что он стоит на краю пропасти, а кто-то толкает его вниз. Он сопротивлялся, упирался ногами, кричал, но голоса не было слышно. Лишь чёрная, бездонная пустота звала его. Холодный пот проступил на лбу, сердце бешено колотилось в груди. Этот сон изводил его не первую ночь, высасывая все силы, отчего утром было ощущение, что он и не спал вовсе. Хироси тут же проснулся, почувствовав его дрожь. Его сознание, словно потревоженное хищное животное, мгновенно обострилось. Он не сразу понял, что происходит, но мгновенно насторожился, отбросив последние остатки сна. — Что случилось? — спросил он скорее автоматически, чем от искреннего беспокойства. Он не был уверен, как правильно реагировать, но пододвинулся и инстинктивно прижал Фуюки к себе, пытаясь унять дрожь и панику в аметистовых глазах. Фуюки дернулся от неожиданности, словно от прикосновения раскалённого железа, но не оттолкнул его. Он не хотел показывать свою слабость, но тело предательски дрожало. Сбивчиво, словно захлебываясь словами, стараясь говорить ровно, он рассказал о кошмаре и почувствовал, как к горлу подступает колючий ком. — Это всего лишь сон, — прошептал Хироси, и в его голосе, на удивление, звучало нечто похожее на успокоение. Он слегка ослабил хватку, давая Фуюки возможность отстраниться, если тот захочет. — Ты в безопасности. Фуюки не поверил. Он никогда не чувствовал себя в безопасности, особенно рядом с ним. Слишком свежа была в памяти та ночь, когда всё перевернулось, когда он стал заложником его воли. И то, что он носит под сердцем — постоянное напоминание об этом. Но сейчас, в странных, неуверенных объятиях Хироси, ему вдруг стало немного легче. Не хорошо, не спокойно, а просто чуть легче. Как будто кто-то на мгновение приглушил громкость его внутреннего крика. Странный, обволакивающий запах мёда, смешанный с привычным имбирём, действовал умиротворяюще. Фуюки сам не понял, зачем это сделал, но, уловив ослабление хватки, наоборот, чуть подался вперёд, ища тепла. Отчаяние от одиночества оказалось сильнее гордости. — Останься так… хотя бы немного, — прошептал Фуюки, смутившись собственных слов. Он словно предал сам себя. Ему было стыдно за свою слабость, но в то же время он отчаянно нуждался в этом мимолетном ощущении покоя. Хироси не ответил, словно боясь нарушить хрупкий момент, и лишь крепче прижал его к себе, осторожно, словно боясь сломать. Он чувствовал, как мелкая дрожь пронизывает тело Фуюки, и в нём просыпалось острое, почти болезненное желание оградить от всех кошмаров и страхов. Но он знал, что самый страшный кошмар для Фуюки — он сам. Так они и пролежали какое-то время, неподвижно, чувствуя лишь тепло чужого тела рядом. Фуюки постепенно успокоился, но заснуть не мог ещё достаточно долго. Он чувствовал напряжение и в теле Хироси, словно тот боялся даже пошевелиться. Утром Фуюки проснулся в тех же объятиях Хироси. Его пробрала дрожь отторжения, будто накрыло запоздалое осознание, и он незамедлительно попытался выскользнуть, но Хироси крепко держал его, не позволяя двинуться. Будто боялся, что он исчезнет. — Куда ты так рано? — пробормотал он, сонно приоткрыв глаза. — Нужно вставать, — скомкано ответил Фуюки, избегая его взгляда. — Дела. — Дела подождут, — сказал Хироси, притягивая его ближе. — Останься ещё немного… Фуюки замер. Никогда прежде Хироси не говорил с ним таким тоном — мягким, почти ласковым, в котором не было ни намёка на приказ. Он посмотрел в его глаза и увидел там что-то новое, что-то, чего раньше не замечал. Или не хотел замечать. — Не смотри на меня так, — тихо сказал Фуюки, отводя взгляд. — Меня это пугает. Хироси приподнялся над ним на локте и нахмурился, словно не понимая. Страшась, что Фуюки и правда видит его насквозь. — Почему? — Потому что я не знаю, чего от тебя ждать. Сегодня ты заботишься обо мне, а завтра снова превратишься в деспота. — Я стараюсь, — в голосе парня слышалась непривычная искренность, как будто он говорил правду. — Ради тебя и ребенка. Я хочу, чтобы у нас всё было хорошо. — Хорошо? — усмехнулся Фуюки, не веря ни единому слову. В его глазах плескалась лишь горечь, отчаяние и презрение. — После всего, что ты сделал? Это невозможно. — Я знаю. Фуюки ничего не ответил. Он выбрался из-под него и слез с кровати, почувствовав внезапный прилив тошноты. Ему хотелось исчезнуть сию же минуту, раствориться в воздухе. Он торопливо оделся, стараясь не смотреть на Хироси, который не сводил с него изучающего взгляда, словно пытаясь понять, что у него на уме. Фуюки поправил волосы и, захватив с собой потрепанный томик стихов с рабочего стола Хироси, вышел из комнаты. Этот мучительный день он проведёт в библиотеке, окруженный тихими книжными полками, в надежде, что строки смогут защитить его от бушующей в душе бури. Он захлопнул за собой дверь, оставив Хироси одного в комнате, пропитанной запахом имбиря и горьким привкусом невысказанных слов.