тебя нет

Илья стоял у бортика и завязывал шнурки на коньках. Было раннее утро. Его соседи по комнате всю ночь покоряли клубы Милана, поэтому сейчас их номер скорее походил на кучку пьяниц. Находиться там было невозможно. Поэтому, как только все приняли горизонтальное положение в своих кроватях, Илья выскользнул из номера. Противно. Он так старается и пашет, словно проклятый, а его сокомандники даже не удосуживаются проявить хоть какую-то вежливость. Малинин давно понял, что эта олимпиада целиком и полностью лежит на его плечах. Это мёртвый груз, который давит на него каждодневно. Тренировки утром, вечером и даже в обед. Кажется, что жизнь проходит мимо него. Дни проходят со скоростью света, он даже не успевает поинтересоваться, какой сегодня день недели. У Ильи болит голова. Его мозг негативно воспринял утреннее, весьма неприятное пробуждение. И сейчас, стоя практически в центре катка, Малинин думает о том, какой же чудодейственный способ для самоубийства лучше выбрать. Таблетки? Нет. Слишком долго действуют. И спасти успеют, если вовремя найдут. Порезать вены? Звучит слишком пошло. Типичная история для какой-нибудь девчушки из мрачной России. Да и если найдут и спасут, то всю жизнь будешь ходить с уродливыми шрамами… О, Россия… Вернее один русский.

***

Малинин не понял до конца, что вчера происходило. Он только помнил, как ему было обжигающе больно от слов отца. Даже не отца, а тренера. Им никто не гордился. Он был средством для достижения цели. Из него высасывали все жизненные силы, плевали в душу. Илья, почему ты сегодня пропустил тренировку? Илья, а почему ты так грязно начал прокат? Начинай сначала! Илья, почему ты не общаешься со спонсорами и игнорируешь репортеров? И всё в таком роде. Как объяснить, что ему тошно от всего этого? Ему противно, что в нем не видят человека, а видят лишь образ, созданный многолетними упорными тренировками. Шаг влево, шаг вправо – и та фальшивка может рассыпаться. Никто не видел и не видит его настоящего. Но за столькие годы даже он сам уже не до конца понимает, а где же начинается его настоящее «я», а не фальшивое, наигранное. Ему было больно. Он ушел на рассвете, чтобы проветрить голову. Было ли ему холодно? Сначала - нет, но потом его начал бить озноб. Холод шёл из души, из того развороченного месива, что в нём осталось. Ему словно вкалывали иглы под кожу. И боль разливалась свинцом во всём теле. Он не помнил, как ходил по улицам Олимпийской деревни. И не помнит того, как оказался на скамейке у оледеневшего пруда. Илья был в трансе. Боль была. Она закрепилась своими крючьями у него в сердце. Он вообще хоть кому-нибудь нужен? Не Илья Малинин, бог четвертных акселей. А просто Илья. Вселенная, видимо, решила посмеяться над ним. Именно в этот момент появился тот самый нейтральный атлет. Гуменник. Илья помнит его ещё по юниорским в Таллине. Он симпатизировал ему, уже давно. Петр был спокоен и крепок, словно скала. На него можно было положиться. Так, по крайней мере, в тот момент думал воспаленный мозг Малинина. И он поддался голосу своего сердца. Гуменник только приласкал его, а у него уже камень с души упал. Разве могут прикосновения вот так просто лечить душевные раны? Видимо, если это Петины руки, то могут. Илья помнит только тепло чужого тела. Сильные руки, которые прижимали его так нежно. Он давно не чувствовал простых человеческих объятий. Обычно, все объятия и похлопывания с друзьями и семьей были дежурными. Знаком вежливости. Но с Петей всё было по-другому. С ним всегда всё было не так, как должно быть. Малинин просто доверился ему. Вот так просто. Его слёзы, казалось, не могли остановиться. Но Петя так легко и непринужденного его обнял и успокоил, что они прекратились сами собой. Впервые за долгое время Илья почувствовал человеческую теплоту. И это было так приятно. Тебя просто любят за то, что ты есть. Даже такого, как Илья. Стоп. Любят? Юноша отпрянул от Гуменника именно в тот момент, когда в его голову уже начали лезть мысли, диаметрально противоположные тем, что были у него минут десять назад. Петя был красивый. Очень. Он так ласково притянул Илью и согревал его ладони, что тому хотелось замурчать. Петины волосы слегка касались лица Малинина. На вид они были шелковистыми и пахли чем-то очень приятным. Запах Пети в целом в тот момент был подобен наркотику для Ильи. Он не хотел его отпускать. Ему было тепло, спокойно и уже не так страшно. Но Илья не мог не объяснить свое поведение. Так, Гуменник узнал, что американец устал от своей популярности, от давления, которое на него оказывали родители и фанаты. От того, как он старается и живёт этим делом. Илью поддержали. Он услышал именно те слова, в которых нуждался. И это вызвало в нём такую усталость , что он готов был растечься по груди Гуменника и не отпускать его. Собственно, именно это он и сделал. Они сидели больше получаса. Илья отогрелся, его уже не трясло. Петя сидел задумчиво, но ласково улыбался Малинину всякий раз, когда тот на него смотрел. Их идиллия могла бы длиться вечность ( Илья так захотел), но нужно было расходиться, готовиться к произвольным. Малинин максимально оттягивал момент их расставания. - Петь, может я запишу нас на одно время на тренировку? Maybe..Tomorrow? – Илья спрашивал это с такой надеждой в голосе, что, наверное, было нереально не поддаться. - Конечно, Илюш. Я буду свободен. Только напиши мне заранее, хорошо? – Гуменник открыл инстаграмм в своем телефоне, давая возможность Илье найти себя и отправить какой-то глупый смайлик в лс. Петя никогда не скажет, что может с закрытыми глазами набрать его никнейм. Просто ему пока не нужно этого знать, если они вдруг станут друзьями Так и разошлись. Петя пожал ему руку на прощание, немного смущаясь того, что несколько минут назад так интимно прижимался к Илье. А Илья вдохнул полной грудью и наконец-то улыбнулся. Сказать, что Гуменник сдерживал себя – это ничего не сказать. Его губы были такими красными и манящими, а улыбка нежной и адресованной только ему, что Петя просто заставил себя отвернуться. Хотя, по ощущениям, это приносило ему не только душевную боль, но ещё и физическую.

***

И вот сейчас Илья там, где и стоял. Переосмыслив всё то, что вчера произошло, он понял только одно : я не жалею, я хочу быть его другом. Гуменник вызывал в его душе странную смесь эмоций. И это было так приятно, и страшно одновременно, что Илья просто решил довериться судьбе. Если Петя прийдет сейчас на тренировку, то это будет знаком свыше. Значит, они ещё могут попробовать стать хотя бы друзьями. Друзья. Почему- то это слово вызывало отторжение у Ильи. Ему хотелось большего. Он знал, что его привлекали парни. Но упорно отрицал это. Гуменник явно не вписывался в его типаж. Но он был особенный. Особенно красивый. Особенно умный. Особенно особенный. Совсем не такой, как другие. Интересно, а Петя ударил бы его, если бы он его поцеловал? Эта мысль настолько взбудоражила Илью, что он не заметил приближения самого виновника его грязных мыслишек. - Привет, уже размялся? Петя такой красивый в своей черной облегающей футболке, что Малинин просто приказывает себе не засматриваться. А его волосы сегодня собраны в высокий хвост, и это делает его внешность ещё более аристократичной. Сукин сын. Думает Илья и здоровается с Петром. - Hi, yyess, совсем немного. Я тут уже давно. Мои сокомандники решили, что сегодня сна мне не видать, поэтому I decided to practice harder Илья смущался. Он не знал, как себя вести и куда деть после того, что с ними вчера произошло. Зато Петя, казалось, обрел какую-то смелость, и теперь непринужденно задавал ему вопросы. Они болтали о всём и ни о чём одновременно. Им было легко друг с другом. Последний барьер между ними пал, когда Петя попросил показать ему самые сложные и любимые прыжки Ильи. Никто и никогда так не интересовался тем, что нравится Илье. Он был настолько увлечен разговором с Петей, что время, отведенное им на тренировку, заканчивалось. Ненадолго они разошлись, чтобы хотя бы один раз откатать свою программу. Но с одного конца катка на Илью постоянно смотрели глаза Пети, а на Петю – Ильи. Так и начались их странные отношения, которые у обоих отзывались в груди щемящей нежностью и болью одновременно. Ни дня не проходило без того, чтобы они не встретились. Да, моментами это было неловко, но так искренне. Так по-человечески. Так тепло.