Тени полумесяца

Замок Корвинов       Янош ужинал со своей женой, сидя напротив друг друга. В зале царила полная тишина, лишь за окнами догорал закат.  Он был зол после возвращения из Буды. Георгий Бранкович выступил за подписание мирного договора, а король Владислав поддержал его. Это решение раздражало Яноша и Эржебет видела это по его поведению. Она знала, что в такие моменты муж мог сорваться, выплеснув гнев на кого угодно. Янош сидел, напряжённо сжимая бокал. В его взгляде не было ни голода, ни усталости, только глухая ярость, затаённая в нахмуренных бровях. Он молчал, но Эржебет знала этот гнев, знала, как он скапливался в нём, как темнеет небо перед бурей. Она не спрашивала. Не пыталась смягчить острые края его раздражения. Вместо этого молча трапечизнела, касаясь мякоти рыбы серебряным ножом и убирая кости рукой. Её пальцы двигались автоматически, но мысли метались, заполняя тишину пугающими образами. Если он выйдет из себя. Если он даст волю своему бешенству. Он может убить кого-то невзначай. Слугу. Животное. Или… “ Даже… наших детей”. Эржебет замерла, почувствовав, как по спине пробежал ледяной укол страха. Она отогнала страшные видения, сжала губы и снова взялась за рыбу, стараясь не встречаться с ним взглядом. В камине похрустывало дерево, его редкие потрескивания нарушали звенящую тишину. Но даже мягкое сияние пламени не могло прогнать прохладу, застывшую в стенах замка. Лето осталось по ту сторону массивных каменных сводов, и воздух в зале оставался холодным и напитанным сыростью. Вдруг в зал зашёл один из прислуги. — Господин Хуньяди, к вам наведывались послы из Венецианского сената  кардинал Чезарини и кардинал Де Регуардати. Янош взял платок и вытер усы и руки, затем произнёс:  — Передай, пускай направляются в мой кабинет. — Слушаюсь, господин. Хуньяди пошёл в свой кабинет, открыв дверь он встретился взглядом с гостями. –– Прошу вас господа, присаживайтесь. — Благословляю вас, Янош Хуньяди, — начал кардинал Чезарини. Янош пожал руку обоих кардиналов.  — Может хотите отведать вина?  Мужчины приняли предложения. — Поведайте, какова ваша причина приезда  — У нас важные вести от венецианского сената. — Важные? — пристально посмотрев на гостей.  — Да мы по поводу Подписания мирного договора с Османской империей, — вслед за ним начал кардинал Де Регуардати.  — Этот мир ошибка! — вспылил Чезарини, подходя ближе. — Турки в страхе! Их армия готовится к отступлению, а не к битве! — Уверены? — Хуньяди поднялся из кресла. — Я так и знал что эта плохая идея! Я пытался отговорить короля, но этот Георий был настичив. — Поэтому вы просим вас оставить это! — Вы хотите, чтобы я нарушил слово, данное под клятвой? — Это не нарушит ничего, — вмешался Де Регуардати. — Этот договор не защищает веру! Если вы отступите сейчас, Мурад отомстит вам за прошлые поражения. — Отомстит? — Янош усмехнулся. — Значит, вы предлагаете мне войну, чтобы избежать войны? — Мы предлагаем защиту веры, — твердо ответил Чезарини. — судьба христиан повториться, как со времен Моисея когда избраны народ был руках египтян. — Я веду войны не ради святых метафор, говорите по делу — жестко отрезал Хуньяди. — Вы хотите, чтобы я повел венгерскую армию во Фракию? — Именно! — воскликнул кардинал. — Венгрия должна показать свою силу, а остальные народы последуют за вами. Хуньяди на мгновение замолчал, потом резко повернулся к окну. — Дайте мне время. Уходите. — Но… — Уходите! — его голос был как удар меча. Янош стиснул кулаки. Каждый раз, когда он думал об османах, внутри него вспыхивал гнев. Вены на шее набухли, в глазах заплясали огненные отблески ярости. Для него Османы были не людьми, а исчадиями ада. Они беспощадно сжигали города, не щадили женщин ни детей, а следом за ними всегда шли голод и болезни. Их кылычи разрезали не только тела, но и саму землю христианскую. Плодородные и спокойные города и селения станавились опорочены Османами, убивая всё живое что на ней было. Он подошёл к портрету молодой девушки. Её золотистые волосы были аккуратно собраны на затылке, но несколько передних прядей выбились из укладки, мягко обрамляя лицо. Лисий, проницательный взгляд был устремлён в сторону, словно её внимание привлекло что-то за границами полотна. Губы, чуть полноватые, хранили лёгкую, едва заметную ухмылку, будто в её мыслях таилась неразгаданная тайна.   Тонкую шею обвивали красные коралловые бусы, подчёркивая белизну кожи. На ней был расшитый корсет цвета тёмного вина, плотно облегающий стан, с тяжёлыми золотыми узорами, пересекающими ткань замысловатыми узорами. Рукава-буфы зелёного бархата спадали мягкими складками, а у запястий затягивались изящными лентами. Всё в её облике было точной передачей реальности, мастерской работой художника, за исключением одного.   Глаза.   Он знал этот цвет слишком хорошо. Но здесь они были просто голубыми, без той живой глубины, что завораживала всех, кто встречался с ней взглядом. В жизни её глаза были словно утренний лёд на озере. Прозрачные, светло-голубые, с холодным отблеском рассветного солнца, таящие в себе что-то хрупкое и прекрасное. Они всегда светились, будь то в моменты радости или печали.   Он провёл пальцами по раме, чувствуя, как в груди поднимается то же чувство, что не покидало его долгие годы. Его сестра. Юлианна. Теперь она была лишь тенью прошлого, запечатлённой на холсте. Перед глазами всплывали воспоминания: её голос, её смех, тихие вечера, проведённые вместе. Воспоминания затянули его в глубокое прошлое, туда, где он ещё не был женат, а его сестра была жива. Они сидели на лугу, укрываясь от палящего августовского солнца. Воздух был наполнен запахом трав и нагретой земли, а лёгкий ветерок шевелил колосья, напоминая о скорой осени. Над ними раскинул свои мощные ветви старый дуб. Его толстый ствол был тёплым на ощупь, шершавым от вековой коры, а тень под ним — прохладной и спасительной. Янош, ещё юный и беспечный, откинулся к дереву, заложив ладони за голову. Он лениво наблюдал за Юлианой, как она тонкими, ловкими пальцами переплетала собранные в траве цветы, сплетая венок. Её руки двигались неспешно, словно играя в давно знакомую игру, а пряди волос, выбившиеся из причёски, трепетали на ветру. Он помнил это до мельчайших деталей. Солнечные блики в её волосах. Запах свежесрезанных ромашек. Лёгкую улыбку, коснувшуюся уголков её губ. В тот день не было ни тревог, ни злобы, ни войны. Только тёплое лето, старый дуб и Юлиана, сотканная из света и воспоминаний. — Давай, примерь! — Да нет, ты что это девчачьи дела! — Не будь таким угрюмым, примерь. — Хорошо. Он надел на себя венок и посмотрел на девушку. Юлианна хихикнула. — Ты прям, как невеста. Янош закатил глаза и сбросил с себя головной убор. — Да ну тебя. Молния вспыхнула перед глазами Яноша, и приятный образ из прошлого исчез, словно развеянный ветром сон. Теперь перед ним лежала иная картина — обугленные хаты, опустошённые луга, холодные, застывшие тела собратьев, павших, защищая родную землю. Запах гари смешивался с сыростью и кровю, пропитывая воздух горечью утраты. Янош стоял на коленях среди этого пепелища. Его тело было изранено, рубаху пропитала кровь чужая, своя, уже не имело значения. Липкие тёмные потёки покрывали лицо, запеклись на скулах, но он не чувствовал боли. Руки дрожали, сжимая рукоять меча, который теперь казался бессмысленным продолжением его руки. Он поднял взгляд к небу, тяжёлому, затянутому чёрными тучами. Мир стал бесцветным, как будто само солнце отказалось смотреть на этот ужас. В груди сжалось, тугой комок гнева, боли, отчаяния поднялся к горлу. Янош запрокинул голову и закричал, пронзая своим голосом мёртвую тишину поля битвы.  Юлианна мертва. Османы ворвались в замок Хуньяди, сея смерть и разорение. Они не пощадили никого. Кровь пропитала каменные полы, тела были изуродованы, а сам замок разгромлен и наполовину сожжён. Огонь обхватил его стены, пожирая прошлое, превращая всё, что было дорого, в пепел.   Яноша охватило отчаяние. Он рухнул на колени, хватаясь за грудь, словно пытался удержать рвущую его душу. Боль пронзала его изнутри, заставляя корчиться, как раненого зверя. Всё, что у него было, исчезло.   — Будь ты проклят, Мурад, и вся твоя империя! — вырвалось из его груди яростным воплем, хриплым, сдавленным.   Но в этом аду он увидел ещё одно имя, запечатлённое в письме. Имя человека, что организовал штурм.   Янош поднялся. Глаза его пылали ненавистью, пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в кожу. Голос его срывался, но всё же прозвучал, словно проклятие, разрывающее сам воздух:   — Будь ты проклят, Юсуф! Чтобы ты тоже потерял любимого тебе человека! Он провёл пальцами по резной раме, и подушечки ощутили холод гладкого дерева. В глазах всё ещё стояла скорбь — та, что никогда не покидала его с того самого дня. Каждый раз, глядя на этот портрет, он словно возвращался в прошлое, в те дни, когда её смех ещё звучал в стенах замка, когда её лёгкие шаги раздавались по каменным полам, а взгляд был полон жизни.   Теперь от неё осталась только эта картина.   Он запомнил день, когда дал клятву, что не простит. Он не оставит ни одного убийцу без возмездия. Глаза его потемнели, сжавшиеся пальцы дрогнули. Он провёл ладонью по раме и прошептал: — Не беспокойся, милая… Они заплатят за твою смерть.