Цена прощения

Наступил день свадьбы.

Холодный рассвет прокрался сквозь щели плотных штор. Хироси проснулся с ощущением тяжести, словно на груди лежал камень. Глаза горели от бессонной ночи, веки опухли. Парень не сомкнул глаз всю ночь. Его мысли были заняты Фуюки, его состоянием, его будущим. Он словно очнулся от длительного затмения разума с острым ощущением, как вина разъедает его изнутри. Словно его перебросило туда, в тот вечер, который он практически не помнил, но точно знал, что перешёл абсолютно все границы. Не в силах больше прятаться от своих мыслей, он встал с кровати, механически выполняя утренние процедуры. В каждом его движении, в каждом шаге чувствовалась холодная отстраненность. Слуги бесшумно подготовили для него свадебный наряд — традиционное кимоно, расшитое золотыми нитями. В холле его ждали. Отец молча кивнул, одобряя его внешний вид. В его глазах по-прежнему читалась ненависть, но теперь к ней примешалась какая-то обречённость. Хироси понимал, что отец сейчас видит в нем не только преступника, но и инструмент, который, несмотря ни на что, должен сохранить лицо клана. Несколько дней назад, в момент признания, Хироси наивно полагал, что, рассказав отцу правду, сможет хоть как-то оградить Фуюки от дальнейших интриг и манипуляций. Однако это оказалось не так. Его всё ещё заставляли играть ту роль, которую ему приписали четыре года назад, заперев в четырех стенах в самой отдалённой части дома. Чужого, совершенно неизвестного дома с кучей страшных и непредсказуемых людей. Когда Хироси увидел Фуюки, он едва сдержал удивлённый вздох. Фуюки был одет в белоснежное свадебное кимоно, тёмные волосы были аккуратно собраны и закреплены изящной заколкой, а его лицо скрывала плотная вуаль. Он выглядел невероятно хрупким и беззащитным. Роскошный бант на спине, который не стали завязывать слишком туго из-за живота, и многослойность одежд делали его как будто неживым. Он был словно экспонат, олицетворяющий истинную душевную чистоту и спокойствие. Казалось, ещё немного, и маска безмятежности треснет, обнажив бездну отчаяния. Хироси почувствовал острую потребность подойти к нему, коснуться его, убедиться, что он в порядке, но побоялся даже взглянуть ему в глаза. Церемония, проходившая в строгом соответствии с традициями, казалась Фуюки кошмарным сном. Каждый жест, каждое слово были пропитаны фальшью, от которой его тошнило. Он стоял в белоснежном кимоно, символе чистоты и невинности, чувствуя себя оскорбленным. Чистота? Невинность? Все это было растоптано в тот злополучный вечер. Когда Хироси произносил выученные клятвы, Фуюки пронзала острая боль, словно ледяная игла. «Клянусь любить и оберегать тебя…» — звучало как издевательство, как насмешка над его разбитой жизнью. Любить? Этот человек, стоящий рядом с ним, разрушил его мир, сломал его жизнь, превратил её в бесконечный кошмар. Он чувствовал себя заточенным в золотую клетку, где каждое его движение было под контролем, где не было места для его желаний и чувств, лишенным свободы и права на счастье. «Клянусь быть верным тебе…» — эхом отдавалось в его голове, когда он вспоминал о том, как был предан. Он желал провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не слышать этих лживых слов. Он чувствовал себя преданным не только Хироси, но и всеми, кто присутствовал на этой церемонии. Они все были частью этого фарса, поддерживая видимость благополучия, в то время как его сердце разрывалось на части. Хироси чувствовал себя отстраненным наблюдателем, словно он смотрел фильм о своей собственной жизни. Настала очередь обмена кольцами, и его рука дрогнула. Он взял кольцо из белого золота, такое же, какое сейчас незаметно надел сам, чтобы не заставлять Фуюки себя касаться, и медленно, осторожно надел его на чужой палец. Фуюки еле сдержал дрожь, но увидел, что и рука Хироси дрожала. «Неужели его тоже тошнит от всего этого?» — промелькнуло в его голове. Холод металла коснулся его пальца, и он замер. Это кольцо — символ его заточения, символ его сломанной жизни. Каждое движение давалось ему с трудом. Он ощущал себя стеклянным, хрупким и боялся, что в любой момент может разбиться на тысячу осколков. Ему хотелось сорвать это кольцо, бросить его в лицо Хироси, закричать о своей ненависти и боли. Но он стоял неподвижно, словно статуя, скрывая бурю эмоций, рвущихся наружу. «Я не позволю им увидеть мою слабость, — говорил он себе. — Я выдержу. Я буду сильным». После церемонии Фуюки старался держаться отстраненно. Он боялся, что если откроет рот, то не сможет сдержать крик. Он чувствовал себя марионеткой в чужих руках, вынужденной улыбаться и делать вид, что все в порядке. Но внутри него бушевал ураган. «Я ненавижу его, — думал он о Хироси. — Я ненавижу этот брак. Я ненавижу всех вас». Гости, собравшиеся за столами, оживленно беседовали, изредка бросая короткие, полные неловкости взгляды в сторону молодоженов. Некоторые из них, более наблюдательные, переглядывались, замечая, как редко Фуюки смотрит на Хироси, как неестественна его улыбка. Шёпот тихих разговоров начинал заползать в углы зала, словно змеи, обсуждая то, что очевидно было для всех: этот брак — фарс. Хироси с трудом поддерживал светскую беседу. Он чувствовал себя лицемерным чудовищем, притворяющимся счастливым мужем, сознавая, что каждое его слово, каждый жест — это ложь, построенная на фундаменте его гнусного поступка. Фуюки молчал. Лишь изредка отвечал на вопросы гостей односложными кивками и натянутыми улыбками. Он понимал, что каждое слово, каждый взгляд сейчас тщательно анализируются. Внутри него было пусто, как будто кто-то вынул из него душу, оставив лишь оболочку, способную на жалкое подобие человеческих эмоций. Поздравления гостей звучали как насмешка, пожелания счастья — как злая ирония. Это притворство, эта скрытая боль в глазах, аккуратно подведённых черной подводкой с блёстками, эта вынужденная стойкость и уверенность, маскирующая слабость от беременности… Хироси не мог больше выносить этого. Он почувствовал, что задыхается. Извинившись перед гостями, парень вышел на террасу и вцепился в деревянные перила. Не замечая, как протекают минуты, судорожно дышал, пытаясь успокоить разрывающее грудь сердце. Спустя какое-то время свежий зимний воздух немного успокоил его. Он долго смотрел на сад, усыпанный снегом. Всё вокруг казалось таким спокойным, прекрасным и мирным, в то время как внутри него бушевала буря. Вдруг он услышал шаги. Это был Фуюки. Без вуали, без кимоно. Он был одет в простую белую рубашку, не сковывающую движений, и тёмные брюки. Слабый аромат марципана всё ещё витал в воздухе. «Когда он успел переодеться? Неужели меня настолько долго не было в зале?» — пронеслось в голове Хироси. — Нам нужно поговорить, — произнёс Фуюки. Его голос был тихим, но твёрдым. Хироси тут же кивнул и отвернулся к нему спиной. Он ждал этого момента. Ждал, когда они наконец обменяются хоть словом. — Ты рассказал отцу, что произошло, — Фуюки совершил несколько шагов к перилам террасы, чтобы опереться на них и сбавить нагрузку со спины. — Я не знаю, зачем ты это сделал. Ты, наверное, думал, что это облегчит мою участь. — Я хотел, чтобы он знал правду, — ответил Хироси. — Чтобы тебе больше не пришлось притворяться… — Серьёзно? — усмехнулся тот и огладил обручальное кольцо на правой руке. — Ты думаешь, что правда имеет какое-то значение? Ты думаешь, что твоя правда может что-то исправить? Хироси молчал. Он знал, что Фуюки прав. Никакая правда не сможет вернуть того, что было потеряно. Не сможет исправить то, что было совершено. — Ты разрушил мою жизнь, — тихо произнёс Фуюки. — Лишил будущего. — Я знаю, — прошептал Хироси и сжал кулак, изнемогая от желания приблизиться и дотронуться до него. — Я знаю, что никогда не смогу искупить свою вину. Но я буду стараться. Я буду делать всё, что в моих силах, чтобы хоть немного облегчить твою жизнь. — Облегчить мою жизнь? — ядовито повторил Фуюки. — Ты думаешь, что я смогу когда-нибудь забыть то, что ты сделал? Хироси ничего не ответил. Он просто смотрел на Фуюки, в его глаза, полные боли и отчаяния. — Я не знаю, что будет дальше, — начал Фуюки, медленно отстраняясь от края. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебя. Но знаю одно: я не позволю тебе сломать меня. Я сделаю всё, чтобы ты пожалел о том, что совершил. С этими словами Фуюки развернулся и ушёл, ощущая, как внутри него что-то лопнуло. Брюнет больше не мог сдерживаться. Слезы жгли глаза, но он не позволял им течь. Он должен быть сильным. Хироси остался стоять на террасе, ощущая себя совершенно опустошённым. Парень понимал, что его ад только начался. Но он был готов его пройти. Ради Фуюки. Ради их ребенка. Ради надежды на то, что однажды он сможет заслужить прощение.