Зов луны

*Март. Лес Дин* Они не вернулись на Гриммо. Яксли зацепился за Гермиону в Министерстве, и возвращаться в дом было нельзя — слишком опасно. Трансгрессия выбросила их в неизвестность, и они оказались в густом лесу, который Гермиона опознала как Дин. Палатка. Снова палатка. Как у беженцев. Месяц тянулся за месяцем. Рон уходил в себя, Гарри пытался держаться, Гермиона боролась с волчицей, которая с каждым полнолунием становилась сильнее. И с медальоном, который висел у неё на шее в её дежурства. Крестраж нашёптывал. Давил. Тянул. В ту ночь дежурила Гермиона. Гарри и Рон спали, уставшие после очередной бесплодной вылазки. Медальон на шее пульсировал холодом, и в голове звучал голос: *«Ты одна. Ты никому не нужна. Ты чудовище. Идём. Там твои настоящие. Там твоя стая...»* Она не заметила, как встала. Как вышла из палатки. Как пошла в лес. Луна ещё не взошла, но Гермиона чувствовала её приближение — кожей, костями, кровью. Волчица внутри беспокойно ворочалась, принюхивалась, тянула в темноту. Она очнулась, только когда чьи-то руки схватили её и прижали к дереву. — Попалась, маленькая волчица. Голос был хриплым, знакомым, отвратительным. Гермиона рванулась, но хватка была железной. В лунном свете блеснули жёлтые глаза. Фенрир Сивый. — Пусти меня! — она ударила его свободной рукой, но он только рассмеялся. — Какая дикая. Хорошая. Я же знал, что ты моя, — он наклонился к её шее, втянул запах. — С того самого укуса. Я вложил в тебя частицу себя. Ты моя кровь. Моя стая. Моя самка. — Пошёл ты, — выплюнула Гермиона, пытаясь дотянуться до палочки. Сивый перехватил её руку, выкрутил, заставил зашипеть от боли. — Не рыпайся. Я терпеливый. Ждал, пока ты созреешь. Пока окрепнешь. А теперь ты готова. Родишь мне щенков, девочка. Много щенков. Он прижался к ней всем телом, и Гермиону захлестнула такая волна ужаса и отвращения, что волчица внутри взвыла. Но не от страха — от ярости. *«Не трогай! Не смей!»* Это была не её мысль. Это была мысль зверя. Она закричала. Забилась. Но Сивый был сильнее. Он рвал на ней одежду, прижимал к дереву, и его жёлтые глаза горели торжеством. — Кричи, девочка. Зови. Никто не услышит. Ты моя. --- *Площадь Гриммо, 12* Люпин подскочил в кровати, будто его ударили током. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело, и сквозь этот звон прорывался крик. Её крик. — Гермиона, — выдохнул он, не осознавая, что говорит вслух. — Римус? Что случилось? — Тонкс села рядом, коснулась его плеча. Он даже не посмотрел на неё. Вскочил, натянул мантию прямо на пижаму. — Я должен идти. Ей плохо. Она зовёт. — Кто? Гермиона? Римус, ты не знаешь, где она! Ты не можешь просто... Но он уже аппарировал. По зову крови. По той незримой нити, которая связала его с ней с первого мгновения, как она стала оборотницей. --- *Лес Дин* Сивый замер, почуяв неладное, за секунду до того, как пространство позади него взорвалось хлопком аппарации. — Руки убрал, тварь. Голос Люпина звучал низко, хрипло, и в нём не было ничего человеческого. Глаза его горели таким ярким золотом, что, казалось, светились в темноте. Сивый обернулся, скалясь. — А, Римус. Пришёл поздравить? Я нашёл себе самку. Молодую, красивую. Ты же не против, если мы... Люпин не дал ему договорить. Он бросился вперёд с такой скоростью, что человеческий глаз не успел бы уследить. Они покатились по земле — два оборотня, два зверя, два врага. Сивый был сильнее физически, но Люпин был в ярости. В священной, первобытной ярости самца, защищающего свою самку. Он бил, рвал, кусал, не чувствуя боли, не слыша ничего, кроме воя собственной крови. — Она не твоя! — рычал он, вдавливая Сивого в землю. — Она моя! Слышишь? Моя! Сивый, истекая кровью, расхохотался. — Думаешь, ты её защитишь? Старый пёс? — прохрипел он. — Я её укусил. Я дал ей вторую жизнь. Она моя по праву крови. И я вернусь. Никто не спрячет её от меня. Никогда. Он исчез с хлопком аппарации, оставив Люпина стоять на коленях в грязи. Римус обернулся. Гермиона сидела у дерева, сжимая на себе разорванную одежду, и смотрела на него огромными, полными ужаса глазами. — Римус... Он подполз к ней на коленях. Протянул руки — и не смог остановиться. — Тш-ш-ш, — шептал он, прижимая её к себе. — Я здесь. Я пришёл. Ты в безопасности. Я не дам ему тронуть тебя. Никогда не дам. Он гладил её по волосам, по спине, по плечам — жадно, лихорадочно, не в силах насытиться прикосновениями. Целовал её лоб, виски, щёки, уголки губ — не страстно, а исступлённо, как спасительную молитву. — Я чувствовал твой страх, — бормотал он между поцелуями. — Твою боль. Ты звала меня. Я слышал. Я всегда слышу тебя. Его руки скользили по её телу, проверяя, цела ли она, не ранена ли, не тронута ли. Он прижимал её к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Его зверь рычал внутри, требовал большего — заявить права, пометить, защитить. Люпин с трудом сдерживался, но остановиться не мог. Гермиона чувствовала это. Чувствовала его дрожь, его голод, его отчаянную потребность быть рядом. И внутри неё волчица откликалась — тянулась к нему, скулила, требовала того же. Её руки сами обвили его шею, пальцы зарылись в седеющие волосы. — Римус, — выдохнула она. — Римус... — Моя, — прошептал он ей в губы. — Моя волчица. Моя. На секунду мир перестал существовать. Были только его руки, его губы, его запах, и волчица внутри пела от счастья. А потом Гермиона вспомнила. Тонкс. Беременная Тонкс. Ребёнок. Семья. Она оттолкнула его. С силой, которая удивила их обоих. — Нет, — выдохнула она. — Нельзя. Ты женат. У тебя будет ребёнок. Люпин замер. Жёлтый свет в его глазах померк, сменяясь человеческой болью. — Гермиона... — Нет! — она вскочила, запахивая разорванную одежду. — Ты не можешь быть здесь. Ты должен быть с ней. С ними. А я... я не могу быть той, из-за кого ты разрушишь семью. — Я не хочу разрушать, — тихо сказал он, поднимаясь. — Но я не могу без тебя. — Можешь, — жестко сказала она, хотя внутри всё разрывалось. — Должен. Уходи, Римус. Пожалуйста. Уходи, пока я не сделала то, о чём мы оба пожалеем. Люпин стоял, сжимая и разжимая кулаки. Его зверь выл, рвался к ней, но человек — усталый, сломленный, виноватый — взял верх. — Я... если он придёт снова... — Я справлюсь, — соврала Гермиона. — Уходи. Он смотрел на неё долго-долго. Потом шагнул вперёд — и поцеловал в последний раз. Коротко, отчаянно, прощально. — Я всегда буду рядом, — прошептал он. — Если позовёшь — приду. Всегда. Хлопок аппарации — и он исчез. Гермиона упала на колени в грязь и разрыдалась. Волчица внутри выла, тосковала, рвалась за ним. Но Гермиона заставила себя подняться. Заставила себя пойти обратно к палатке. Гарри ждал её у входа, бледный, с палочкой наготове. — Я слышал шум... что случилось? Где ты была? — Потом, — выдохнула она, проскальзывая внутрь. — Всё потом. Она залезла в свой спальник, свернулась клубком и закрыла глаза. На губах всё ещё горел его поцелуй. На коже — его прикосновения. А в лесу, далеко-далеко, выл оборотень, потерявший свою пару.

***

Гарри не спал. Он вообще почти перестал спать с тех пор, как они поселились в этом проклятом лесу. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял его хвататься за палочку. Но сегодня было тихо. Подозрительно тихо. Гермиона ушла в лес. Сказала, что ей нужно подышать, что медальон слишком давит. Гарри хотел пойти с ней, но она отмахнулась — «я справлюсь, Гарри, поспи хоть немного». Он не послушался. Он вообще её редко слушался в последнее время. Когда она вернулась, он сразу понял: что-то не так. Гермиона прошмыгнула в палатку, не глядя на него, забилась в свой угол и свернулась клубком. Она дрожала. Вся. И пахло от неё... Гарри не мог определить чем. Страхом? Грязью? Кровью? — Гермиона? — позвал он тихо, чтобы не разбудить Рона. Ответа не было. Он подошёл ближе, сел на край её спальника. Гермиона лежала, отвернувшись к стенке, и плечи её мелко тряслись. — Что случилось? — он коснулся её плеча. — Ты вся дрожишь. Ты ранена? — Всё хорошо, — глухо ответила она. — Просто... просто кошмар. Иди спать. Гарри не поверил ни на секунду. — Гермиона, посмотри на меня. Она не двигалась. Тогда он протянул руку и снял с неё медальон. Гермиона даже не сопротивлялась — просто обмякла, будто тяжесть с плеч упала. И тут Гарри увидел её лицо. Она плакала. Беззвучно, страшно, размазывая слёзы по щекам. Глаза опухли и покраснели. А на шее... на шее были следы. Свежие. От пальцев. И одежда... разорванная, грязная, наспех замотанная. Гарри похолодел. — Кто? — голос его сел. — Кто это сделал? — Гарри, не надо... — КТО?! Она вздрогнула и посмотрела на него. И в этом взгляде было столько боли, что у Гарри сердце разорвалось. — Сивый, — прошептала она. — Он нашёл меня. Хотел... он хотел... Она не договорила, но Гарри понял. И его захлестнула такая волна ярости, что руки задрожали. — Я убью его, — сказал он тихо. — Клянусь, я найду его и убью. — Не надо, — она схватила его за руку. — Римус пришёл. Он спас меня. Гарри замер. — Люпин? Здесь? Откуда он знал? — Не знаю, — Гермиона вытерла слёзы. — Просто... появился. Он чувствует меня. Зов крови, наверное. Он дрался с Сивым, прогнал его. А потом... — она замолчала. — Что потом? — насторожился Гарри. — Потом он обнимал меня, — голос её дрогнул. — Целовал. Говорил, что я его. Что он не может без меня. Его зверь... он хотел... я тоже чувствовала. Волчица внутри меня тянулась к нему, сходила с ума. Мы могли бы... — она сглотнула. — Но я вспомнила про Тонкс. Про ребёнка. И прогнала его. Гарри сидел, сжимая кулаки. В голове всё перемешалось: злость на Сивого, облегчение, что Люпин успел, и какая-то новая, холодная ярость на самого Люпина. — Он не должен был, — тихо сказал Гарри. — Не должен был к тебе прикасаться. — Он спас меня, Гарри. — Он женат! — Гарри вскочил, но тут же сел обратно, чтобы не разбудить Рона. — У него жена беременна! А он здесь, целует тебя, говорит, что ты его! Это неправильно! Ты заслуживаешь лучшего, чем быть тайной любовницей женатого мужчины! Гермиона закрыла лицо руками. — Я знаю. Поэтому я его прогнала. — Он сам виноват, — Гарри говорил зло, но в голосе звучала боль. — Он женился на Тонкс, хотя не любил её. Потому что она была рядом. Потому что так было удобно. А теперь, когда появилась ты — настоящая, родная по крови — он мечется, не зная, что выбрать. Но выбирать нужно один раз, Гермиона. Нельзя бегать от одной женщины к другой. — Он не бегает, — слабо возразила она. — Бегает, — отрезал Гарри. — И ты не заслуживаешь быть тем вариантом, к которому он прибегает, когда ему плохо. Ты заслуживаешь быть единственной. Первой и единственной. Гермиона подняла на него глаза. — Откуда ты такой умный взялся? — Оттуда же, откуда ты — из книжек, — Гарри попытался улыбнуться, но вышло криво. — Я просто вижу, как ты страдаешь. И не могу ничего сделать. Ты для меня как сестра, Гермиона. Самая близкая. И видеть тебя такой... — он сжал её руку. — Я должен был защитить тебя. Не пустить одну в лес. Быть рядом. — Ты не виноват, Гарри. — Виноват, — упрямо сказал он. — Я знал, что медальон на тебя влияет. Знал, что ты не в себе. И всё равно отпустил. Прости меня. — Перестань, — она сжала его руку в ответ. — Ты тут ни при чём. Это Сивый. И это... это я сама. Я пошла в лес, я поддалась крестражу. Моя вина. — Твоя вина в том, что ты человек, который борется с проклятием, — твёрдо сказал Гарри. — А его вина в том, что он чудовище. И вина Люпина в том, что он не может определиться. Гермиона промолчала. Они сидели так долго, держась за руки, в тишине палатки. Где-то рядом посапывал Рон, не подозревая, что случилось с его лучшей подругой. А Гарри смотрел на неё и думал: как же так вышло, что самая умная, самая сильная девушка, которую он знает, оказалась в такой ловушке? Между зверем внутри, маньяком снаружи и женатым оборотнем, который её любит, но не может быть с ней. — Я не знаю, что делать, Гарри, — прошептала Гермиона. — Я чувствую её. Волчицу. Она хочет быть с ним. Она считает его своим. А я... я не могу. Не имею права. — Право тут ни при чём, — Гарри вздохнул. — Любовь — она не спрашивает разрешения. Но и семью разрушать нельзя. Я не знаю правильного ответа, Гермиона. Знаю только одно: ты должна быть с тем, кто выберет тебя. По-настоящему выберет. Без оглядки на других. И если Люпин не способен на такой выбор — значит, он тебя не заслуживает. Гермиона долго молчала. Потом кивнула. — Ты прав. Я знаю, что ты прав. Просто... больно. — Знаю, — Гарри обнял её, прижимая к себе. — Знаю. Но мы справимся. Ты справишься. Ты сильная. И я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Она уткнулась лицом ему в плечо и заплакала — наконец-то громко, навзрыд, выпуская весь ужас этой ночи. А Гарри гладил её по спине и думал о том, что однажды, когда всё это кончится, он найдёт способ сделать так, чтобы она была счастлива. Даже если для этого придётся поговорить с одним старым, глупым оборотнем по душам.