Сашенька

Артём стоял у старого лакированного трюмо с покосившимися дверцами, которые до конца не закрывались, и высоким зеркалом. Трюмо это досталось ему прямо от хозяйки квартиры. С одной стороны — удобно, самостоятельно не нужно мебелью обживаться, с другой стороны — у зеркала уже облупилось покрытие, в паре мест были какие-то странные выпуклые трещины, обломилось два нижних угла, держатели болтались, а один вообще отломился, оно уже было мутным от старости, а не от грязи, да и капли краски цвета пыльной розы, которой, как оказывается, была выкрашена не только кухня, мешали полноценно рассматривать себя в зеркало, а вместе с ними и разводы от этой краски и тусклый свет лампочки. Наверное, лампочку эту нужно поменять. А ещё лучше уже съезжать отсюда, раз состояние уже позволяет, а то даже сейчас, когда есть и желание, и возможность обустроиться более современно и хотя бы зеркало поменять, в ответ летит сварливое «Это раритет! Оно ещё тебя переживёт!». Но ни съезжать отсюда Артём пока не готов, ни за лампочкой не пойдёт, хотя давно думает об этом, но каждый раз либо забывает, либо замечает, что вообще лень или не по пути к хозяйственному магазину, и пускай лампочки есть в любом супермаркете Артём посчитал, что простой уютный домашний стиль вполне подойдёт для того, чтобы просто сходить к подружке-соседке в гости на оладьи, так что надел просто приличную футболку и приличные спортивные штаны, надеясь не опозориться своим гаражно-спортивным стилем. Но ведь не будет Лена принаряжаться? Хотя кто их знает этих девушек. Саша стоял у двери, уже даже обутый, одетый в том же стиле, что и брат, даже футболку свою на этот раз надел. — Сашка, прошу тебя, вот Христом Богом молю, включайся тоже как-то в диалог, не тискай только несчастную кошку, Лена нас вдвоём пригласила, вот и как-то коммуницируй, ладно? — с таким жалостным лицом уже который раз просил Артём, — Сгущёнку взял? — Взял, взял, пошли уже, — устало вздыхает Саша, думая только о том, как он устал стоять тут, опёршись на дверной косяк. — Фух… Ладно, пойдём. Артём наконец собрался с силами, расправил плечи, грудь колесом выкатил, будто не в гости на этаж выше собрался, а на бой, и наконец квартира осталась пустовать, а братья быстро, особенно окрылённый Тёма, взлетели к квартире Лены и постучались. Надежды старшего на то, что Лена не будет принаряжаться, оправдались, когда девушка открыла дверь и поприветствовала гостей. Она тоже была одета просто: тоже футболка, тоже штаны, волосы собраны в поспешный хвост, только накрасилась и пахло от неё ванилью. Артёмка только глянул на неё, и сразу глаза его забегали, голос стал тише, а расправленные плечи вновь как-то скукожились. — Ну проходите, не стесняйтесь, — девушка отошла от двери вглубь прихожей, пропуская парней. От принесённой сгущёнки Лена не отказалась, с улыбкой приняла гостинец и быстренько побежала на кухню, а парни успели разуться и застенчиво пройти немного дальше в квартиру. Она была той же планировки, что и квартира Артёма, всё же находилась прямо над ней, только вот обстановка тут, конечно, была куда уютнее, ремонт свежее, современнее и светлее. Артёму стало даже как-то неловко, он чувствовал себя здесь каким-то неуместным экспонатом и на секунду невольно подумал о том, чтобы ретироваться. Но вернувшаяся с кухни Лена вновь озарила его мир тёплым светом своей улыбки, а вскоре где-то под ногами послышалось и дружелюбное мяуканье кошки, которая ластилась об ноги новых знакомых. Артём даже не заметил, как отошёл от смущения, он непринуждённо болтал с Леной, шутил с ней, а оладьев было съедено лишь немного, будто только ради приличия. Особенно он расслабился, когда оказалось, что Лена, как и он, любительница крафтового пива и как раз у неё припасена баночка со вкусом раков, которую она предложила разделить на двоих, а то всё никак случая не находилось и подходящей компании, а тут всё вот как удачно сложилось. Артём глянул на Сашу с виноватым лицом. Тому не очень нравилось общество пьяных людей, но в этот раз он просто кивнул, позволяя брату расслабиться. Сам Саша, кстати, вопреки чуть ли не слёзным просьбам Артёма ещё у них дома, всё-таки больше проводил времени с кошкой, которая оказалась очень уж ласковой и дружелюбной, так что нежиться в руках парнишки и на его коленях ей было только в радость, как и играть с ним. Только иногда он отвлекался, мельком смотря на Артёма с загадочной, светлой, только своей улыбкой. К оладьям он даже не притронулся. — Ну давай, зови ещё, если что. В следующий раз мы угощаем чем-нибудь, — явно довольный посиделками произнёс Артём уже стоя в дверях. Сердце его забилось чаще, когда Лена обняла его на прощание и подарила ему ту же улыбку, что и днём. Саша же попрощался простым «пока». Уже на пути к их квартире Артёмка довольно потянулся и помычал. — Ух, хорошо, что ты согласился зайти в гости, Ленка такаааая… — прошептал он,  забывая уточнить, какая же Ленка «такая». Саша только кивнул и кротко угукнул. Артём продолжал что-то болтать о впечатлениях от встречи, Саша слушал, но, кажется, не слышал. Только улыбался каким-то своим собственным мыслям, а опьянённый и в прямом, и в переносном смысле Артём списывал это просто на усталость брата. Зря. Алкоголь, хоть и в небольшой дозе, сделал своё дело. Артём уснул быстро и крепко. Не спал Саша. Он повернул голову, вслушиваясь в мирное сопение на кровати неподалёку. Снова под рёбрами зудело это чувство. Странная идея росла внутри, распускалась и заполняла всё своими лепестками. Артём так много ему даёт — тепло, заботу, любовь, самую настоящую, которую Саша чувствовал каждой клеточкой своего странного, не от мира сего тела. А что может дать взамен он? Только своё небо. Которое внутри него. Но ведь его нельзя из себя вытащить наружу… — Я научусь, — тихонько прошептал он, а Артём не услышал, — И вернусь, вот увидишь. Рано утром половица как обычно не скрипнула под его ногами, только тихо прошуршала постель. Дверь закрылась не шумно, и босые шаги по каменному полу не отзывались никакими звуками. От толчка теперь открылась другая дверь. Из-под спутанных проводов, между труб и небольших столбов видно было небо. Серенькое. Но это не пугало, хотя кожа и покрылась мурашками, но это больше от холода. — За этими облаками — рассвет, — произнёс Саша уверенно, вглядываясь в затянутый облаками небосвод, — Я ему кусочек этого рассвета подарю. Чтоб он был у него даже когда пасмурно. Я столько раз говорил ему спасибо, но мне так мало слов. А Артёмка так устал, я всё вижу. Ветер снова звал его, трепал волосы и раздувал парашютом футболку. Артёмову футболку, которую он стащил уже год как. Завлекаемый невидимым другом Саша пролез к краю и глянул вниз. Было так высоко, что даже голова немного закружилась, но там внизу всё такое родное и знакомое: качели, скрип которых он слышал даже здесь, сороки на берёзе, тот мальчик на скамейке, который теперь смотрел прямо на него уже не стеклянным, а выжидающим, даже суровым взглядом. Лишь на миг проскочила мысль: «А если не получится?». Но аргумент «Значит попробую ещё раз» разбил её в пух и прах. Ведь не всё получается с первого раза. Но если он захотел — значит сделает. Всегда так было. — Всё равно научусь, — промямлил Саша и отошёл немного назад, — И вернусь с рассветом. Ещё шаг назад, и ещё шаг. Должно хватить. Саша уверенно выдохнул и побежал. Раскинул руки, доверившись ветру, который должен был подхватить, унести наверх, как подхватывает тяжёлые самолёты и облака, которые только на вид лёгкие. Но тот вдруг перестал быть таким ласковым. Он пронзительно засвистел в ушах, не трепал игриво волосы, а будто дёргал их и путал. Мир крутился перед глазами. Мелькнуло окно квартиры, за которым спал Тёма…. Бух! Противный, громкий хлопок, будто что-то разорвалось. Хлопок, который смог разбудить пару человек. И Артёма. Парень вздрогнул, не сразу понимая, что проснулся. Спросонья он попытался устроиться поудобнее, и лениво повернулся на бок. Соседняя кровать была пуста, от чего старший только недовольно цокнул. — Да опять, ну сколько ж можно-то, а…? Артём протёр глаза, лениво шоркая ногами по полу по пути к окну, и мир за стеклом, размытый предрассветными сумерками, сложился в жуткую, неподвластную рассудку картину. Внизу, на бездушном сером асфальте, распласталось нечто, некогда бывшее человеком. Безобразное, неестественно вывернутое, оно лежало в центре разрастающегося багрового ореола. Нечто в его футболке. — Са… — голос на несколько секунд свело судорогой, а тело будто вляпалось во что-то холодное и очень густое, прежде чем откуда-то глубже лёгких вырвался вопль, который не мог принадлежать ему. — Саша!!! Артём не слышал собственного крика, продирающего утренний туман получше всякого солнца. Он не чувствовал холода подъезда под собственными босыми ногами, да и в принципе не чувствовал пола, когда перелетал через все ступени сразу. Не чувствовал, что сердце, кажется, вовсе перестало биться, когда под ногами оказался бугристый асфальт. Но зато он отчётливо почувствовал запах железа и ванили. — Саша! Саша, Господи! Сашенька! Те, кого не разбудил хлопок, проснулись от этого зова. Горло раздирали новые и новые крики, хриплые, отчаянные, в которых уже не было надежды, но была последняя, безумная попытка переиграть реальность. Сердце, по всей видимости, осталось в той комнате в их уютной квартирке, осталось около окна, не поспев за своим стремительным хозяином. Море Саши расплескалось. Оно больше не шумело в ушных раковинах, не стучало в висках, а выплеснулось наружу, на этот чёрствый, равнодушный асфальт. И пахло это море теперь железом. Густым, тошнотворным, сладковатым запахом крови, который заполнил всё нутро, вытеснив собой кислород. А ваниль… ваниль, этот нежный призрак вчерашнего вечера, ещё витал где-то на периферии, цеплялся за одежду, за волосы. Сладкий, уютный запах домашних посиделок, ещё вчера неразрывно связанный с улыбкой Лены, с её тёплыми объятиями, сегодня превратился в самую страшную насмешку. Смешавшись с уличной сыростью и этим железным духом, он стал частью кошмара. Всё потому, что её источник — эта маленькая, родная, чуть склонённая набок головушка, которую он так часто, бывало, трепал по макушке, теперь была страшно, непоправимо искалечена.

Я ВСЁ ПОНЯЛ, ТЁМА!

То, что разрывало Артёма, не имело с болью ничего общего, более того — было бы кощунством называть это болью. Кощунствовал и ветер, позволявший себе то, чего уже никогда себе никто не сможет позволить. Он бережно, даже с какой-то пугающей нежность перебирал слипшиеся от крови тёмные волосы после того, как не поддержал доверившегося ему друга, после того, как предал его в самый страшный миг, а теперь явился на пир, играя роль скорбящего. Его игра была гордой издёвкой причастного к ужасу бездушного существа, которое не раскаивалось, которое нельзя поймать, на чьей стороне молчаливо будут все те, кто не вызвал даже скорую после истошного крика «Помогите, кто-нибудь», кто сейчас повыглядывал из окон, выходивших во двор, разглядывая чужой кошмар лишь для того, чтобы потом пару дней с напускным сочувствием рассказывать коллегами и друзьям зрелищную историю, начиная со слов «Ты не представляешь, что было!».

ЗАБЕРИ ОТСЮДА, ТЁМА

ЗАБЕРИ

Вдруг крик иссяк. Артём весь как-то сдулся. Тело его сложилось, согнулось, и он медленно, словно во сне лёг на холодный, шершавый асфальт лицом к Саше. Он вглядывался в его лицо, то самое родное, любимое, до каждой поры знакомое личико, которое он помнил улыбающимся, насупленным, сонным. А сейчас, в этой обезображенности, в этом страшном, неживом спокойствии, Артём вдруг с пронзительной, разрывающей ясностью понял то, что, наверное, чувствовал Саша всю жизнь и особенно в последнюю секунду. Его непонимание. Ведь как же так? Как может быть, что человек есть — дышит, смеётся, спорит, живёт в своей тёплой шкуре, а потом раздаётся всего лишь какой-то глухой, нелепый хлопок, и его нет? Куда он делся, если всё ещё лежит тут перед глазами? Живое ведь не может просто взять и умереть. Нужно просто взять и собрать всё обратно, склеить косточки, и всё будет хорошо. И тут в голове у Артёма что-то звякнуло, как лопается слишком туго натянутая струна. В этой внезапной тишине родился бредовый вопрос: — Сашенька... ты вернёшься? Собственный голос показался чужим, тонким, как у маленького мальчика. И от этого вопроса внутри стало так больно, так невыносимо больно, что, казалось, сама жизнь сейчас покинет тело вслед за криком. Но она не уходила. Она пытала, заставляя смотреть и говорить дальше. — Сашенька, — зашептал он, приближаясь, — может мне к тебе, а? А то ведь там тебе холодно будет. Разум лихорадочно искал спасения в привычном, в бытовом, в том, что было всегда. В заботе. Он перевел взгляд вниз и увидел то, что добило его окончательно — босые ноги брата. — Ты опять босиком... — в голосе появились знакомые, укоризненные нотки старшего, — Холодно же. Ноги застудишь. Он засуетился, приподнялся на локтях, глядя на свои пустые, дрожащие руки. — Я... я сам позвоню в скорую. Я телефон взял? — он с недоумением уставился на свои ладони, словно ожидая увидеть в них что-то, но Тёма только горько усмехнулся, обнаружив на руках только кровь, — Нет? Не взял. Глупый. А ты говорил, что я умный. Врёшь ты всё, Сашка. Врёшь... Силы окончательно покинули его. Он лёг прямо на холодный, пропитанный страшной влагой асфальт, вплотную к брату. Обнял его со спины, прижимаясь всем телом, уткнулся лицом в знакомую, родную футболку. Которую Саша уже год как стащил у него. — Больно ударился, маленький? — зашептал он, баюкая брата в своих объятиях, как не мог сделать в детстве, — Испугался? Ничего, ничего, я с тобой, я тебя держу, сейчас согреешься... Голос его становился всё тише, всё ласковее, перетекая в убаюкивающий монотонный шепот, которым утешают плачущих детей. — Сейчас домой пойдём, я тебе чай сделаю, ничего, ничего... Я тебе чай... чай сделаю... НЕ ХОДИ ЗА МНОЙ

НЕЛЬЗЯ

                                                                                                                                               ДОМОЙ НАДО, ТЁМА

Сердце смотрело в окно и не выдерживало того, что слышит и видит внизу. А там, где ему полагалось биться, теперь была просто холодная, сырая пустота. Но из этой пустоты, из-за грудины, выползло нечто иное — гадкое, склизкое чувство боли, которое растекалось по левой руке, высасывая из неё силу. Рука лежала чужая и бесполезная на спине Саши, пока вторая ещё старалась, сжимала. Артём повёл безумным взглядом по сторонам. Странный, размытый мир. В окнах и вокруг размытые, как привидения, маячили силуэты. Стоило ему встретиться с кем-то взглядом, как силуэт дёргано исчезал, прятался. Они боялись его. Боялись того, что он держал в руках. Им было страшно, им было любопытно, но они были по ту сторону стекла, в другом измерении, где ещё кто-то важный был жив. Он уже почти не удивился, когда рядом, в этом же измерении ужаса, появилась ещё одна фигура. Она присела на корточки прямо напротив, и её лицо было искажено такой гримасой страха и сострадания, что оно казалось некрасивым, почти уродливым, но откуда-то Артём знал, что это лицо, на самом деле невероятно красивое. Её трясло, как в лихорадке. Она что-то говорила, захлёбываясь словами, тыча пальцем в телефон, показывая его Артёму, может быть, пытаясь сказать, что помощь уже в пути, что надо держаться.

ТЁМА, ТЕБЕ БОЛЬНО

ТЁМА

Мир кружился перед глазами. Кровь смешалась с чем-то горьким и дурно пахнущим изнутри Артёма, от чего фигура рядом зарыдала только громче, трогая руку Артёма, его лоб, щёки и побледневшие дрожащие губы, которые беззвучно шевелились. Мальчик, который привык сидеть на скамейке, сейчас стоял рядом и внимательно смотрел на Артёма, заложив руки за спиной. Он тоже не брезговал стоять прямо в этой вонючей луже из крови и рвоты. И вдруг улыбнулся, широко и явно довольно. Тело Артёма выгнулось само собой, не подчиняясь больше ни приказам обезумевшего от горя мозга, ни желанию держаться, хотя его, наверное, и не было. Из груди вырвался протяжный, низкий звук, не то стон, не то мычание, полное животной, первобытной боли, которая уже не вмещалась в человеческое сознание. А потом мышцы обмякли, а глаза закрылись, наконец даруя тихий и тёмный покой, не похожий на сон. Говорят, что рассвет в тот день был очень ярким. Но цвет его стекал вниз по перевёрнутому холсту подтёками влажной акварели, скапливаясь внизу бумаги грязной водой, в которой лежал Артём. Когда он открыл глаза, он уже вдруг не лежал. Он стоял на тонком лезвии света, которое покачивалось, но не было понятно, где верх, а где низ, потому что когда он опускал глаза — там не было земли, а когда поднимал их — было так же, как если бы опускал взгляд. Потому что он видел небо изнутри, дышащее и живое. — Тёма!!! Крик прорезал ничто, как прилетевший в окно камень образовывает трещину в стекле. Артём обернулся — и мир, которого не было вокруг, но который он ещё до этого помнил, пропал окончательно. Саша стоял в нескольких шагах. — Я звал тебя, — продолжал он, задыхаясь от слёз, текущих из глаз в разные стороны, — Я думал, ты заберёшь, заберёшь домой. Я звал тебя, звал, я кричал, а ты тоже кричал громче. Ты меня не слышал! Всё вокруг расширилось, как зрачок, в пустоте которого отражались на поверхности слёз те кадры, которые последними видел Саша: разбег, падение, окно, удар. Кровь, похожая на разлитый из небесной трещины закат с розоватыми ванильными облачками. — Я не знал, что это такое, Тёма! Я правда не знал! Мне говорили — улететь далеко и навсегда. Я думал, «навсегда» — это просто очень-очень долго. Как каникулы. Я думал, я долечу, возьму кусочек рассвета… и вернусь. Он раскрыл ладони. И там был рассвет. Живой. Пульсирующий. Маленький, как сердце воробья. Он переливался золотым, розовым, алым. В нём было тепло всех утренних лучей, которые когда-либо касались их окон. — Смотри… — прошептал Саша. — Я почти успел. Я хотел подарить тебе это. Чтобы тебе было легче вставать по утрам. Чтобы ты не уставал. Чтобы ты не смотрел так… так тяжело. Его голос ломался. — Я хотел, чтобы тебе было радостно. Ты всегда был таким серьёзным. Я думал, если у тебя будет свой кусочек неба, тебе станет легче. Ты перестанешь грустить. Я не хотел… чтобы ты сюда. Он вдруг посмотрел на Артёма, и в этом взгляде было понимание. Настоящее. Позднее. Безжалостное. — Ты умер, да? Пространство содрогнулось. Лезвие света под ногами стало тоньше. Артём хотел соврать. Хотел сказать: «Нет, я просто пришёл за тобой». Но здесь нельзя было лгать — слова превращались в формы, и ложь падала вниз тяжёлыми камнями. — Да, — сказал он. И в этот момент Саша закричал. Не громко, но достаточно для того, что небо смялось. Это был крик ребёнка, который внезапно понял, что самая любимая игрушка потерялась навсегда. Крик того, кто понял слово «никогда» по-настоящему. Крик того, кто сам узнал, что такое смерть и видит её второй раз. — Я не хотел! — повторял он. — Я не хотел, чтобы ты умирал! Я хотел, чтобы ты жил дольше всех! Я хотел, чтобы ты старел, ворчал на меня, ругался, смеялся! Хотел видеть твоё море, хотел, чтобы ты был солнцем, а ты погас! Где-то далеко заскрипели цепи звёзд, начиная обрываться одна за одной и падать вниз с далёкого неба, от чего лезвие света сотрясалось под ногами. Артём глянул под ноги, понимая, что там всё ещё нет земли, но что-то подсказывало ему, что даже здесь падение не сулит им ничего хорошего. — Сашенька, я же не мог тебя оставить одного. Я же теперь рядом. — Но я не хочу, чтобы ты был рядом здесь! — закричал Саша, и небо от этого крика, казалось, вот-вот схлопнется, — Я хочу, чтобы ты был живой! Чтобы ты дышал! Чтобы твоё сердце билось! Я хочу домой! Он прижал к груди кусок рассвета, и тот начал гаснуть, превращаясь в разводы грязи, струившейся между его дрожащих пальцев. — Это я всё сломал, да? — тихо спросил Саша, закрывая глаза. Его болезненный крик утих, а с неба рухнула последняя звёздная цепь, зацепилась за качающийся край света, и в самый последний момент Артём успел рвануть вперёд и схватить брата, так что теперь они оба взлетели куда-то вверх, но полёт вверх от качнувшейся бесконечности казался стремительным падением, таким же страшным, как падение Саши, но более долгим, чтобы тёплые руки успели окутать объятиями и крепко-крепко прижать к груди, за которым сердце билось так же, как у живого человека. Артём зажмурился и уткнулся в макушку младшего, который в его руках стал казаться совсем маленьким слепым птенцом. Больше не было тошнотворного запаха железа и улетучилась сладкая ваниль, зато стало пахнуть нагретой солнцем землёй и цветами, вместо свиста ветра-предателя слышался другой ветер, по-настоящему ласковый и гостеприимный друг ласкал слух и призрачную кожу, не путая волосы и в принципе на касаясь их, оставляя это право тому, кто это делать заслужил. — Я же пришелец. Я прилетел сюда откуда-то, и туда же возвращаюсь, — с той самой редкой серьёзностью в голосе произнёс Саша, — Там меня, наверное, уже заждались. А ты туда как найдёшь дорогу, Тёма? — Ты мне её покажешь. А то я уже не помню, что было до. Саша опустил взгляд на свои руки и разжал их. Остатки рассвета вспыхнули в них в последний раз и разлетелись на тысячи искр, падая вниз и оседая на ресницах его мамы, которой пришлось днём стоять около двух холодных железных столов, на ресницах папы, которому пришлось стоять у гроба с Маришкой на руках, которая не понимает, почему два старших братика ложатся спать глубоко под землёй в каких-то странных кроватях, так что с её ресниц тоже падали искры разлуки, и с ресниц Лены, которой снова не повезло с любимым. — Кажется, мы уже не падаем, — тихо прошептал Артём, — Давай откроем глаза. Оказалось, что мягкая земля приняла их, и на много-много бесконечностей вокруг простирался шёлковый зеленый покров, который переливался от того самого ласкового ветра. Небо тоже было нежным, голубыми, с прекраснейшими белоснежными облаками. — Саша, смотри, — с улыбкой Артём поднял руку, указывая пальцами наверх, — Смотри, какое небо ты мне подарил красивое. — Да. Красивое. А я… я, кажется, слышу море. — Я тоже. Оно плещется где-то. Я тоже слышу. — И мы обязательно туда придём. — Да. Это ты мне его подарил, я хочу на него посмотреть. Иногда рассвет слишком яркий. Тогда слишком ярким будет закат. А между ними будет ночная высь, в которой весело скрипят звёздные цепи, словно кто-то научился качаться на их созвездиях, так и не научившись летать.