Зов луны

*Сентябрь. Полнолуние* Гермиона почувствовала приближение превращения за час. Кожа зудела, кости ныли, в голове шумело — и она поняла: сейчас. Нужно уходить, нельзя оставаться на Гриммо, нельзя подвергать опасности Гарри и Рона. — Я должна... — выдохнула она, хватаясь за стену. — Полнолуние. Я не могу здесь. — Гермиона! — Гарри вскочил, но она уже крутанулась на месте, хватая палочку. Она аппарировала в лес — далеко, в самую глушь, где не было ни души. Упала на колени под старой сосной, сдирая с себя одежду дрожащими руками. А потом пришла боль. Она помнила обрывки: хруст костей, рвущуюся кожу, вой, вырывающийся из горла. А потом — темнота. Но в этой темноте было что-то ещё. Кто-то ещё. Она почувствовала её. Волчицу. Ту, второй частью которой стала. Та не была чужой — она была ею самой, только дикой, свободной, живущей инстинктами. Гермиона попыталась достучаться до неё, удержать контроль, остаться собой — но зверь был сильнее. Он рванулся вперёд, сметая человеческие мысли, и Гермиона провалилась в беспамятство. *«Я здесь, — успела подумать она. — Я всё ещё здесь...»* А потом была только охота. --- Она очнулась на рассвете. Голая, дрожащая, с привкусом меди во рту. Рядом, в неестественных позах, лежали три тела. Мужчины. В мантиях. Волшебники. Палочки валялись рядом — нацеленные, готовые к бою. Она не знала, кто они — егеря, охотники на тёмных тварей или просто патруль, забредший не туда. Гермиону вырвало. Она отползла, зажимая рот рукой, и долго сидела под кустом, раскачиваясь и не в силах издать ни звука. Потом, механически, нашла свою одежду, оделась, взяла палочку. Она не помнила, как аппарировала обратно на Гриммо. --- *Площадь Гриммо, 12. Рассвет* Гарри ждал её в прихожей. Всю ночь не спал, метался по комнате, прислушивался к каждому шороху. Когда хлопок аппарации раздался в гостиной, он вбежал туда за секунду. Гермиона стояла бледная, как мел, с дикими глазами, в одежде наизнанку, с кровью на руках и на губах. — Гермиона! — он бросился к ней, схватил за плечи. — Ты вернулась! Ты в порядке! Она смотрела сквозь него. — Я убила их, — прошептала она. — Троих. Волшебников. Они посылали в меня заклинания, а я... я не помню. Я пыталась удержать контроль. Я чувствовала её — волчицу. Я пыталась стать с ней одним целым, договориться... но она сильнее. Она вырвалась. И убила их. — Ты защищалась, — твёрдо сказал Гарри, увлекая её в кресло и накидывая плед. — Они напали первыми. — Я не знаю, кто напал первым, — голос её дрожал. — Я не помню. Я помню только, как пыталась остаться собой — и не смогла. Я чудовище, Гарри. Настоящее чудовище. — Ты не чудовище, — Гарри сел на пол у её ног, взял её руки в свои — холодные, дрожащие, в засохшей крови. — Чудовища не пытаются договориться со своим зверем. Чудовища не плачут над теми, кого убили, даже защищаясь. — Рон был прав, — прошептала она. — Я монстр. Мне нельзя быть среди людей. — Рон идиот, — рявкнул Гарри. — Он просто испугался. Это не значит, что он прав. В этот момент в гостиную влетел Рон. Он замер в дверях, глядя на них — на Гермиону, закутанную в плед, на Гарри, сидящего у её ног, на кровь на её руках. — Ты знаешь, что она сделала? — выкрикнул он. — Я слышал! Она убила людей! Троих! — Они напали на неё, Рон, — Гарри поднялся. — У них были палочки. Они посылали в неё заклинания. — Какая разница! — Рон трясся, белый как мел. — Она монстр! Настоящий монстр! Она перекинется здесь, в доме, и нас убьёт во сне! Я говорил, нельзя было оставлять её здесь! Гермиона сжалась в кресле, закрывая уши руками. Слова Рона резали острее ножа. — Замолчи, — тихо сказал Гарри. — Замолчи сейчас же. — Не замолчу! — Рон шагнул вперёд. — Посмотри на неё! Это не Гермиона! Это тварь, которая только притворяется ей! — Вон отсюда, — голос Гарри зазвенел сталью. — Или я тебя выкину. Рон посмотрел на него с таким выражением, будто Гарри его предал. Потом развернулся и выбежал вон. Через минуту хлопнула дверь его комнаты. Гермиона заплакала — впервые за долгие месяцы. Беззвучно, страшно, зажимая рот рукой. Гарри молча сел на подлокотник кресла и обнял её, прижимая к себе. — Он не прав, — шептал Гарри. — Ты не монстр. Ты моя лучшая подруга. Ты самая сильная ведьма, которую я знаю. Ты справишься. Мы справимся. Вместе. — Я пыталась договориться с ней, Гарри, — прошептала она в его плечо. — С волчицей. Я чувствовала её. Она — это я. Дикая, злая, голодная. Я пыталась стать одним целым, удержать контроль... но она вырвалась. И убила. — В следующий раз получится, — твёрдо сказал Гарри. — Ты научишься. Ты всему учишься быстрее всех. — А если не получится? Если я убью ещё? Если однажды убью вас? — Не убьёшь, — Гарри отстранился и заглянул ей в глаза. — Потому что ты будешь бороться. И потому что мы будем рядом. Всегда. Гермиона подняла на него красные, опухшие глаза. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя знаю, — просто сказал Гарри. — Ты Гермиона Грейнджер. Ты сдаёшь экзамены лучше всех, варишь лучшие зелья и всегда знаешь ответ. Ты и с этим справишься. Она слабо улыбнулась сквозь слёзы. — Ты невыносимый оптимист. — А ты невыносимая зануда, — он улыбнулся в ответ. — Идём. Нужно смыть эту кровь и поесть. Завтра будет новый день. --- *Лондон. Площадь Гриммо, 12. Три месяца спустя* Люпин метался по гостиной, как зверь в клетке. Он пришёл на Гриммо тайно, когда узнал от Порядка, что ребята здесь. Тонкс осталась дома — он сказал ей, что идёт по делам Ордена. — Ты не представляешь, каково это, — говорил он Гарри, расхаживая взад-вперёд. — Чувствовать её боль. Каждую ночь я просыпаюсь и знаю: ей плохо. Она одна борется с этим, пытается принять свою волчицу, а я здесь, в тепле, с женой... Он резко остановился. — Тонкс беременна. Гарри, сидевший в кресле, медленно поднялся. — Что? — Я должен был сказать тебе раньше. Она носит моего ребёнка. И я... я не могу. Не могу притворяться, что всё в порядке. Я нужен Гермионе. Я хочу быть с ней. Хочу уйти с вами, охранять её, быть рядом каждую ночь. Научить её тому, чему сам научился за годы. Помочь ей принять себя. Гарри смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты хочешь бросить беременную жену? Ради Гермионы? — Ты не понимаешь, — Люпин схватил его за плечи. — Она моя стая. Моя половина. Когда я рядом с ней, зверь затихает. Я могу быть человеком. Без неё я медленно схожу с ума. Это не выбор — это природа. — А Тонкс? — голос Гарри зазвенел. — Твой ребёнок? — Я буду заботиться о них, — отмахнулся Люпин. — Финансово. Приходить, когда смогу. Но жить я должен с Гермионой. Гарри оттолкнул его руки. — Ты с ума сошёл, — сказал он жёстко. — Ты учитель. Ты взрослый человек. Ты женился на Тонкс, потому что она тебя любила, потому что ты дал ей надежду. А теперь хочешь всё разбить, потому что тебе захотелось молоденькую девочку? — Это не похоть! — рявкнул Люпин, и глаза его вспыхнули золотом. — Это связь! Ты не понимаешь, что значит быть оборотнем! Что значит найти свою стаю! Она пытается принять свою волчицу, борется с ней каждую ночь, а я мог бы помочь ей! Я единственный, кто действительно понимает! — А ты не понимаешь, что значит быть человеком! — Гарри не отступал. — Гермионе не нужен сломленный старик, который бросит жену с ребёнком ради неё! Ей нужна поддержка, друзья, вера в неё! А ты предлагаешь ей стать разрушительницей семьи? Ты хочешь, чтобы она знала, что из-за неё ребёнок будет расти без отца? Люпин замер, будто его ударили. — Я... я не хочу разрушать... — Но ты разрушишь, — жёстко сказал Гарри. — Если придёшь к ней с этим, она никогда себе не простит. Она и так винит себя за всё — за родителей, за егерей, за то, что стала оборотнем. А ты хочешь повесить на неё ещё и Тонкс с ребёнком? Думаешь, она сможет с этим жить? Люпин закрыл глаза. По лицу его пробежала судорога. — Я не могу без неё, — прошептал он. — Ты не представляешь, каково это — чувствовать её боль, её отчаяние, её попытки договориться со зверем — и не иметь возможности прикоснуться, утешить, защитить. Научить. — Тогда будь рядом, — тихо сказал Гарри. — Но как друг. Как наставник. Помоги ей принять себя, когда сможешь. Научи контролировать превращение. Будь тем, кто поддержит. Но не смей разрушать её жизнь своими нереализованными желаниями. И не смей бросать Тонкс. — Я... я попробую, — выдохнул Люпин. — Не попробуешь, — отрезал Гарри. — Сделаешь. А теперь иди домой. К жене. И запомни: если ты сделаешь ей больно — я найду способ тебя остановить. Даже если ты оборотень. Даже если ты мой друг. Люпин долго смотрел на него. Потом кивнул — устало, обречённо — и вышел в ночь. Гарри закрыл дверь и прислонился к ней лбом. — Прости, Гермиона, — прошептал он. — Я пытаюсь защитить тебя от него. Даже если ты этого не хочешь. Даже если он прав насчёт природы. Ты заслуживаешь большего, чем быть причиной разрушенной семьи. --- *Декабрь. Министерство магии* Операция была безумной. Гарри, Гермиона и Рон (который всё ещё был напряжён рядом с ней, но старался) пробирались по коридорам Министерства, прячась от пожирателей. Гермиона чувствовала себя почти нормально — когда нужно было действовать, страх и боль отступали. Они нашли медальон. Они его украли. И когда они уже аппарировали прочь, Гермиона на секунду задержалась — и увидела его. Люпин стоял в толпе маглов на улице, смотрел прямо на неё, и глаза его горели золотом. Он не подошёл. Не окликнул. Просто стоял — и в этом взгляде было всё: тоска, любовь, вина и обещание. И в этот момент Гермиона почувствовала внутри себя движение. Волчица проснулась, потянулась к нему, заскулила тоскливо и согласно. *«Наш, — подумала Гермиона, и это была не совсем её мысль. — Он наш».* — Гермиона! Быстрее! — крикнул Гарри. Она исчезла. А Люпин остался стоять под дождём, чувствуя, как затихает боль в груди. Она жива. Она рядом. Она справится. Она учится принимать свою волчицу. А он будет ждать. Всегда. И надеяться, что однажды сможет быть просто другом, а не мучителем. Или кем-то большим.