Зов луны

*Май. Битва за Хогвартс* Гром. Крики. Вспышки заклинаний. Хогвартс горел, и вместе с ним горело всё, во что они когда-либо верили. Гермиона бежала по коридору, сжимая палочку, чувствуя, как адреналин смешивается с чем-то древним, волчьим, сидящим глубоко внутри. Они только что вернулись из банка Гринготтса — дракон, падение, чудо, что они вообще выжили. А теперь этот кошмар. Вдруг она остановилась как вкопанная. Боль. Острая, режущая, раздирающая грудь изнутри. Не её боль. Его. *Римус.* Она замерла посреди коридора, не слыша криков вокруг, не видя вспышек. Только это: он падает. Он теряет сознание. Кровь. Много крови. — Он умирает, — выдохнула она. — Гермиона! — Гарри схватил её за руку. — Ты чего? Надо идти! — Люпин, — она рванула в сторону, прочь от основного боя. — Он там! — Гермиона, стой! — крикнул Рон, но она уже исчезла за поворотом. --- Она нашла его в разорённом коридоре, у стены с портретами. Люпин лежал на боку в луже крови, не двигаясь. Глаза закрыты. Лицо белое как мел. — Нет-нет-нет, — забормотала она, падая рядом на колени. — Только не ты. Только не сейчас. Руки дрожали, но она заставила себя работать. Осмотрела рану — проклятие, тёмное, въедающееся в плоть. Останавливающее сердце. — Волчица, — прошептала она. — Помоги мне. Дай силы. Внутри что-то откликнулось. Золото вспыхнуло в глазах, и Гермиона почувствовала, как по венам разливается жар — древний, дикий, волчий. Она влила в него всё, что у неё было. Свою магию. Свою силу. Свою кровь. Свою волчицу. — Держись, — шептала она, не переставая. — Держись, Римус. Ты не умрёшь. Я не позволю. Слышишь? Я тебя не отпускаю. Рана начала затягиваться. Медленно, слишком медленно, но затягиваться. Дыхание стало ровнее. Сердце забилось сильнее. — Давай, — шипела она сквозь зубы. — Давай, старый пёс. Борись. Последним усилием она закрыла рану полностью. Люпин глубоко вздохнул — живой. Гермиона на секунду прижалась лбом к его лбу, чувствуя тепло возвращающейся жизни. — Я вернусь, — прошептала она. — Ты только дождись. И побежала дальше — в самое пекло. --- *Двор Хогвартса* Битва кипела вокруг. Заклинания летели со всех сторон. Гермиона сражалась плечом к плечу с Гарри и Роном, когда вдруг воздух рядом с ней сгустился. — Ну здравствуй, моя волчица. Она обернулась. Фенрир Сивый стоял в трёх шагах, скаля жёлтые клыки. Глаза его горели безумным огнём. — я не твоя, — рыкнула Гермиона, вставая в боевую стойку. — Ошибаешься, — он шагнул ближе, и она отступила. — Я чувствую тебя. Твоя кровь зовёт меня. Твой зверь хочет меня. Не обманывай себя. — Мой зверь хочет твоей смерти. Сивый рассмеялся — страшно, одержимо. — Какая же ты горячая! Я всё это время ждал тебя. Думал о тебе каждую ночь. Как ты будешь моей. Как я буду брать тебя, в волчьей форме и в человеческой. Как ты родишь мне щенков. — Заткнись! — закричала она, посылая в него режущее проклятие. Он отбил его легко, почти играючи, и рванул вперёд. Гермиона едва успела уклониться от его когтей. — Дерись, девочка! — рычал он, нападая снова. — Дерись! Покажи мне свою ярость! Я хочу видеть твоего зверя! Они кружились в диком танце смерти. Заклинания, удары, рывки. Гермиона чувствовала, как волчица внутри рвётся наружу, требуя крови. — Ты будешь моей! — Сивый достал её, прижал к стене, нависая сверху. Его запах, тяжёлый, звериный, ударил в ноздри. — Слышишь? Моей! Я ждал слишком долго! Он втянул воздух у её шеи, застонал от наслаждения. — Ты пахнешь... как же ты пахнешь... и этот старый пёс Люпин, я чую его на тебе. Но ему не удержать тебя. Ты создана для меня. — Пошёл ты, — выдохнула Гермиона, и в глазах её вспыхнуло золото. Она ударила его волшебной палочкой прямо в горло, одновременно выпуская волчицу. Глаза её загорелись жёлтым, из горла вырвался рык. Сивый отшатнулся, но было поздно. Гермиона вонзила палочку ему в глаз — глубоко, до самого мозга. — Я не твоя, — прошипела она, глядя, как он оседает на землю. — Я никогда не была твоей. И никогда не буду. Сивый хрипел, заливаясь кровью, но всё ещё тянул к ней руки. — Ты... моя... кровь... — прохрипел он. — Всегда... будешь... Он замер. Гермиона стояла над ним, тяжело дыша, вся в его крови. Волчица внутри выла торжествующе, но где-то глубоко, в самой тёмной части души, что-то дрожало. Она убила своего создателя. Того, кто дал ей вторую жизнь. Того, кто хотел её обладать. — Гермиона! — крикнул Гарри откуда-то издалека. — Волдеморт мёртв! Мы победили! Она обернулась. Увидела ликующую толпу. Увидела, как падают тёмные метки с неба. Увидела надежду на лицах. И не выдержала. Волчица рванулась наружу, сметая человеческий контроль. Гермиона упала на четвереньки, чувствуя, как ломаются кости, как растёт шерсть, как мир становится ярче и проще. И побежала. В лес. Подальше от людей. Подальше от победы. Подальше от себя. --- *Три недели спустя* Гермиона не возвращалась. Она жила в лесу как зверь — охотилась, спала под корнями, выла на луну. Волчица правила полностью, не давая человеческой части поднять голову. Потому что человеческая часть помнила слишком много боли. Слишком много крови. Слишком много потерь. Люпин искал её каждый день. Он обошёл все леса в округе, звал её, посылал волчий зов — но ответа не было. Она слышала его, пряталась, уходила глубже. Не могла встретиться с ним. Не после того, что сделала. Не после того, как убила Сивого и чувствовала странную, тошнотворную связь с ним даже после смерти. — Она не хочет, чтобы её нашли, — сказал Люпин Гарри на третьей неделе. — Я чувствую её, но она ускользает. — Она придёт в себя, — Гарри сжимал плечо друга. — Она сильная. Ей просто нужно время. — Время, — горько усмехнулся Люпин. — Времени у нас много. А у неё — боль, с которой никто не может помочь. Он смотрел в тёмный лес и шептал: — Вернись, Гермиона. Пожалуйста. Я жду. --- *Месяц спустя* В полнолуние Гермиона сидела на поляне, глядя на луну. Волчица внутри была спокойна — сыта, довольна свободой. Но человеческая часть наконец начала просыпаться. *«Римус»,* — подумала она. — *«Он ищет меня. Он ждёт».* Она вспомнила его лицо, когда спасала его. Его руки, сжимающие её ладонь. Его глаза, полные любви. — Пора возвращаться, — прошептала она вслух. Но не сегодня. Сегодня она ещё побудет волчицей. Последнюю ночь. А завтра — попробует снова стать человеком. В лесу далеко-далеко завыл волк. Люпин звал её. Она не ответила. Но впервые за месяц улыбнулась.

***

*Полнолуние. Месяц спустя после битвы* Луна висела над лесом огромная, золотая, тяжёлая. Люпин стоял на опушке, чувствуя, как зверь внутри мечется и воет. Каждую ночь он приходил сюда. Каждую ночь звал её. Сегодня он чувствовал её ближе, чем когда-либо. Совсем рядом. — Гермиона, — позвал он негромко. — Я знаю, ты здесь. Выходи. Тишина. Только ветер шелестел листвой. И вдруг из тени деревьев шагнула волчица. Огромная, серая, с золотыми глазами, в которых горел знакомый умный свет. Она смотрела на него, не двигаясь, и Люпин чувствовал, как дрожит его собственный зверь. — Ты вернулась, — выдохнул он. Волчица сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла почти вплотную, ткнулась носом в его грудь, глубоко вдохнула его запах. И вдруг начала меняться. Люпин отвернулся, давая ей время, но волчица внутри него выла так отчаянно, что в ушах звенело. — Я здесь, — раздался её голос, хриплый, давно не использованный. — Римус. Он обернулся. Гермиона стояла перед ним — голая, дрожащая, но живая. Настоящая. Его. — Гермиона, — он шагнул к ней, сбрасывая мантию и укутывая её плечи. — Боги, как я искал тебя. — Я не могла вернуться, — прошептала она, пряча лицо у него на груди. — Я убила его. Сивого. И часть меня... часть меня чувствовала что-то. Тошнотворное. Как будто он всё ещё во мне. — Он в тебе, — тихо сказал Люпин, гладя её по спине. — Его кровь, его укус. Но это не значит, что ты принадлежишь ему. Ты принадлежишь только себе. И мне, если позволишь. Она подняла голову, посмотрела в его глаза. В них горело золото — его зверь рвался наружу, сдерживаемый только человеческой волей. — Я чувствую твоего волка, — прошептала она. — Он хочет выйти. — Он хочет тебя, — честно ответил Люпин. — Всю. Без остатка. Как и я. — Я тоже хочу, — выдохнула она. — Я устала бороться. Устала убегать. Он наклонился и поцеловал её. Жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй все месяцы тоски, все ночи одиночества, весь страх потерять. Гермиона ответила — со всей страстью, что копилась в ней, со всей болью, что рвалась наружу. — Римус, — шептала она между поцелуями. — Римус, я... — Тш-ш-ш, — он повалил её на мягкий мох, накрывая собой. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой. Их тела сплелись. Руки скользили по коже, губы искали, находили, не могли насытиться. Звери внутри них рычали, выли, рвались наружу — и на какой-то миг Люпин позволил своему волку выйти. Частично. Ровно настолько, чтобы чувствовать острее, глубже, полнее. Глаза его вспыхнули золотом, когти удлинились, рык вырвался из горла. — Ты моя, — прорычал он, вжимая её в мох. — Моя волчица. Моя пара. Моя навсегда. — Да, — выдохнула Гермиона, и её собственный зверь откликнулся, золото залило её глаза, тело выгнулось. — Да! Твой зов... я слышу его... всегда слышала... Она перевернулась, оказываясь сверху, впиваясь ногтями ему в грудь, целуя шею, плечи, ключицы. Люпин застонал, запрокидывая голову, позволяя ей вести. — Я думала о тебе каждую ночь в лесу, — шептала она. — Каждую минуту. Твой запах. Твой голос. Твой зов. Я не могла ответить, потому что боялась. — Чего? — Что ты не захочешь меня такой. Дикой. Звериной. Что человеческая часть тебя откажется от меня. — Глупая, — он рывком притянул её обратно, впиваясь в губы поцелуем. — Моя человеческая часть любит тебя. А звериная — жаждет. Ты идеальна. Такая, какая есть. Они любили друг друга в лунном свете, на мху, под звёздами. Это было дико, страстно, почти нечеловечески — потому что и не было человеческим. Два зверя наконец нашли друг друга. В самый пик, когда мир взорвался золотом и болью наслаждения, Люпин сделал то, что приказывал ему инстинкт. То, что требовала его волчья природа. Он впился клыками в нежную кожу её шеи. Гермиона вскрикнула — не от боли, от потрясения. По телу разлился жар, тысячами игл впиваясь в каждую клеточку. Она чувствовала, как его сущность вливается в неё, смешивается с её кровью, её магией, её душой. И в ответ её собственная волчица рванулась к нему, требуя того же. — Римус, — выдохнула она, чувствуя, как внутри завязывается узел — неразрывный, вечный. Он оторвался от её шеи, облизывая ранку, и посмотрел в её глаза. В них горело золото — их общее золото. — Теперь ты моя, — прошептал он. — По-настоящему. Навсегда. Связь крови. Связь пары. Никто и ничто не разорвёт её. — Я чувствую, — у неё текли слёзы по щекам, но это были слёзы счастья. — Я чувствую тебя внутри. Каждую твою эмоцию. Каждую мысль. Твою любовь. Она огромна. — Как и твоя, — он коснулся её щеки дрожащей рукой. — Боги, Гермиона... я и не представлял, что это так... так... — Всё, — закончила она за него. — Мы теперь одно. Они лежали, тесно прижавшись, и сквозь новую связь чувствовали друг друга как никогда раньше. Его усталость. Её боль. Его надежду. Её любовь. — Ты укусил меня, — усмехнулась она сквозь слёзы. — Ты моя пара, — ответил он серьёзно. — Так велит природа. Я должен был пометить тебя. Закрепить связь. — Я рада, — прошептала она. — Я так рада, что ты это сделал. — Теперь никто не сможет встать между нами, — сказал он, целуя её в место укуса, которое уже затягивалось, оставляя тонкий шрам — метку пары. — Ни Сивый с того света, ни мои страхи, ни чужие мнения. Только мы. — Только мы, — эхом отозвалась она. Над ними висела луна — огромная, золотая, их луна. Вдалеке завыли волки, но в этом вое не было угрозы. Только радость. Только приветствие новой паре. — Пора возвращаться, — сказала Гермиона. — Гарри, наверное, с ума сходит. — Пусть подождёт, — усмехнулся Люпин, притягивая её ближе. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть только моя. — Всегда твоя, — улыбнулась она. — Теперь уже навеки. И луна светила им, благословляя двоих зверей, связанных кровью и любовью на всю жизнь.