Дочь Царёва.

20 апреля 1988 года. Казань. Я приходила в себя постепенно. Каждый вдох был будто удар ножом в грудь. Боль накрывает резко, без предупреждения, будто кто-то изнутри сжимает грудную клетку руками и не отпускает. Вдох не получается. Я пытаюсь вдохнуть — и будто глотаю стекло. Воздух рвёт горло, застревает, не доходит до лёгких. Я задыхаюсь. Резко дёргаюсь, но тело не слушается. Где я?.. Мысль не оформляется до конца — рассыпается, как песок. В ушах гул. Глухой, тяжёлый, как после взрыва. Будто оно до сих пор вибрировало в воздухе, и каждая клетка моего тела была на грани паники. Я лежу. И не могу понять — сколько времени. Секунды? Минуты? Или… Паника поднимается слишком быстро. Я резко втягиваю воздух и открыла глаза. Темно. Не ночь, не привычная тьма — это был тот странный момент сумерек, когда небо уже темное, но фонари только начинают загораться тусклым жёлтым светом. Свет был грязный, тусклый, словно просачивался сквозь старые стекла, и меня сразу же охватила тревога. Моргнула несколько раз. Перед глазами плывёт двор. Старый, заброшенный, непонятно где. Пятиэтажки с облезлой краской, ржавые балконы, верёвки с бельём, неподвижным даже при слабом ветре. Качели. Они скрипят сами по себе, тихо и протяжно, как будто шепчут мне что-то, чего я боюсь понять. Скрип режет тишину — и я вздрагиваю. Села и голова резко закружилась. Опираюсь руками о влажную, холодную землю. Ладони чистые. Слишком чистые. И это чувство… оно не похоже на облегчение. Оно странное, пугающее. Как будто всё, что я помню, осталось в другом мире, а здесь нет ничего. Ни машин, ни людей, ни звука города. Только ветер. И эти качели, скрипящие сами по себе. — …я умерла?..  — шепчу почти беззвучно. Голос чужой, и я чуть пугаюсь его самой. Но он мой. Я знаю, что жива, но в голове всё равно звучит этот тихий вопрос, как удар по голове. Вспышка воспоминаний. Выстрелы. Крики. Мама. Кровь. Папа. Месть. Выстрел. Погоня. Взрыв. Паника накатывает волной. Я резко вдыхаю. Нет. Нет, я жива. Я вижу мир вокруг. Я не могу поверить. Не после всего этого. Сердце колотится, как бешеное, ладони покрываются холодным потом. Я сжимаю их в кулаки, пытаясь хоть как-то удержать себя. И тут я вижу их. Марат и Мурат. Лежат без сознания. Их лица в ссадинах, одежда в пыли. Я ползу к Марату, трясу его за плечо. Прошу....Пожалуйста. .. Пусть они тоже будут живы... — Марат… очнись…  Ничего. Паника подступает, горло сжимает так, что кажется, вот-вот задушит. Я начинаю кричать. — Марат!  И тут он резко втягивает воздух, кашляет. Живой. Слезы смешиваются с грязью на щеках. Я почти выдыхаю с облегчением, но тут же оборачиваюсь к Мурату. Он приходит в себя медленнее, хватается за голову, глаза пустые, растерянные. — …где мы?..  — спрашивает он тихо. Я честно признаюсь: — Я не знаю…    В голосе нет уверенности. Нет прежней смелости. Я не просто теряюсь, я понимаю: мы одни, совсем одни, и никто не придёт на помощь. Паника плетёт узлы в груди, дыхание становится прерывистым, сердце сжимается до болезненного. Он садится, оглядывается и почти сразу спрашивает: — Где машина?  И это… это как удар в живот. Тишина. Оглядываюсь, а машины нет. Вообще ничего нет. Ни шума, ни света фар, ни знакомых огней. Только мы, грязь под руками и холод в воздухе. И чемоданы. Аккуратно поставленные чуть в стороне. Как будто кто-то разложил их специально. Я медленно указываю на них: — Смотри…  Мурат щурится. — Они были в багажнике…  — Да…  — шепчу я. И вдруг холод расползается по всему телу. Часы... Часы светились перед взрывом... Я посмотрела на свою руку, на часы. Они уже не светились. Стрелки замерли. Замерли в одном моменте. Провожу пальцем по стеклу, ощущая ледяной холод. Тишина давит, и в голове только одно: 03:15:50. Время взрыва... и нашей смерти? Нет, не буду об этом думать. Мурат проверяет карманы. Он вздыхает: — У меня телефон, наушники и одноразка пропала.  Только ствол, сигареты и зажигалка остались. Проверив свои карманы и сумку, тихо отвечаю ему: — У меня тоже все пропало. Только оружие и осталось. Сердце будто бьётся медленнее, но в груди остается пустота. Я чувствую себя крошечной, беспомощной. Внутри — пустота и паника, смешанная с каким-то странным оцепенением. Я даже хочу заплакать, но боюсь: если сейчас заплачу, то утону в этом состоянии. Я отворачиваюсь, сжимаю пальцы. Внутри всё дрожит, руки трясутся. — Дай сигарету…  Мурат смотрит на меня. — Ты же не куришь…  Я резко поднимаю на него взгляд. Слабость и страх, которые я пытаюсь скрыть, сливаются в нём. Слабым голосом говорю: — Теперь… курю  , — говорю тихо, но решительно. Он молча протягивает сигарету. Я пытаюсь прикурить, руки дрожат, огонь дрожит. Первый раз не удаётся. Второй — тоже. Третий — Мурат не выдержал и помог прикурить. Кивая в знак благодарности я затягиваюсь. Горло горит, глаза слезятся, кашель рвёт меня изнутри. Но я не останавливаюсь. Выдыхаю дым, и на мгновение становится чуть легче. Совсем чуть-чуть. Мура тоже закурив пошел проверять Марата. Тревога не ушла. Она только закрепилась глубже. Я понимаю: мы выжили. Но где мы? Куда делись некоторые наши вещи? Где машина? Почему мы относительно целы? Каждый вдох напоминает: теперь всё иначе. И я не знаю, что теперь буде. КАк мы будем жить? Я сжимаю сигарету между пальцев, будто держу нечто живое. И понимаю: сейчас главное — дышать, удерживать себя хотя бы на поверхности. Иначе паника поглотит меня целиком. Чуть успокоившись, поняла, что мне холодно. Холод был странный. Не зимний — не тот, к которому привыкаешь. Этот был сырой, липкий. Он забирался под одежду, цеплялся за кожу и не отпускал. В воздухе пахло талой водой, грязью и чем-то тяжёлым, почти ржавым. Я обняла себя за плечи, но легче не стало. Мурат уже был рядом с Маратом. — Марат… давай… очнись. Тишина. Я не могла смотреть. Если он не очнётся — я просто… Резкий звук. Я вздрогнула. — Эй. Не сейчас. Марат резко вдохнул, закашлялся. Я выдохнула так, будто сама всё это время не дышала. — …Где мы?.. Если бы мы сами знали. Я отвела взгляд, пытаясь зацепиться хоть за что-то нормальное. Но ничего нормального не было. Старые дома. Обшарпанные стены. Лужи. Тяжёлое небо, как перед дождём. И ощущение, что здесь всё… не так. Звук. Шаги. Голоса. Смех. Я замерла. — Тсс, — прошептала я. — Молчи. Они вышли из-за угла. Первый — в синей олимпийке. Лёгкий шаг, будто он не по грязи идёт, а по асфальту. Задел кого-то плечом — даже не заметил. Он увлеченно объясняет другому, что то размахивая руками. Второй — светлый. В тёплом вязаном свитере, слишком тёплом для такой погоды, но здесь, кажется, никто не доверяет весне. Оба подростки. Они остановились. Смотрят. Оценивают. — С какого района? Я раньше вас здесь не видел. При делах? — спросил брюнет. Мне стало не по себе. Мурат ответил: — Мы из Москвы. Квартиру ищем. Москва. Я почти усмехнулась. Как будто это нас спасёт. Я смотрела на него. И в какой-то момент всё сложилось. Синяя олимпийка. Манера двигаться. Взгляд. Я его знаю. Сердце забилось быстрее. Картинки всплывали сами собой. Сцены. Лица. Это же… Я резко вдохнула. — Вы… группировщики? Он усмехнулся. — А ты догадливая. Адидас младший. Универсам. Кивок: — Ералаш. У меня внутри всё сжалось. Это они. Это не совпадение. Мы в сериале... Мурат сказал: — Мурат. — Марат. Я сглотнула: — Ханбике. Имя прозвучало чужим. Как будто я не отсюда. Как будто я вообще не должна здесь быть. Марат пошатнулся, ботинок скользнул по грязи. Ералаш сразу: — Чё с ним? — Напали, — сказал Мурат — Но мы отбились. Я посмотрела на него. Серьёзно? Но молчала. Марат вдруг: — Пятеро их было… Еле отбились. И начал врать. Спокойно. Чётко. Слишком хорошо. Адидас младший подошёл ближе. Под ногами у него хлюпнула лужа, но он даже не обратил внимания. — Где? — тихо спросил он. Я задержала дыхание. Сейчас всё. — Там, — ответил Марат указывая, в сторону. Тишина. Дождь где-то начал моросить. Едва заметно. Капли падали в лужи, разбивая отражение. Адидас младший смотрел. Долго. — Ладно. Но я поняла — он не поверил. — Пойдёмте. Переночуете у меня. — Нет, — сказала я резко. Ветер пробрался под куртку, холодный и неприятный. Я сжала руки. — Мы сами справимся. Нет. Не справимся. — Здесь? — он сделал шаг ближе. — Тут не Москва. Ералаш тихо: — Бике… Нам нужно где-нибудь переночевать. Потом квартиру найдём. — сказал Марат. Я посмотрела на них. И вдруг всё стало ясно. Эти люди. Это их время. И мы здесь одни. Если всё пойдёт так, как я помню… Будет плохо... Я закрыла глаза на секунду. Дождь усилился. — …Ладно. Тихо. Почти шёпотом. Мурат сразу: — Спасибо. — Айда, — сказал Адидас младший. Мы подошли к чемоданам. Они стояли там же — аккуратные, тёмные, слишком… современные для всего вокруг. Колёсики тихо блеснули в грязи. Я взялась сразу за два, как и братья. Ручки удобно легли в ладони — привычно. Слишком привычно. — Дай сюда. Я даже не успела вытащить ручки. Чемоданы просто выскользнули из рук. Я резко выпрямилась: — Эй— Адидас младший уже держал один, легко, будто он почти ничего не весил. Ералаш забрал второй. Он чуть наклонил чемодан, посмотрел вниз. Колёсики. Прокатил его по земле. Тот тихо проехался по мокрой поверхности. Он нахмурился. — Это чё за тема? Я напряглась. Вот сейчас… Он снова прокатил чемодан. — У вас чемоданы… странные какие-то. Пауза. Ералаш тоже посмотрел внимательнее. — На колёсах, — тихо сказал он. — Удобно… Адидас младший перевёл взгляд на нас. — Откуда такие? Секунда. Я не успела даже подумать. Марат ответил сразу: — Отец привёз. Спокойно. Будто это правда. — Из-за границы. Тишина. Я посмотрела на него. Ты сейчас это придумал? Адидас младший прищурился. — Из-за границы, значит… Он ещё раз прокатил чемодан. Потом хмыкнул. — Удобно. И вдруг усмехнулся: — Нам бы такие. Напряжение чуть отпустило. Чуть. Я тихо выдохнула. — Ты чё, — он вдруг снова посмотрел на меня. — Зачем ты их таскать собралась? Я нахмурилась: — В смысле? Я сама могу. Он покачал головой, будто я сказала что-то наивное. — Можешь, — спокойно. — Но не надо. Короткая пауза. — Ты девочка. Тяжести таскать не будешь, пока рядом парни есть. Я открыла рот. Закрыла. Внутри всё закипело. Но я посмотрела вокруг. Грязь. Двор. Чужое время. Не сейчас. — Как скажешь... тут ручка выдвигаеться... легче катить его — тихо сказала я, выдвинув обе ручки. Он удивленно свистнул и усмехнулся: — Вот это технологий. Они пошли вперёд, катя чемоданы по мокрому асфальту. Колёсики тихо шуршали в лужах. Я шла следом. С пустыми руками. И почему-то от этого было тяжелее, чем если бы я несла их сама.

***

Мы вошли в квартиру брюнета, и с первого шага почувствовала странное ощущение чуждости, будто переступила невидимую границу между миром, где всё привычно, и миром, в котором я никогда не должна была оказаться. За дверью оставался гулкий подъезд: облупившаяся краска на стенах, пожелтевшие от времени объявления, следы от граффити и слабый, приторный запах дешёвого табака, которым, наверное, ещё вчера душили свои сигареты соседи. Но за порогом квартиры пахло иначе — чистота, полированное дерево и что-то едва уловимое, но дорогое. Такой запах не объяснить словами, его просто ощущаешь: как холодное дыхание нового, чужого мира. Высокие потолки , не характерные для 90-х, аккуратная и добротная мебель. В гостиной тускло поблескивал хрусталь массивной стенки, отражая рассеянный свет настольной лампы. Паркет под ногами был отполирован так, что почти зеркально отражал силуэты, а толстый ковер глушил каждый шаг, превращая моё движение в мягкое, почти незаметное скольжение. Я шла за братьями, ощущая себя чужой, и каждый взгляд, брошенный на интерьер, усиливал чувство, что я не принадлежу этому миру. Адидас младший казался лишним элементом этой правильной картинки: колючий подросток, словно запертый в антикварной лавке. Час назад он сплевывал на асфальт, теперь стоял рядом с пианино и слушал тиканье тяжёлых настенных часов. Его плечи всё ещё напряжены, руки сжаты в кулаки, и я понимала, что любое неверное слово может сорвать его с места. Я глубоко вдохнула, запах полированного дерева, чая и лёгкая горчинка табака всё ещё висели в воздухе, и решилась нарушить молчание: — Слушайте… а как вас зовут, по паспорту? — спросила я осторожно, чтобы не прозвучало слишком настойчиво. Брюнет, которого до этого назвался Адидас младший, чуть приподнял бровь, как будто удивлён, что я наконец задала вопрос, который его давно должен был зацепить. — Марат, — ответил он ровно, взгляд его был холодным, но внимательным, будто оценивал, насколько можно доверять моим словам. Марат, мой брат, нахмурился, сделал шаг вперёд, его губы сжались в тонкую линию: — Тёзка значит, — Усмехнулся брат. — Зовите меня Мар. Чтобы не путать. Светлый парень, Миша, опустил глаза и слегка улыбнулся уголками губ, его голос был мягче, почти тихий: — Меня Миша. Михаил. Адидас младший оживился и начал вести нас по квартире: — Ну что, давайте небольшую экскурсию, чтобы вы понимали, где что. Здесь кухня, здесь гостиная, а здесь… — он махнул рукой — спать будете в зале. Один из вас может в моей комнате. Ну или Ханбике и один из близнецов в моей спальне. — Взглянув на нас, он вышел куда-то и принес аптечку — Обработаете раны. — Чай не хотите? — добавил он, показывая на стол, где уже стояли кружки и заварочный чайник, слегка дрожа от тепла, которое отдавал металл чайника. Мы согласились. Сидя за столом, я наконец смогла чуть расслабиться. Мурат аккуратно обработал раны Мара, затем — мои. Я же обработала Раны Мурата. Марат и Миша наблюдали за каждым движением, как будто оценивали нашу аккуратность и терпение. Постепенно напряжение спадало. Пацаны перестали смотреть на нас как на чужаков, глаза уже не искали повода усомниться. Доверие появлялось медленно, шаг за шагом, словно просачивалось через трещины стены, к которой мы все прикладывались. И тут парни заметила серьги в ушах у братьев. — Это что? Вы че, из этих, что ли... особенных? Ну... которые мужиков любят? — не смог удержаться брюнет от вопроса, который прозвучал с толикой отвращения. Мара резко вскочил, глаза блеснули раздражением и отвращением, он чуть не ударил Адидаса младшего, мышцы шеи напряглись, плечи задрожали от внутреннего сопротивления. Мурат успел схватить его за плечо: — Стоп, остынь — твёрдо сказал он, сдерживая брата, хотя по  нему было видно, что он тоже хотел бы врезать новому знакомому. Я подошла к брату, положила руку на его плечо, зная, что он никогда меня не оттолкнёт. Взглянув в глаза Адидаса младшего, спокойно и твердо ответила на вопрос: — Они не такие. Серьги это память. Подарок мамы на восемнадцатый день рождения близнецов. А уши им прокололи ещё в годовалом возрасте, чтобы различать их. А когда мама умерла, то серьги стали их оберегом. Марат дрожал, дыхание было прерывистым, но медленно успокоился. — Ладно… — пробормотал он, но в глазах уже промелькнула слабая тёплая искра доверия. Постепенно пацаны расслабились, а мы почувствовали себя чуть более безопасно. За чаем разговор стал мягче: мы обменивались шутками, обсуждали город, наблюдали за движением солнечных лучей, играющих на стенах, и я видела, как Миша осторожно улыбается. Я заметила, как Марат немного наклонил голову, прислушиваясь к тому, что говорю, и впервые за долгое время его взгляд был не оценивающий, а заинтересованный. Я чувствовала лёгкое облегчение, но вместе с этим и тревогу: за этой тихой безопасностью всё ещё таилась опасность, и каждый из нас это ощущал. Мурат осторожно провёл бинтами по плечу брата, было видно, как его пальцы дрожат. Я хотела протянуть руку, но замерла, наблюдая за ними. Эти маленькие моменты доверия — крошечные, почти незаметные — они были самыми важными, в нашей семье. — У вас очень красиво, — наконец сказала я,оглядываясь, пытаясь смягчить обстановку и улыбнуться. — Так всё аккуратно. Адидас младший немного смутился, провёл рукой по поверхности стола: — Привыкли к порядку с детства. Мама… — он замялся, — мама любит, чтобы всё было на месте. Да и брат, любит порядок. Я кивнула, пытаясь понять, что скрывается за этой фразой, и заметила, что Миша тихо улыбается. — У тебя есть брат? — спросила я, не зная, стоит ли лезть в личное, но внутренний интерес был сильнее. — Да, уже год в Афгане. Служит, — ответил Марат, но было видно, что братом он гордиться и любит, хоть и скучает — Вова Адидас. Старший Универсама. Я молча кивнула. — А сколько вам лет? Вы выглядите взрослыми. — Спросил Миша. — Нам с братом двадцать пять, летом будет двадцать шесть. Бикешке семнадцать, — Ответил Мурат на заданный вопрос —  А вам? — Да вы уже старики! — Удивленно воскликнул Адидас младший, Но было видно, что в шутку. — Мне четырнадцать исполниться, двадцать восьмого числа. Ералашу уже четырнадцать. Мы сидели за столом, пили чай, обменивались мелкими шутками. Каждое движение, каждый взгляд теперь имели значение. Когда Адидас младший налил себе ещё кружку, я увидела, как свет отражается от стеклянной поверхности и играет на его лице, добавляя мягкости чертам. Я подумала о том, как странно устроен этот мир: снаружи грязь, хаос и недоверие, а внутри — порядок, дисциплина и странная, тихая безопасность. И всё это переплетено с человеческими эмоциями: страхом, недоверием, осторожной симпатией. Я впервые за долгое время почувствовала, что могу быть рядом с людьми, которые не захотят причинить вреда сразу, как только меня увидят. И впервые я ощутила спокойствие и безопасность, которые не могла ощутить после смерти родителей. Марат, обычно колючий и недоверчивый с чужими, впервые улыбнулся, со дня смерти родителей. Его глаза смягчились, губы чуть приподнялись, плечи опустились. Мурат, впервые за долгие три недели, не оглядывается по сторонам, проверяя не нападёт ли кто-то. Казалось смерть в том мире, сняла с нас оковы. Оковы печали, паранойи и страха. Старые раны, усталость, страх — всё это ещё висело над нами, как туман, но в воздухе появилось что-то новое: ощущение, что мы не совсем одни, что есть те, кто может понять, поддержать или просто выслушать. Я смотрела на Мишу и Марата, пыталась уловить мелкие сигналы доверия: взгляд, лёгкая улыбка, жест руки, тихий смешок. Всё это казалось важнее, чем слова. Мы сидели, пили чай и слушали тихое тиканье часов, и мир вокруг нас постепенно становился чуть мягче, чуть безопаснее, чем он был минуту назад. Внутри меня вспыхивало странное тепло — осторожная надежда. Надежда на то, что эта ночь станет началом чего-то нового, что мы не просто чужие друг другу люди, а хотя бы временные союзники в мире, где доверие — редкость. — Думаю, пора уже идти спать, — тихо сказал Адидас младший. Время показало почти двенадцать ночи. — Да… усталость берёт своё, — пробормотал Марат, не отводя взгляда от окна. — Давайте тогда распределимся, — добавил Мурат, аккуратно раздвигая кресла и показывая, куда можно стелить одеяла. — Ну, хозяин. Куда нам лечь, то можно? — Ханбике, можешь в комнате родителей переночевать. Марат, Мурат, вам я постелю в гостиной. Миша во мной в комнате, на кровати Вовы — прошел Марат, и принес одеяла и подушки. Мы медленно разложили одеяла и подушки. Ковер под ногами поглощал шаги, и комната наполнилась тихой гармонией. Марат переступал через ковер осторожно, впервые без привычного раздражения, а его взгляд на мне был настороженным, но доверчивым. Миша ушел в комнату Марата, тихо хихикая над шуткой, которую я почти не уловила. Мурат разложил своё одеяло, аккуратно поджимая уголки. Я улеглась в комнате хозяев, прислушиваясь к тихому тиканью часов. В воздухе появилось лёгкое ощущение надежды — почти неуловимое, но реальное. Настороженная симпатия и доверие, которое пробивалось сквозь усталость и страх, наполняли комнату. Старые раны, тревоги и сомнения ещё висели, но на этой территории мы стали временной командой, которая могла доверять хотя бы на ночь. Когда я наконец закрыла глаза, комната наполнилась тихой гармонией: тёплый свет, мягкие тени, дыхание соседей за стенами. Впервые за долгое время мне не снились кошмары...