Сашенька

Солнце за окном ещё не до конца поднялось над крышами домов, и мир вокруг казался сотканным из акварельных разводов, летняя туманная серость окутывала двор серого панельного дома и пробивающиеся сквозь сырость воздуха слабые лучи делали всё каким-то ненастоящим. Саша лежал на боку, наблюдая, как колышется край тюля от слабого сквозняка, проникающего сквозь приоткрытую форточку. Тело его было ватным, немного тяжёлым, но где-то под рёбрами зудело знакомое чувство. Пора! Пока брат спит, пока город не проснулся и не натянул на себя маску деловой суеты, двор принадлежит только ему. Он бесшумно сполз с кровати. Ноги коснулись прохладного пола, и по коже побежали мурашки. Артёмова футболка, которую он стащил уже год как, была ему велика, но дарила родное тепло, ощущение дома и уюта, где бы он ни был. Свои штаны искать не стал. Зачем? Лишние движения могут разбудить Артёма, а будить его сейчас нельзя. Брат и так спит всегда плохо, просыпается от лишнего шороха. На цыпочках, стараясь не скрипнуть половицей, он пробрался в прихожую, нащупал босыми ногами свои кеды, но подумав пару секунд выскользнул в подъезд босиком. Лестничная клетка встретила его эхом его собственных шагов и холодом каменного пола. Спустился Саша быстро, толкнул тяжелую дверь подъезда и выдохнул. Качели во дворе, цепные, ржавые, ждали его, слабый ветер заставлял их тоскливо скрипеть, звать друга, чтобы тот заменил ветер хоть ненадолго. Саша пробежал по траве, покрытой росой, не заморачиваясь тем, что к ступням липнет влажная грязь, опустился на прохладное сиденье и оттолкнулся ногами от земли. Вверх, вниз, вверх, вниз. Качели скрипели уже не тоскливо. Они смеялись, когда доставляли радость кому-то, ведь для этого и были поставлены здесь. И грустили, когда старина ветер слабо толкал их старые цепи. И ветер печалился, когда ему приходилось успокаивать эти качели, зато теперь тоже радовался и играл, путаясь в волосах Саши, в его большой футболке, развевая её, как парус. — С добрым утром, — прошептал он, приветствуя зарождающийся летний день. А может приветствовал сорок на берёзе неподалёку, а может того мальчика на скамейке, который просто сидел и смотрел вперёд стеклянными глазами. Саша знал, что мальчик этот не настоящий, но увидев его всё равно приветливо улыбнулся ему. Качели взлетали все выше. Футболка пузырилась на ветру, по бледным голым ногам уже уверенно бегали мурашки. Холодно. И немного страшно, когда цепь на высоте издает подозрительный скрип. Но останавливаться не хотелось. Хотелось зажмуриться и представить, что это не качели, а что-то большое, живое, уносящее его прямо в это белесое небо, подальше от гулкой пустоты, которая иногда просыпалась в груди. «Интересно, Артём уже проснулся?» — мелькнула мысль, теплая и уютная. — «Наверное, скоро начнет выглядывать в окно. Будет опять ворчать, что я простыну. Скажет, что у меня ветер в голове…» Он откинул голову назад, позволяя отросшим волосам касаться лопаток, и снова оттолкнулся, сильнее, чтобы ветер засвистел в ушах и заглушил нарастающий гул города за границей двора. Нужно, чтобы осталась только тишина, полет и этот любимый миг невесомости на самой высоте. Саша сделал вид, что не услышал протяжного, противного визга домофона, глубокий низкий звук открывающейся подъездной двери и её хлопок, он не посмотрел вниз, хотя в этот момент в груди разлилось уютное тёплое чувство. «Нашёл. Конечно нашёл. И пришёл. Он всегда приходит». — Саш, ну ты опять босиком? И штаны не надел, да ну сколько можно. Он глянул вниз, откуда раздавался голос Артёма. Такой взъерошенный, заспанный, в домашних застиранных шортах и футболке старший брат остановился недалеко напротив качелей, щурился, смотря на младшего и держа в руках серые спортивки. Уголки губ сами собой поползли вверх, но улыбка вышла виноватой и какой-то потерянной. Ноги всё же стали касаться земли, тормозя раскачивание. — А зачем? Не холодно ведь, да и никого нет, кроме… — он покосился на скамейку, где недавно сидел мальчик, но теперь там было пусто, — Кроме тебя, Тём. Качели жалобно скрипнули, когда Саша окончательно остановил их, пятками взрыхлив влажную от росы землю под ногами. — Я только чуть-чуть, Тём, — добавил он примирительно, хотя в голосе не было и тени раскаяния, — Ты же спал еще. Я тихо хотел. Он спрыгнул с качелей, и сделал шаг к брату. Холодная земля приятно холодила подошвы. Саша подошел ближе, почти вплотную, и замер, глядя снизу вверх, потому что Артём все-таки выше, своими щенячьими темными глазами, в которых плескалось что-то невыразимо доверчивое и светлое. — Прости, — шепнул он, хотя за что простить — было непонятно. Точнее, непонятно за что именно. Может, за то, что заставил брата встать раньше времени? Может, за то, что снова заставляет волноваться? А может, просто так — потому что так надо, когда тебя ловят на чем-то и смотрят вот так... расстроенно. Артёму оставалось только тяжело вздохнуть. — Что ж с тобой делать-то, а? Я когда-нибудь точно родителям расскажу, как ты тут себя ведёшь, они тебя ко мне больше не отпустят никогда, — произнёс он уже давно заевшую угрожающую пластинку, которая на Сашу не действовала. Он знал, что брат ни за что не расскажет ничего, особенно если Саша посмотрит на него своими большими глазами и состроит виноватую моську. Это всегда работало безотказно. — Ну я же просто покачаться хотел, — бормочет он, чувствуя, как тёплая ладонь легла на его плечо и подтолкнула к подъезду, а вторая протянула ему спортивки. Но на них он уже не обратил никакого внимания, потому что, когда нужно домой, они ему точно больше не нужны. Он шёл к дому, смотря под ноги. «Сейчас пол испачкаю,» — подумал он, и обернулся, уже стоя у подъездной двери, открыть которую было заботой Артёма. — До завтра, — шепнул он качелям, уверенный в том, что завтра это утро повторится. Оно почти всегда повторялось, когда он был здесь. А Артёму каждый раз хотелось удавиться, когда он забирал Сашу домой по утрам после этих побегов. Это было то же чувство вины, когда в детстве он не хотел делиться с ним конфетами, или случайно как-то обижал его. Это чувство и сейчас возникло. По привычке. — Господи, ладно, — крякнул парень, поджимая губы и не смотря на Сашу, — Пять минут и всё. Только штаны надень. Артём более настойчиво протянул Саше штаны, а тот уже засветился от радости так, что и солнце могло перестать подниматься на небе, с такой яркой практически детской радостью, озарившей всё вокруг, оно было уже не нужно. — Правда?! Спасибо, Тём! — Сашка выхватил спортивки из его рук и натягивал их на ходу, побежав к качелям и путаясь в штанинах. Вновь заскрипели ржавые цепи и петли, а Артём опустился на лавочку, вздыхая, будто старик, и внимательно смотрел за братом. Каждый раз его сердце замирало, когда в самом верху качель замирала и парнишка отрывался от сиденья, которое то и дело грозилось не принять его обратно. Вверх, вниз. Вверх, вниз. — Вот грохнется когда-нибудь, а. Осторожней! — Я осторожно! — Ага, вижу я, как ты осторожно! Нафиг бы уже убрать эти качели, их все шугаются уже… Взгляд его упал на цепи, которые действительно выглядели уже ненадёжно. Ладно бы ещё просто железки были, а не эта дёргающаяся и извивающаяся как змея приблуда. Кто вообще решил, что это может быть безопасно, даже когда они были новыми? Саша тоже глянул на цепи в своих руках. «А если оборвутся?» — мелькнула мысль, холодная и липкая, как этот туман. Он представил на секунду: падение, удар. А потом — лицо Артёма. И почему-то испугался не боли, а именно этого лица, того каким оно станет, если Саша вдруг… Хотя чего пугаться? Поболит и перестанет. Артёмка просто трус! А смерти не бывает! — Не оборвутся, — тихо произнёс Саша и улыбнулся, доверяя себя этим цепям, но всё же держась за них крепче. И вскоре он спрыгнул с качелей, не дожидаясь их полной остановки, мягко приземлился на траву и сделал всего пару шагов по инерции. Мир вокруг всё ещё, казалось, качался, то вверх, то вниз, так что пришлось немного постоять, привыкая к неподвижности и опоре под ногами, и только потом подбежать к скамейке и плюхнуться рядом с Тёмкой. На качелях было хорошо, но и с братом рядом тоже. От него веяло домом, уютом, сном и заботой. Саша обнял его руку и крепко прижался к ней, утыкаясь в плечо. — А ты замёрз, — хихикнул он, чувствуя, как кожа на руке Артёма покрылась гусиной кожицей. — Я? На себя посмотри. Босиком по траве носишься, ещё напорешься на что-нибудь. — Не напорюсь, земля же мягкая, и трава тоже. — Угу, а в этой траве собаки какают, шприцы наркоманские. — Ну собаки… Они же не грязнее сделать хотят, они же по-другому не умеют. И шприцы. Они ведь тоже не специально, ну наркоманы. Они просто… Им просто знаешь, грустно самим от этого. Они тоже, наверное, плачут. И помочь себе не могут. Даже пойти выкинуть то, что осталось, не могут. Мне их жалко, — грустно произнёс Саша, но всё же поспешил вернуть этому утру позитив, — Если я испачкаюсь — просто ноги помою. А напорюсь — ты любые раны вылечишь, я же знаю. Ты как волшебник! Он прикрыл глаза, слушая, как под ухом ровно и сильно бьётся сердце Артёма. Этот звук был лучше любых лекарств. От него внутри разливалось что-то тёплое и тягучее, прогоняющее остатки утренней мути в голове. — Знаешь, о чём я думал, когда качался? — спросил он вдруг тихо, не поднимая головы, а голос звучал приглушённо, мечтательно. — Я думал о том, что люди, наверное, очень тяжёлые. Не телом, а внутри. У них там столько всего навалено: работа, деньги, планы, дела... Я представляю, что у каждого внутри такой... ну, большой сундук. И они всю жизнь туда складывают нужное и важное. А сундук всё тяжелее и тяжелее, и ходить трудно, и дышать трудно, и летать уже совсем невозможно. А у меня внутри сундука нет, у меня там, ну… небо, наверное. Ты всегда говоришь, что у меня в голове ветер. А какой ветер без неба? Иногда туда что-то страшное залетает, но потом ты приходишь и прогоняешь. Или таблетки прогоняют. Но небо остаётся. Оно большое, в нём можно заблудиться. Он поднял голову, посмотрел на Артёма своими тёмными глазами, в которых действительно сейчас отражалось небо. И улыбнулся своей странной улыбкой, которой не бывает больше у других людей. У других такой Артём никогда не видел. — Тебе, наверное, трудно со мной, да? — спросил он вдруг, и в голосе не было жалости к себе, только искреннее любопытство, — Как инопланетянин, прилетел, живу тут, правил ваших не понимаю. Я правда никогда много не понимал, я честно не специально, Тём, честно-честно! Он снова уткнулся носом в брата, пряча лицо. Артём и сам иногда задумывался, а зачем некоторые правила? Они ведь иногда такие бесполезные, глупые, просто ритуальные. Но он и другие люди просто принимают их. Потому что так надо, или на каком-то врождённом уровне, неосознанно, но понимают их логику. Это и отличает их всех, здоровых, от Сашки: какого-то неземного, воздушного, непонятливого, который действительно словно гостем заглянул в этот мир, просто проведать, а как тут всё устроено? Как Маленький Принц. Который полетал, посмотрел, а потом всё равно улетел домой, не поняв чужих взрослых планет. Но ведь у Саши дом здесь. Ему не надо никуда улетать, чтоб попасть домой. Да и ещё рано ему, всего 15 лет. Может он ещё всё поймёт, может всё это его природной непонимание просто наслоилось на переходный возраст, подростковый нигилизм, хотя какой к чёрту нигилизм в Саше? Максимум детская глупость. Всё ещё будет у него хорошо, и улетать ему для этого не надо. Нельзя. — Пойдём ка домой уже, реально прохладно, — Артём поднялся со скамейки и вновь поплёлся к подъезду, а Саша за ним хвостиком. — О, привет, мальчики, — раздался в дверях подъезда приятный девичий голос соседки с верхнего этажа. Это была ровесница Артёма, молодая девушка, приветливая, отзывчивая, симпатичная. Артёмка невольно улыбнулся девушке немного смущённо, кивая в ответ, а вслух поздоровался первым Саша. — Привет, Лен! Тёма последовал примеру младшего, который уже тактично убежал на лестничный пролёт, не желая смущать своим присутствием диалог этих двоих, но всё же тихонько склонился над перилами, с любопытством вслушиваясь в щебетание Лены и Тёмы. — Привет. А ты куда так рано? Выходной же. — Ой, да мама в командировку уехала, попросила кошку забрать, вчера я не смогла, вот решила сегодня сходить забрать пораньше. А тебе, как вижу, опять брата на лето отправили? — Ну да, как видишь, отправили. — Тяжело, наверное, когда без бабушек и дедушек ребёнка приходится другому своему ребёнку сплавлять, — хихикнула Лена, только потом думая о том, что её слова могли бы немного обидно прозвучать, от чего щёки её слегка порозовели. — Да ничё, мы не жалуемся, — махнул рукой Артём, так что оправдываться Лене за свою шутку всё же не пришлось — Ну ладно… Я тогда побежала, — вновь улыбнулась девушка и птичкой выпорхнула из подъезда, дверь которого учтиво придерживал Артём, и попрощалась уже громче сразу с двумя братьями, — Пока, ребят! Артём попрощался в ответ, Саша тоже вдогонку крикнул что-то с лестничного пролёта. — А можно вечером в гости к Лене прийти? Я с кошечкой поиграть хочу, — попросил Саша, когда Артём поравнялся с ним на лестнице. — А подслушивать нехорошо. — А я не подслушивал! Вас просто слышно было! Так сходим? Я с кошкой поиграю, а ты с Леной пообщаешься. Она же тебе нравится. — Саш… — Что? А если человек нравится, этого смущаться надо? Как когда штаны надеть забываешь? — Саша, хватит. — Почему? Это же хорошо, когда человек нравится. Почему надо смущаться? Артём сжал челюсти. Он знал — Саша всё равно не поймёт. — Я не понимаю, — как-то грустно вздохнул Саша, уже заходя в квартиру. Солнце уже поднялось, когда братья сидели на кухне, уплетая только что сделанную Артёмом яичницу с помидорами, колбасой и сыром, и ласковый свет просачивался сквозь старый узорчатый плетёный тюль, оставляя красивый узор из тени на стенах, выкрашенных ещё пару десятков лет назад краской цвета пыльной розы, под которой был явно ещё не один слой красок других цветов, судя по нескольким небольшим трещинам в некоторых местах. За окном шумел тополь, ветви которого когда-то были нелепо обкорнаны коммунальщиками так, что было жалко смотреть на голый ствол, но теперь новые отросшие ветки и листва на них тоже отбрасывали тени на стену, дополняя узор тюля. Саша прихлёбывал чай. Дешёвый пакетированный чай, который был только у Артёма, которому иногда приходилось экономить после того, как он съехал от родителей. Но всегда, когда у него гостил Саша, он старался расщедриться, как мог. На столе, помимо яичницы, ещё была тарелка с бутербродами из батона, масла и докторской колбасы. Саша любил эти завтраки. Дома был чай какой-то крутой, листовой, но он был горьким. Колбасу мама и папа почти не покупали, говорили, что вредно. А Артёмка добрый, балует. И чай этот слаще и вкуснее. Саша считал, что всё настоящее должно быть вкусным или красивым. — Мама вчера звонила, сказала, что через неделю мне ко врачу надо, — с набитым ртом заявил Саша. Тёма кивнул. — Да, она мне сказала. — Ты ж со мной пойдёшь? — А куда я денусь. — Ну… Я думал, может сам схожу. — Угу. И опять потеряешься? С этим Саша спорить не стал. Он действительно не хорошо ориентировался в городе, даже по картам плохо получалось. Только не понимал, почему так сильно родители и Тёма переживают. Он же никуда не исчезнет, всё равно найдётся, даже если пропадёт. Люди ведь вокруг, никуда не деться! Облака до дома проведут, как в детстве, Солнца тёплый луч разрешит согреться, В мир беспечный, чистый все как раньше верится. А Артём, почему-то, замолчал, взгляд в свою тарелку опустил и даже жевать перестал. Нахмурился вдруг от чего-то, задумался, наверное, о чём-то важном. Или страшном. Или сложном. Саша вилку опустил и слез с табуретки, подошёл к брату и обнял его со спины, прижавшись щекой к его спине, надеясь успокоить, если вдруг у того действительно дурные мысли. Только солнце из окна очень било по глазам, поэтому пришлось зажмуриться и отвернуться, прижавшись уже другой щекой к спине брата. — О чём задумался? — после долгого молчания спросил Саша, в ответ на что Артём помотал головой. — Да так... Просто задумался. — Ну я и спрашиваю, о чём? — тихонько усмехнулся Саша и сам вздохнул, — Тяжелый у тебя сундук. Каждое лето в нём ещё и меня носить приходится. И зимой на праздниках тоже носишь. И когда с нами ещё жил — тоже носил. Переживаешь постоянно. Тяжело тебе, я же вижу. Такого, как я, тяжело любить. Артём от слов Саши наоборот как-то совсем поник, весь сгорбился, глаза закрыл, но его ладонь аккуратно легла на обнимавшую его руку и даже легонько сжала её. — Не тяжело. Любить никогда не тяжело, если любить по-настоящему, — прошептал он как-то подавленно. — Как ты Лену любишь? — Да Саша! И Саша засмеялся, звонко, заливисто. Так смеяться умел, наверное, только он, что даже Артём, окутанный тучами, не смог не улыбнуться, а потом и вовсе засмеялся сам. — Но я всё равно иногда думаю, а как бы без меня вы были? Ты, мама, папа, сестрёнка. Мариша всё время со мной просится везде, и к тебе тоже. Вот в этот раз, когда к тебе мама с папой отправляли, она так со мной просилась, даже плакала, отпускать меня не хотела. Мама пыталась её успокоить, а она только меня послушала. Вот ты мне грозишь, что ты расскажешь родителям, как я себя веду, и я больше к тебе не приеду в гости, а я ей говорю, что, если она маму и папу слушать не будет, я с ней не буду играть и обижусь. Артём слушал. Действительно как-то так получилось в их семье: младший тянется к своему старшему. Артём всё время к родителям тянулся, Саша тянулся к Артёму, а еще совсем маленькая Маринка обожает Сашу. А Саша обожает Маринку. А Артёмка обожает Сашку, поэтому слушает его болтовню сейчас. А родители обожают всех. Только мама плакала много, когда Саша маленький был. Артём опустил взгляд на руку брата, разглядывая на его ладони старый шрам от ожога. Саша всё лепетал что-то за его спиной, тараторил что-то, иногда смеялся вообще невпопад, а Тёма всё не мог понять, что он там говорит. Но главное говорит, значит ещё никуда он не улетел. — А мы на 17 маршрутке ко врачу поедем? — М? — с запозданием отозвался Артём. — Я говорю, мы ко врачу на 17 маршрутке поедем? Или на 12 троллейбусе? — До 17 идти далеко. На 12 сядем. — О! Ура! Люблю троллейбусы! Там бензином пахнуть не будет. — Угу. — А может не поедем? Ну его, задолбал одно и то же каждый раз. И таблетки эти... Я от них спать хочу. Вот я уже сейчас даже хочу спать, хотя встал недавно. — А потому что нефиг в такую рань вставать. — Ну качели ведь грустят без меня. Эх ты, тоже ничего не понимаешь. Как и я. Саша свесился набок, заглядывая в глаза брату, рассматривал в них что-то внимательно, изучающе. — А ты знаешь, внутри тебя не сундук, — его голос внезапно приобрёл серьёзный тон, который редко появлялся в его речи, — Внутри тебя тоже небо. И море, как у меня. Артём нахмурился, непонимающе смотря на Сашу. — Я у тебя в глазах их вижу, — продолжил младший, — Особенно море. Ты же знаешь, почему слёзы солёные? Потому что это морю места не хватает. И оно выливаться начинает. Слёзы — это капельки твоего моря. — Какого моря, Саш? — усмехнулся Артём, чувствуя, как пальцы брата вытирают с его щёк что-то влажное. — Большого, Тём. У тебя море такое большое, что ты вот сам не замечаешь, как оно выливается. Это даже не море у тебя, а океан целый. И на нём сейчас шторм, да? Парень провёл по собственной щеке рукой. И правда, плачет. Даже в горле ком стоит и нос немного заложило. Как он не заметил того, как заплакал? Да и почему заплакал? — Нет, нет шторма никакого, — помотал он головой и попытался улыбнуться. Получилось криво. — Значит много дождей шло и воды много накопилось, да? У меня вот штормов не бывало почти никогда. И дожди почти не идут. У меня там тихо, только солнце светит. А знаешь, кто там это моё солнце? Это ты. Светишь там с самого детства, греешь, заботишься. — Саш… — Я вообще самое первое что помню — это тебя. Когда я совсем-совсем маленький был, и ты ещё тоже маленький. Ты так около моего манежа стоял, смотрел на меня. Глаза так вылупил, смотришь. А потом игрушку мне свою отдал, обезьянку такую смешную в шляпе, помнишь? А потом к маме пошёл. И мне помню весело было. И ты не забирал её. Мама хотела у меня взять, тебе обратно отдать, а я так заплакал, а… — Она тогда подумала, что я просто уронил её, а ты из вредности не отдавал, я маму тогда наругал, сказал, что я тебе её подарил, а подарки не забирают, — сдавленно продолжил Артём, пытаясь утереть влагу, всё лившуюся и лившуюся из глаз, — Саш, всё, хватит, прекращай. — Ты помнишь, — с бесконечной благодарностью и очень довольно протянул Саша и обнял старшего ещё крепче, — Не прекращу! Ты если боишься, что море выливается — ты не бойся, пускай! А-то когда оно не выливается, оно ж потом однажды всё вокруг затопит! Ты со мной, Тём, вообще ничего не бойся. Я же вот не боюсь. — Я, — Артём чувствовал, как сильно голос его подводит своей дрожью, срывается, звучит так влажно и жалобно, каким он сам его никогда не слышал, — Я и не боюсь. Ну… почти… Саш, я… только одного боюсь. — Чего? Артём замолчал, виновато опустив взгляд на свои ладони, на пальцы, которые стали друг друга выкручивать. Пара слёз крупными каплями упали прямо на запястья, сразу две разом. — Боюсь, что… что ты, — губы и подбородок дрожали, перед глазами всё плыло, а горло так сдавило, что казалось, будто ещё немного и он начнёт задыхаться. Тёма попытался набрать воздуха, но вышел только скулёж, жалобный такой, щенячий в той же степени, что и Сашины большие глаза. Артём, в отличие от остальных, знал, что происходит в этой миленькой головке. Там не только море, тихое и спокойное, не только небо, на котором светит он, как солнце. Там ещё и леса шумят, облака по небу плывут рядом с солнцем, там рождаются и умирают звезды. Там — вся вселенная. Там мир. Настоящий. Где известно, бесконечен космос, или нет, и если нет, то Саша знает точно, что за его границей. Там реки текут, там цветы распускаются, там… там ветер гуляет. Лёгкий, тёплый, ласковый ветер. И сердце у Саши огромное и чистое. И в сердце этом столько всего, чего описать не хватит слов ни в одном языке мира. Сердце это — самый большой в мире сундук, куда вмещается всё. Самый тяжёлый в мире сундук. — Я… я ничего не боюсь. Артём нерешительно поднял взгляд и смотрел в эти большие тёмные глаза брата, и сейчас видел в них себя, дрожащего и вытирающего слёзы. Он ведь солнце на его небе, а небо у него всегда яркое, дневное, ясное, вот он и видит сейчас своё отражение в его глазах. Только он врал о том, что ничего не боится. Боялся ещё как, как и мама с папой боялись. — Я ничего не буду бояться, Саш, ты… ты только не улетай. Саша ещё долго смотрел на брата молча. Только кивнул один раз, понимая, но не до конца. Почему все всегда боялись, что он улетит? Он ведь пока не умеет летать. Но ему и учиться никто не давал, говорили, что тогда он сразу научится, улетит навсегда и не вернётся. А они откуда знают? Саша знает, что он не хочет улетать на совсем, что хочет вернуться, а если он чего-то хочет — сделает. Всегда так было. — Я если научусь летать, я обязательно вернусь, — ласково произнёс он, погладив брата по голове. — Не вернёшься! И не научишься! — вдруг крикнул Артём так, что Саша аж отпрянул от него. — Научусь, — упёрто возразил Саша. — Нет! Никто не научился! Никто! А кто пытались научиться — никогда не возвращались! — Как Икар? — Са… Саша, какой Икар? При чём тут Икар?! — Ну он тоже пытался научиться летать, научился, а потом в море упал. Но ведь это он так, потому что очень высоко к солнцу поднялся, а мне к тому солнцу не надо! У меня вот тут, ты солнце! Я рядом с тобой летать буду и никуда не упаду! — Саш, это леген… — Как и смерть! — перебил Саша, а Артём замер. Не в первый раз он слышал это. Саша не понимал. Никогда. — Не бывает никакой смерти. Вот ты хоть раз видел, чтобы кто-то умер? — Нет, но и не хочу… — Ну значит не увидишь никогда. Не бывает такого, чтобы был-был человек, а потом его не стало, не бывает! Ни с чем никогда такого не бывает. Ты видел, чтобы что-нибудь пропадало? У тебя если что-то теряется, ты же не говоришь: «умерло». Ты это просто находишь, ну или говоришь: «потерялось». А пропасть никуда ничего не может. И улететь навсегда — тоже. Вон, птицы, которые улетают, возвращаются домой. И самолёты возвращаются. И облака летят, но разве мы говорим: «Облака умерли», когда видим их? А если мы не видим облака, разве мы думаем, что они больше не вернутся? Они всегда возвращаются. Живое умереть не может. Артём уже хотел было тоже что-то сказать, но не знал, что. Саше рассказывали о разложении, о всяких процессах в организме, о тяжёлых травмах, объясняли всё на цветочках, даже приходилось показывать раздавленных машинами во дворе голубей, но у него всегда на всё находились аргументы. У цветочка есть плод с семенами, это семечко потом в землю попадёт — и снова вырастет цветок, семечко из этого цветка, значит это тот же самый цветок. А если воображаемые цветки не успели доцвести до семечек, рассказывал о луковицах тюльпанов, которые всё равно вырастают, о растениях, которые даже сорванными, если их снова посадить, начинают цвести, о корневой системе, которая осталась в земле. А одного мёртвого голубя однажды притащил домой, думая, что его можно просто поправить и склеить косточки, и всё будет хорошо с ним, а потом обиделся на маму, которую накрыла тошнота, и обиделся на папу, который выносил трупик птицы на помойку. Они ведь не дали ему помочь птичке, которая не умерла. — Тём, ты мне не веришь? Что я смогу научиться летать. Не веришь, да? — расстроенно пробормотал Саша. — Ты летай на земле, — сказал Артём, сам вдруг обнимая Сашу и утыкаясь в его плечо, — На двух ногах по земле летать у тебя уже отлично получается. Ты же сказал, что ты около меня летать будешь, вот около меня и летай. Саша понимал, что на двух ногах и по земле — никакой это и не полёт, а просто ходьба или бег, что летают только над землёй, но возражать не стал. Потому что море Артёма стало затапливать его же футболку на плече Саши.