тебя нет

             5:02              Первая мысль, появившаяся в голове Петра - какой мудак решил, что в 5 утра будет замечательно горланить песни то ли на французском, то ли на итальянском (он так и не понял) прямо перед моим окном??              Сон сняло рукой. А ведь как он хотел вчера провалиться в царство морфея, чтобы не прокручивать в голове их встречу с Малининым… Сон казался спасительной вещью, но именно сейчас его решили у него отнять.              Гуменник сидел на своей разворошённой кровати. Он не был педантом, но ему нравился порядок. Сейчас же в его комнате можно было увидеть печальную картину. Вещи разбросаны по углам, телефон валяется где-то под кроватью, и он явно разряжен, а сам Петя чувствует себя настолько паршиво, что сил, чтобы устранить этот беспорядок, у него нет.       Светало. На улице было туманно, но нежно-розовый рассвет все равно был виден сквозь облака. Красиво, но тоскливо. В России он ещё не задумывался бы об этом, но здесь, зная, что где-то рядом спит или, возможно, тоже видит этот рассвет Илья, его сердце наполнялось одновременно и тоской, и небольшой надеждой на то, что он хотя бы сможет видеть Малинина издалека. Речи о том, что они смогут стать друзьями или приятелями, даже не шло. Петя прокручивал своей голове все те моменты, когда они сталкивались с Ильей на юниорских. Тот был весьма приветлив, даже разговаривал с ним на русском. О боже, а если Илья будет разговаривать с ним только на английском? А если он забыл русский?              Всё казалось таким бредом, что Петр решил переключиться на другое. Пробежка и хорошая тренировка – отличный способ успокоить свой воспаленный мозг и кровоточащее сердце. Неважно, что было только пять утра. Если его кто-то и увидит, то просто подумает, что это тот самый странный русский, который ходит как нелюдимый и удивляет всех своим спокойствием.              Да, внешне Петя был спокойным, но в его душе горел пожар. Он тоже был человеком. Любил, ненавидел, скорбел. Чувства, которые он испытывал к Илье, он пока не мог охарактеризовать. Была ли это влюбленность? Да. Гуменник не отрицал, что его тянуло к Малинину даже на расстоянии нескольких тысяч километров. Но это была не только влюбленность. Это было нечто большее, разрастающееся в груди чувство, которое одновременно и ранило, и давало живительные силы. Рассуждать о том, насколько невыносимо было это бремя, не хотелось.              Гуменник заправил кровать. Это уже было прогрессом и небольшим шажком к возвращению своего перфекционизма. На большее он не был способен, поэтому Петя накинул спортивную куртку, надел джинсы и отправился покорять спортивный стадион Олимпийской деревни.              Под ложечкой сосало, но жгучий февральский ветер постепенно вытравливал из Петра все эмоции. Он успокоился, пришёл в норму. Малинин ведь его не съест? Верно? Стоит только научиться контролировать себя, не смотреть так часто в его сторону и подобное. Но как? Петя не знал ответа на этот вопрос, поэтому решил полагаться на волю случая. Его сердце в любом случае выдавало бы его, неравномерно стуча и разгоняя кровь. Но он справится. Петр обещает сам себе.              

***

             Не успел Гуменник пробежать даже одного круга, когда увидел одинокую сгорбленную фигуру, сидящую на лавочке у небольшого искусственного пруда. Зимой, конечно, там не было никакой живности, поэтому эта часть стадиона всегда пустовала. Холодно не было, но все-таки тонкая корка льда уже успела образоваться на поверхности. Молодой человек, укутавшись в капюшон худи, сидел спиной к Пете и смотрел на этот мёртвый пруд. Вся его фигура говорила о том, что он напряжен, возможно, чем-то расстроен.              Гуменник не был бы собой, если бы не подошел к нему. Он ненавидел жалость, поэтому никогда не стремился кого-то утешать и лезть в душу. Дежурные фразы были для вежливости. Но кто знает, как на самом деле может чувствовать себя человек? Вдруг простые слова Пети если не успокоят, то хотя бы заставят задуматься о чем-нибудь?              Петя, стараясь не напугать молодого человека, аккуратно присел на противоположный конец лавочки. И боже каково было его удивление, когда это оказался Илья Малинин.       Заплаканный, краснеющий и дрожащий, но такой чертовски красивый в своем бессилии. Гуменник впал в ступор. Какая-то его часть кричала : «Утешь, спаси, обними. Он твой. Приласкай его» А другая вопила : « Уходи. Он не твой. Это не твое дело. Не смотри»       Петр не долго думал. Он скорее иррационально погладил Илью по щеке, стер дорожки слез. Его кожа была холодная, он дрогнул от его прикосновения. Малинин смотрел ему прямо в глаза, без стеснения, словно хотел, чтобы Петя понял его, увидел всю его боль. И Петя понял. Без слов. Просто так. Глаза в глаза.       Гуменник не опускал свою руку, он продолжал гладить Илью по щеке. Тот ластился изголодавшимся котёнком. Его глаза продолжали слезиться, но уже не так сильно. Петя заправил его белые ангельские волосы за ухо. Теперь он мог видеть лицо Малинина вблизи и без капюшона.       Тот заметно повзрослел, возмужал. Детские черты лица пропали, уступая немного резким взрослым. Илья был красив. Безусловно, было что-то извращенное в Петре, раз ему нравился заплаканный вид Малинина. Но его глаза были такими яркими, кристально голубыми. А губы полыхали жаром, словно он искусал их в состоянии стресса. Хотелось взять, укусить. Заявить на него свои права.              Но пока Петр мог только нежно его гладить, держать за руку. Его не отталкивали. Словно Илья нуждался в его поддержке. Именно в его поддержке.       Они молчали, никто не хотел нарушать то хрупкое равновесие, что установилось между ними. Но Малинин очнулся первым. Он немного отстранился, чтобы посмотреть на Петра. Его пальцы всё ещё были переплетены с пальцами Гуменника. Истерика прекратилась. Теперь он мог нормально говорить, хоть и немного заикаясь.              - Петь, I m sorry…I m sorry for seeing me like this…              - Всё нормально, Илюш, правда, - Петр греет его холодные руки и не понимает, за что вообще Илья извиняется.              - Просто.. They don t understand me… Мои родители, мои фанаты, мои друзья. I m tired…Я катаюсь из последних сил, я вкладываю в это всю свою душу, но этого никто не понимает. Илья, надо больше, надо лучше! А если я не могу больше?! Если я уже сломался и не могу выдавить из себя ничего? Вся моя жизнь, начиная с детства, проходила в условиях дисциплины и контроля. Мне нельзя было быть собой. И сейчас я уже взрослый, но все равно нахожусь под контролем. Я живу по определенному графику, и этого все равно недостаточно… Im so fucking tired….              - Ты не обязан быть тем, кем хотят тебя видеть родители и фанаты. Ты прекрасен по-своему. Я вижу, что ты стараешься, Илья. Ты живешь этим. Выкладываешься по максимуму. Не слушай, забей, не обращай внимание на то, что тебе хотят навязать, - Гуменник не сомневается ни в одном своем слове. Илья прекрасен, просто его загнали в клетку. Где он идеальный послушный мальчик, бог квадов и так далее по списку.              Малинин человек, его можно понять. Поэтому Петя просто притягивает его в свои объятия. Илья расслабляется, видимо, его спитч отнял у него последние силы. Ему тепло, хорошо и мягко. Гуменник отлично бы справился с ролью подушки..              Они сидят в таком положении, пока первые лучи солнца не покажутся до конца. Голова Ильи на груди Петра. Рука Гуменника в волосах его прекрасного и обожаемого мальчика. Парень поглаживает Малинина как котёнка, лаская и даря только ту кроху любви, которую позволено дать. А так его любви им хватило бы на двоих.              Именно тогда что-то ломается в их отношениях. Пустота внутри Ильи заполняется, небыстро, но всё же. А Петино сердце хоть и кровит, но стучит, потому что знает, что кто-то в нем нуждается.