Цена прощения

В преддверии дня выбора обручальных колец Хироси ощущал нарастающее напряжение. Они с Фуюки не разговаривали уже два дня, пересекались лишь пару раз, когда один шёл на ужин, а другой уже возвращался в свою комнату. Хироси не пытался давить на него, чтобы он выполнял его требования. Он понимал, что любые указания сейчас будут лишь провокацией, усилят его отторжение. Фуюки и так знал, что ему положено: когда выпить лекарство, когда выйти на свежий воздух, а когда лечь спать. Хироси не был уверен, сумел ли Фуюки хоть немного восстановиться, можно ли ему снова говорить с ним, однако сегодня они были обязаны провести этот вечер вместе. Хироси хотелось, чтобы Фуюки принял участие в выборе их колец. Так казалось правильнее — он должен дать ему возможность высказать свою точку зрения, возможность хоть как-то повлиять на свою жизнь, ведь всё остальное решено без его согласия. Тем не менее в глубине души Хироси понимал, что этот поход — лишь неприятная необходимость, напоминание о его долге и преступлении. Во дворе их ждала машина. Хироси, как всегда, был безупречен: тёмно-серый костюм излучал сдержанную элегантность, идеально выглаженная рубашка подчёркивала его отстранённость. В холле он заметил Фуюки. Тот был одет просто, но со вкусом: тёмные брюки, светлая, немного мешковатая рубашка скрывала фигуру, которую дополняли неброские украшения. В последние недели Фуюки, казалось, сознательно избегал облегающей одежды. На его лице читалась привычная непроницаемость, но Хироси уловил еле заметные нотки усталости за ней. В воздухе витал слабый аромат марципана, который лишь усиливал беспокойство Хироси. Поездка в ювелирный салон прошла в нарочитом молчании. Хироси старался не смотреть в глаза Фуюки, сосредоточившись на мелькающем за окном городе. Внутри их встретил услужливый консультант, рассыпавшийся в приветствиях и готовый навязчиво предложить весь ассортимент магазина. Фуюки оставался в стороне, позволяя Хироси руководить процессом. Хироси же мучительно выбирал. Он чувствовал себя неловко, словно примерял чужую роль. В итоге он остановился на двух простых, не совсем соответствовавших его вкусу, но изящных кольцах из белого золота. Без бриллиантов, без вычурных гравировок — что-то максимально сдержанное и нейтральное, но полное двусмысленной символичности. Фуюки молча принял кольцо. Оно скользнуло на палец без усилий, будто было создано для него. — Вам очень идёт, — проговорил консультант с профессиональной улыбкой. Фуюки едва заметно кивнул и снял кольцо, положив перед консультантом, и выражение его лица не изменилось. Этот жест был красноречивее любых слов. Он словно говорил: «Это лишь формальность, к которой я никакого отношения не имею». — Я беру, — тут же сказал Хироси и расплатился картой. После ювелирного их ждал ужин в забронированном ресторане. Хироси не знал, как пережить этот вечер, но понимал, что должен поддерживать видимость нормальности. Он заказал бутылку дорогого Château Margaux, надеясь, что алкоголь поможет ему немного расслабиться. Фуюки он предложил свежевыжатый сок, сославшись на его положение, но в глубине души понимал, что любое проявление заботы сейчас звучало фальшиво. Они ели, обмениваясь короткими, ничего не значащими взглядами. Хироси задавал дежурные вопросы, на которые Фуюки отвечал односложно, соблюдая правила приличия. Вся эта ситуация напоминала спектакль, где оба играли свои роли, не испытывая никаких чувств. — Тебе нравится здесь? — Вполне. — Еда вкусная? Что скажешь о рыбе? — Вполне съедобна. После ужина Хироси отвёз Фуюки в особняк, стараясь не смотреть на него, когда тот выходил из машины. Напряжение нарастало с каждой секундой. Он тоже собирался выйти из машины и уже отправиться в свой кабинет, как вдруг зазвонил телефон. На экране высветился номер отца. Запах марципана Фуюки всё ещё стоял в машине, и Хироси почувствовал, как его накрывает новая волна тревоги. — Хироси, зайди ко мне. У меня серьёзный разговор. Хироси вздохнул и взволнованно провёл рукой по волосам. Что ж, было бы даже странно, если бы этот мучительный и лицемерный день закончился спокойно.

***

Отец ждал его в кабинете, за массивным столом, заваленным документами. В воздухе густо пахло дорогими сигарами, и ощущалось напряжение. Его руки, обычно сильные и уверенные, сейчас слегка дрожали, выдавая скрытое волнение. — Присаживайся, — сухо произнёс Кадзуо, не отрывая взгляд от бумаг, когда его сын показался в дверях. Его губы были плотно сжаты в тонкую линию, словно он подавлял гнев. Хироси прошёл и машинально сел в кресло, ожидая бури. — Ты знаешь, из-за чего я тебя вызвал? — спросил Кадзуо, поднимая глаза. В его взгляде мелькнула тень разочарования, но она тут же сменилась холодным безразличием. Этот взгляд обжигал, как лёд, замораживая надежду на понимание. — Подозреваю, что речь пойдёт о Фуюки, — уклончиво ответил Хироси, стараясь сохранять спокойствие. — Именно. Мужчина отложил ручку и освободил пространство на столе, чтобы сложить руки. Его пальцы нервно барабанили по столешнице, выдавая внутреннее напряжение. Кадзуо никогда не верил в искренность отношений своего сына. Хироси всегда был для него загадкой, человеком, который умел мастерски скрывать свои истинные чувства за маской вежливой отстраненности. Особую подозрительность вызывала его стремительная, на первый взгляд, привязанность к Фуюки. Эта перемена в поведении сына казалась Кадзуо слишком резкой, слишком идеальной, чтобы быть правдой. Он видел, как Хироси старается создать видимость гармонии, как подстраивается под Фуюки, и в глубине души сомневался, что это не игра на публику, не очередной просчитанный ход. Беременность Фуюки прогрессировала, и эти сомнения лишь усилились, подтолкнув Кадзуо к непростому разговору. Возможно, ему удастся прощупать почву и понять, что стоит за этой внезапной «любовью». — В последнее время он выглядит… неважно. Хотя, если учитывать его состояние, это неудивительно. Фуюки беременный… Уже четыре месяца. Хироси почувствовал, как по спине пробегает холодок. Сейчас произойдёт что-то очень и очень нехорошее… На смену нарастающему напряжению от Хироси запахло имбирём, что свидетельствовало о сильном волнении. — Кто отец ребёнка, Хироси? Не говори мне, что ты настолько слаб, что позволил другим воспользоваться Фуюки. Хотя… с его свободой нравов я допускаю и такой поворот. Хироси сжал кулаки под столом. Слова отца и его ледяной тон, с которым он так говорил о Фуюки, были невыносимы. Он больше не мог молчать. Дело было не только в возмущении. В глубине души, за толстой стеной самоконтроля, зрело раскаяние — раскаяние, которое грызло его изнутри, заставляя последние ночи просыпаться в холодном поту. Ложь, которую он поддерживал, стала невыносимой. — Это мой ребенок, отец. Кадзуо вскинул бровь, явно сомневаясь. Его уголки губ презрительно дрогнули. Этот жест был подобен пощечине, унижающей достоинство Хироси. — Твой? Вы никак не контактировали с Фуюки до объявления новости. Почему я должен тебе верить? Хироси опустил взгляд, чувствуя, как вина и стыд сдавливают горло. Как же гнусно звучала ложь и недосказанность… Он набрал воздуха и произнёс, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Это правда, отец. Однако это произошло… не по обоюдному согласию. Тишину, которая воцарилась в кабинете, можно было резать ножом. Взгляд Кадзуо стал ледяным, словно замораживая всё вокруг. — Объяснись. Хироси сделал глубокий вдох и начал говорить. Его голос звучал тихо и глухо, как будто он выкапывал эти слова из самой глубины своей души. Тонкие пальцы, обычно уверенно держащие ручку или бокал вина, сейчас судорожно перебирали складки брюк, выдавая нервное напряжение. Кадык болезненно дёрнулся, когда он с трудом сглотнул, пытаясь унять внезапно возникшую сухость в горле. — Четыре месяца назад… я был пьян. Я… я напал на Фуюки и… изнасиловал его. Он произнёс эти слова, как приговор самому себе. По телу пробежала мелкая дрожь, но Хироси тщетно пытался её скрыть, сохраняя маску бесстрастного спокойствия, которая уже давно стала его визитной карточкой. Однако за этой маской теперь отчетливо читался ужас. Ужас содеянного, ужас разоблачения, ужас перед будущим. Он понимал, что сейчас сломал всё, что когда-либо значило для его отца. Лицо Кадзуо исказилось от гнева и отвращения. Его щеки побагровели, а вены на шее вздулись. Тишина, которая воцарилась в кабинете, была оглушительной. — Ты… что ты сказал? — прорычал Кадзуо. Его голос сорвался, и в нём слышалось не только отвращение, но и… удивление. Будто Хироси совершил не просто ужасный поступок, а нечто… немыслимое для него. Что-то, что не укладывалось в рамки его картины мира. Хироси поднял голову. В глазах отца бушевал гнев, но за ним он увидел что-то ещё — растерянность. Он сделал глубокий вдох и начал говорить, медленно и отчётливо произнося каждое слово. — Я изнасиловал Фуюки, отец. Знаю, это непростительно. Я не достоин прощения. Лицо Кадзуо исказилось от гнева. Ярость вскипала в его глазах, словно лава, готовая извергнуться. Он резко встал со своего кресла, опрокинув его с грохотом, и Хироси внутренне приготовился к удару. Однако вместо этого Кадзуо, с усилием обуздав эмоции, подошёл к окну и молча посмотрел на ночную улицу, словно пытаясь ухватиться за остатки самообладания. Его плечи напряглись, а спина оставалась прямой и неподвижной, как у статуи. В воздухе повисла могильная тишина, лишь прерывистое дыхание выдавало бушующие в нём эмоции. — Ты… ты предал меня, Хироси, — тихо произнёс он, словно говорил сам с собой. В его голосе сквозила не только ярость, но и ледяное разочарование, предвестник грядущего холода. Хироси молчал. Он не заслуживал оправдания. Кадзуо резко обернулся. Ярость, которую он сдерживал, теперь воплотилась в холодном, расчётливом взгляде. Его глаза сузились, и он смотрел на Хироси так, словно видел перед собой ничтожество, недостойное даже презрения. — И ты скрывал правду всё это время? Ты позволил ему вынашивать ребёнка, зная, что ты совершил? Хироси поднялся и встретил ледяной взор отца. Его собственное тело дрожало от напряжения, но он старался сохранить внешнее спокойствие. — Я знаю, что поступил подло, отец, и готов понести любое наказание. Я сделаю всё, чтобы защитить Фуюки и ребёнка от последствий моего поступка. Вместо гнева Кадзуо ответил ледяным спокойствием. Его губы растянулись в презрительной усмешке. — Защитить Фуюки? После того, что ты натворил? Твоя защита ему не нужна. Мужчина провёл рукой по волосам, его движения были резкими и отрывистыми, словно он пытался стряхнуть липкую паутину отвращения. Он вздохнул, и в его взгляде мелькнула сталь. Гнев отступил, уступив место холодной, расчётливой решимости. — Этот ребёнок будет рождён. Он будет воспитан как настоящий Ямагата. Но ты… ты будешь жить с этим позором до конца своих дней. Не хочу тебя видеть. Исчезни с глаз моих. Хироси кивнул и немедленно вышел, принимая приговор. Он знал, что заслужил это. Возможно, даже больше. Однако он поклялся себе, что любой ценой защитит Фуюки и ребёнка от обрушившегося на них хаоса, даже если ему придётся отдать за это свою жизнь.

***

Слова отца эхом бились в голове Хироси. Вина душила его, тошнотворным комком подкатывая к горлу. Руки дрожали, а на лбу выступила испарина. Он брёл в спальню Фуюки, словно на казнь. Брюнет спал, свернувшись калачиком на самом краю кровати. Лицо, обычно непроницаемое, во сне казалось хрупким и беззащитным. Его обычно безупречная кожа казалась бледной, а под глазами залегли тени. Он судорожно сжимал край одеяла. Лёгкий аромат марципана, исходивший от него, был приглушённым, словно загнанным глубоко внутрь. Он казался таким сломленным и хрупким, что у Хироси защемило сердце. Хироси замер в дверях. Подойти ближе он не решался, чувствуя себя грязным, оскверняющим всё, к чему прикоснётся. Он больше не мог позволить себе эгоистичных поступков. Однако он должен был хоть что-то сказать. Должен был позволить ему узнать правду и самостоятельно принять решение, даже если это обернётся ещё большим кошмаром не только для него, но и для Фуюки. Он медленно вошёл в комнату и опустился на пол, спиной к кровати, не смея повернуться к Фуюки лицом. Молчание давило, казалось, его можно потрогать. Несколько минут Хироси просто сидел неподвижно, собираясь с духом. Он не знал, с чего начать, как подобрать слова. Наконец, заговорил, и его голос звучал хрипло и глухо, словно из колодца. — Фуюки, — произнёс он, запинаясь. — Я знаю, что мои слова теперь ничего не значат, но я… приношу свои извинения. За каждое слово, за каждое действие, за всю боль, что причинил тебе. Я молю тебя о прощении. Фуюки не ответил. Однако Хироси знал, что тот уже не спит. Брюнет наверняка почувствовал его присутствие. Молчание продолжало давить. В воздухе, словно ядовитый туман, сгустился запах имбиря — запах его вины. — Я рассказал отцу. В тишине комнаты явственно послышался его сдавленный вздох. Сердце Хироси оборвалось. — О чём? — голос Фуюки был тих и безжизнен, словно дуновение ветра. — О ребёнке, — прошептал Хироси. — О том… о том, что я сделал с тобой. Я очень раскаиваюсь, Фуюки. Я поступил… Он не смог договорить. Его голос сорвался, и он замолчал, опустив голову. — Зачем ты говоришь мне всё это? В голосе Фуюки не было ни злости, ни обиды, лишь усталость. Именно эта усталость, сквозящая в каждом слове, причинила Хироси самую сильную боль. Парень видел, что Фуюки сломался. Он жаждал, чтобы Фуюки закричал, ударил его, проклял, выплеснул хоть какую-то эмоцию, но вместо этого он столкнулся с безразличием. Хироси не знал, что ответить. Он просто чувствовал, что Фуюки имеет право знать всю правду, независимо от того, как это повлияет на него. — Я хотел, чтобы ты знал. Долгая, давящая пауза, и Фуюки вздохнул: — Уходи. Приказ словно ударил, выбив воздух из лёгких. Хироси замер, оглушённый. Мгновение он просто сидел, а потом, словно сломленный, начал медленно подниматься с пола. Движения неуверенные, почти механические. Он не смотрел на Фуюки, боясь увидеть в его глазах то, чего не сможет вынести. В тишине было слышно только его сбившееся дыхание. Добравшись до двери, он на секунду задержался. Рука, потянувшаяся к ручке, дрожала. Никакие слова не казались подходящими. Он тихо открыл дверь и, не оборачиваясь, вышел. Закрыл за собой дверь — и в прошлое, и в будущее.