Преступное мышление

      Борис закашлялся — сигаретный дым с непривычки обжёг горло. Он бросил курить около полутора лет назад, но сейчас ситуация тянула на исключение, и он снова сжимал дешёвую пачку в разбитых пальцах. Наступал вечер. Мелкие насекомые липли к разгорячённой коже, лезли в глаза, и Борис машинально прихлопывал их прямо на руке, оставляя тёмные разводы. Впереди, за полосой пожухлого леса, маячил придорожный мотель — дешёвая одноэтажная развалюха с неоновой вывеской, где можно будет хотя бы умыться, посидеть в тишине и наконец обдумать, что делать дальше.       — Ну, ты скоро там? — Борис крикнул, даже не оборачиваясь, в сторону, где за машиной возился адвокат. Голос был глухой, уставший.       — Да ты знаешь, как сложно писать без рук? — донёсся сдавленный, но всё ещё пытающийся звучать язвительно голос Гранкова. Повисла пауза, а затем тихое, растерянное: — Ай... Я, кажись, штаны обоссал. Кашемир, к слову.       Борис коротко хмыкнул, покачал головой и, не оборачиваясь, затушил окурок о подошву кроссовка. Потом тяжело опустился на водительское сиденье, с хрустом разогнув спину. Через полминуты дверца с другой стороны жалобно скрипнула, и в салон, попахивая сырой землёй и собственным страхом, втиснулся адвокат.       

***

      Мотель изнутри выглядел так же погано, как и снаружи: линолеум пузырился под ногами, в углу дребезжал допотопный телевизор, а пахло здесь застарелым табаком и кошачьей мочой. За стойкой, сколоченной из фанеры и крашеной синей краской в прошлом веке, сидела пожилая женщина. Она подняла глаза на вошедших с таким выражением, будто они были не гостями, а досадной помехой в её бесконечном просмотре сериала.       — Здравствуйте, — Борис облокотился на стойку, заслоняя собой адвоката. Голос звучал ровно, почти устало. — Можно нам одну комнату. На ночь.       Женщина перевела взгляд с его помятой гавайской рубашки на стоящего сзади Гранкова со связанными за спиной руками и странно приспущенными штанами. Бровь её медленно поползла вверх, но лицо осталось каменным. Она явно искала в этом всём какой-то подтекст, но спрашивать не стала — видала она и не таких.       — Семьсот рублей за ночь, — отчеканила она без тени эмоций.       — Да, конечно. Вот, — Борис полез в карман и достал чёрный кожаный кошелёк, изрядно потёртый по углам.       Саша узнал его сразу. Его кошелёк. Он открыл рот — и тут же захлопнул. В голове мелькнула дикая мысль заорать, позвать на помощь. Но Борис стоял вполоборота, и сквозь тонкую ткань кармана Саша отчётливо видел очертания ножа. Одним движением этот псих перережет всем горла — и бабке, и ему, и себе потом. Нет, Гранков не для того столько лет выигрывал дела, чтобы подыхать здесь, в придорожной дыре с обоссанными штанами. У него созревал план получше. Надо просто немного подождать.       — Комната номер тридцать три, — женщина, не глядя, пошарила под стойкой и извлекла ключ на ржавом кольце. К нему скотчем был примотан вырванный из тетрадки клочок бумаги с неровно выведенным фломастером номером. — Приятного времяпрепровождения, — она растянула губы в улыбке, которая должна была изображать гостеприимство, но вышла похожей на гримасу.       — Взаимно, — буркнул Борис, взял ключ и, чуть качнув плечом, подтолкнул адвоката вперёд — к двери с цифрой 33.       — Это мой кошелёк? — Гранков уставился на чёрную кожу в руках Бориса, и в голосе его впервые за вечер прорезалось что-то похожее на человеческое возмущение. — Ты моими деньгами расплачивался?       — Ох, — Борис повертел кошелёк в руках, будто впервые его видел. — И правда твой. Я и не заметил, уж прости.       Гранков лишь нахмурился и дёрнул щекой. Ничего. Тем слаще будет его месть, когда этот психопат сядет в тюрьму за всё, через что ему пришлось пройти. Он представил себе этот момент с особым удовольствием: зал суда, наручники, опущенные глаза Новикова. Красота.       Борис тем временем всунул ключ в замочную скважину, провернул пару раз — замок щёлкнул с противным скрежетом — и толкнул дверь. Комната оказалась маленькой, пропахшей сыростью и дешёвым освежителем. В центре, словно издевательство, стояла двуспальная кровать с продавленным матрасом и несвежим бельём. Справа — обшарпанная дверь, за которой угадывался душ.       — Опа! — встрепенулся Гранков, забыв про месть. — Я в душ первый! — Он дёрнулся вперёд, но на полпути замер, сообразив что-то, и развернулся к Борису.       — Прямо без рук мыться собрался? — лениво поинтересовался Борис, доставая из кармана складной нож.       Адвокат молча протянул руки. Лезвие со свистом разрезало пластиковые хомуты — те с тихим звоном упали на линолеум. Гранков отдёрнул запястья и зашипел от удовольствия, растирая онемевшую кожу. На руках остались багровые полосы — глубокие следы от пластика, которые, судя по их цвету, въелись надолго.       — Иди уже, — кивнул Борис на дверь душа. — Только без глупостей.       Гранков ничего не ответил. Он просто скользнул в ванную и захлопнул дверь, оставив Бориса одного в полумраке номера с одной кроватью на двоих и тихо капающей где-то раковиной.       Борис сел на край кровати — пружины жалобно скрипнули под его весом — и уронил голову в ладони. Тяжело выдохнул, чувствуя, как пульсирует в висках кровь. Что делать дальше — он не знал. Скрываться от правосудия вечно не выйдет, это ясно. Адвоката с собой таскать постоянно тоже не вариант — рано или поздно тот либо сбежит, либо его найдут. Но и высаживать его пока рано.       Где-то в глубине сознания ворочалась мысль, что всё это — какая-то бесконечная дурная петля, из которой нет выхода. Но думать об этом было страшно, и Борис гнал её подальше.       В тишине номера раздался настойчивый стук. Борис поднял голову. Из приоткрытой двери ванной торчала рука Гранкова, которая шарила по косяку, пытаясь привлечь внимание.       — Да? — отозвался Борис устало.       — Эм, — из-за двери донёсся неуверенный голос адвоката. — Тут такое дело... У меня же вся одежда измазалась. Я её в стирку кинул прямо сейчас, в раковине замочил. Но только не рассчитал, что другой одежды у меня и нет. — Он замялся. — В общем, если не хочешь, чтобы я голый здесь щеголял, то мне бы сменку.       — А, ну погоди сейчас, — сказал он и тяжело поднялся с кровати.       Он подошёл к обшарпанному шкафчику у входа, куда перед этим повесил свои вещи. Сменки было скудно — повезло, что перед самым выездом из Сочи он заскочил в какой-то круглосуточный магазинчик и прикупил самое необходимое. Чёрная майка, дешёвые спортивные штаны на резинке и пара носков. Борис сгрёб всё в охапку и подошёл к двери в ванную.       Коротко постучал костяшками. Из щели тут же показалась рука — влажная, с мыльными разводами, с багровыми следами от хомутов на запястье. Борис молча вложил в неё вещи.       Через десять минут из душа вышел адвокат. Вид у него был до того жалкий, что даже Борис, погружённый в свои мрачные мысли, на мгновение отвлёкся. Одежду он брал на себя, не рассчитывая, что носить её придётся кому-то ещё, поэтому размер подкачал. Чёрная майка мешком висела на Гранкове, глубокий вырез открывал ключицы. Спортивные штаны, тёмно-синие с белыми лампасами, волочились по грязному линолеуму, и Саша то и дело подтягивал их обеими руками, смешно вскидывая колени, чтобы не наступить на штанину.       — С лёгким паром, — без тени улыбки произнёс Борис. Он сидел на кровати, сжимая в руке пачку пластиковых хомутов. — А теперь разворачивайся.       — Чего? — Гранков замер на полпути к кровати, в глазах мелькнула паника.       — Руки давай, чего. — Борис мотнул головой, показывая на хомуты.       Адвокат тяжело выдохнул — так, что майка на его впалой груди колыхнулась. Секунду поколебался, но потом молча развернулся и послушно заложил руки за спину. Пластик с тихим щелчком стянул запястья.       Борис поднялся, взял с кровати сменное бельё и накинул на плечо несвежее полотенце. Затем, даже не взглянув на адвоката, спокойно зашёл в душевую и закрыл за собой дверь.       Гранков остался один. В комнате, пропахшей сыростью и чужим прошлым. Со связанными руками и новой порцией мыслей о побеге, которые роились в голове, как потревоженные осы. Он огляделся по сторонам, прикидывая варианты, и тихо, одними губами, выругался.       Когда Борис вышел из душа, Саша уже посапывал на кровати. Спал он по-детски беззаботно — губы приоткрыты, ресницы подрагивают, штанины так и остались подвернутыми до колен. Новиков даже ухмыльнулся коротко, сам не заметив как. Адвокат сильно устал, это было видно. Борису было его жаль — но себя ему было жаль больше.       Он выключил свет, нашарил в темноте край кровати и тяжело прилёг рядом с Гранковым. Секунду поколебался, но усталость взяла своё — закрыл глаза, закинул руки за голову и провалился в сон.       

***

             Саша проснулся глубокой ночью. В комнате было темно хоть глаз выколи, только из-за шторы пробивался тусклый свет от одинокого фонаря на парковке. Рядом натужно храпел Борис — так, что дребезжала тумбочка. Лежал он ближе, чем хотелось бы адвокату, но, справедливости ради, кровать хоть и двуспальная, но довольно узкая. Для двоих мужиков — откровенно тесная.       Саша замер, прислушиваясь. Храп размеренный, глубокий. Спит.       Сейчас.       Идеальное время.       Он осторожно перекинул ноги на пол, стараясь не скрипеть пружинами. Встал, балансируя со связанными руками, и на цыпочках двинулся к выходу. Пол под ногами предательски скрипел — каждая половица стонала, как живая, но храп Новикова надёжно заглушал эти звуки. Саша добрался до двери и замер.       Дверь была открыта. Даже не прикрыта толком — так, на щеколду. В подобных местах лучше, конечно, запираться на все замки, но видимо, следователь решил, что красть у них нечего. И в общем-то был прав.       Гранков скользнул в коридор. Сердце колотилось где-то в горле. Он прошёл вдоль стены до ресепшена и тут же выругался про себя — чёрт, администратора нет. На стойке горела настольная лампа, освещая пустое кресло и забытую кружку с недопитым чаем. Часы на стене показывали два ночи.       И тут Саша заметил. На стойке, рядом с надкусанным яблоком, лежал складной ножик. Как будто администратор просто испарилась посреди перекуса.       Саша обрадовался так, что чуть не засмеялся вслух. Он подскочил к стойке, развернулся спиной и с горем пополам нашарил нож связанными руками. Перехватил поудобнее, перевернул лезвием вниз и, надеясь попутно не вскрыть себе вены, начал пилить пластик.       Минута. Вторая. Хомуты жалобно скрипели, но держались. Саша пилил яростно, забыв про осторожность, и наконец услышал долгожданный треск.       Свобода.       А вместе с ней пришла и резкая боль — он всё-таки порезался. Лезвие оказалось острым, будь оно неладно. Тёплая кровь заструилась по запястью, закапала на пол. Саша зашипел, но времени не было. Он зажал рану рукой и рванул к выходу.       Вылетел на парковку, жадно хватая ртом ночной воздух, и заорал что есть мочи:       — Эй! Здесь кто-нибудь есть?! Помогите! Меня похитили! Я, я... — Голос его оборвался.       Саша замер посреди пустой парковки, свесив окровавленную руку. Рядом с его похищенной Toyota Prius сиротливо стояли ещё пара старых машин — и ни души. Никакой охраны. Никаких дальнобойщиков. Никого.       — Ну и захолустье, — выдохнул он растерянно и огляделся по сторонам, не зная, куда бежать дальше.       — Далеко собрался? — Голос Бориса прозвучал неожиданно громко в абсолютной ночной тишине.       Саша резко обернулся, выбрасывая руку с ножом перед собой. Лезвие тускло блеснуло в свете одинокого фонаря.       — Воу-воу, — Борис выставил раскрытые ладони, пятясь на полшага назад. — Послушай, давай всё решим без использования этой штучки. Спокойно.       — Да, конечно решим, — голос адвоката дрожал и срывался на фальцет, но в нём явственно прорезались истерические нотки торжества. Саша почувствовал власть впервые за эти сутки, и это опьяняло. — Значит так. Ты кидаешь мне ключи от машины. А я не перерезаю тебе горло. Всё просто.       — У тебя кровь, — Борис кивнул подбородком в сторону раненой руки. Тёмные капли стекали по запястью, падали на асфарт.       — А? — Гранков рефлекторно глянул вниз, на свою руку, ослабляя хватку ровно на секунду.       Этой секунды хватило.       Борис рванул вперёд, вкладывая в движение всю массу своего тяжёлого тела. Они рухнули на асфальт — Борис сверху, прижимая адвоката к холодным камням. Пальцы Новикова стальным захватом сомкнулись на запястье Гранкова, сдавили так, что кости хрустнули. Рука с ножом разжалась сама собой, лезвие звякнуло, отлетая в сторону.       Саша закричал — то ли от боли, то ли от ярости — и вцепился зубами в руку Бориса. Челюсти сомкнулись на предплечье, прокусив кожу до крови.       — Ай, бля! — взвыл Новиков, отдёргивая руку и на мгновение теряя равновесие.       Саша рванул из-под него, по-пластунски, по-звериному, бросился туда, где в темноте валялся нож. Пальцы уже коснулись холодной рукоятки, сжали её — победа была так близко...       И в ту же секунду на пальцы адвоката обрушилась тяжёлая подошва армейского берца.       — А-а-а, моя рука! Какого хера?! — вопль Гранкова разрезал ночную тишину, но ответом ему была не помощь, а жёсткая хватка. Чьи-то пальцы вцепились ему в волосы и рванули вверх, заставляя выпрямиться. Перед глазами, сквозь слёзы боли и страха, проявилось лицо — и Саша узнал его с ужасающей ясностью. Плохо выбритое, всё исписанное глубокими шрамами, с холодными глазами человека, которому чужая боль доставляет удовольствие.       — Эй! — Борис дёрнулся в сторону, пытаясь привлечь внимание шрамового к себе, но не успел сделать и шага. Две мощные пары рук схватили его за плечи сзади, стиснули так, что затрещали суставы. Новиков дёрнулся — бесполезно. Держали профессионально, жёстко, не оставляя ни единого шанса на движение.       В следующий момент к лицу Саши прижали влажную тряпку. Резкий, сладковато-химический запах ударил в нос, и мир вокруг поплыл. Гранков захрипел, дёрнулся в последний раз и обмяк, проваливаясь в чёрную пустоту без сновидений.       — Этого тоже пакуйте, — коротко бросил шрамовый, кивая в сторону Бориса. Парни, державшие следователя, синхронно рванули его назад.       — Руки ублюдки! — Борис забился, закрутился волчком, пытаясь вырваться, брыкаясь ногами и мотая головой. Он даже умудрился заехать локтем одному из нападавших в челюсть — тот выругался, но хватки не ослабил. На секунду показалось, что ещё чуть-чуть, и получится выскользнуть...       Но второй залёт рук оказался быстрее. Тряпка с хлороформом прижалась к лицу Бориса, затыкая глотку вместе с криком. Новиков хрипел, мычал, пытался задержать дыхание, но лёгкие сами, предательски, сделали вдох.       

***

             Наташа шла по тротуару, чертыхаясь сквозь зубы и перепрыгивая через лужи. Утренний ливень прибил пыль, остудил разогретый асфальт, но и оставил после себя в неровностях дороги целые озёра — мутные, с плавающими окурками. Женщина поднялась по короткой лестнице и толкнула тяжёлую дверь следственного комитета. Внутри было душно, пахло казённым мылом и бумагой. Несколько человек в форме обернулись на вошедшую — взгляды скользнули по её лицу и тут же уткнулись обратно в столы.       — Здравствуйте. Можно позвать Сергея Ключко? — Наташа облокотилась на стойку, за которой сидела молоденькая девушка с лицом, ещё не уставшим от этой работы.       — А зачем он вам? — девушка подозрительно прищурилась.       — Нужен. — Наташа вскинула одну бровь и развела руками, будто вопрос был верхом идиотизма. Девушка помедлила, но спорить не стала — приблизила губы к микрофону селектора и вызвала Сергея.       Спустя три минуты на лестнице показалась знакомая фигура. Сергей спускался быстро, чуть не спотыкаясь, и не сразу заметил Наташу в толпе.       — Вы звали? Ой, — он замер на нижней ступеньке, — здравствуйте.       — Здравствуй, Серёжа, — голос Наташи сочился напускной, плохо скрываемой любезностью. — Нам надо отойти. Кое-что спросить у тебя. Я надеюсь, прокурор не сильно отвлекает тебя от важных дел?       — Эм... — Сергей переступил с ноги на ногу, бросил быстрый взгляд в сторону лестницы. — Ну, да. Давайте.       — Чудно. Пройдём.       Они вышли во внутренний дворик — бетонный мешок с парой чахлых кустов и урной, переполненной окурками. Наташа дождалась, пока дверь за ними захлопнется, и резко развернулась.       — Какого черта?       — О чём вы? — Сергей инстинктивно сделал полшага назад.       — Какого черта мне звонили из следственного комитета и спрашивали про Бориса? — Наташа понизила голос, но от этого он стал только злее. — Ты всё-таки заявил?       — Н-н-ет, — Сергей замотал головой так быстро, что чёлка подпрыгнула. — Я всё обдумал. Решил, что у Бориса Вячеславовича точно были свои оправданные причины на всё, что он сделал. Так что никуда не сообщал.       — Ну тогда кто это сделал? — Наташа прищурилась, буравя его взглядом.       — Я.       Голос раздался сзади неожиданно. Они оба обернулись. Начальник стоял в двух метрах, заложив руки за спину. Рубашка на нём была свежая, но галстук сбит набок.       — Ой, — Сергей моргнул, — заседание окончилось?       — Да, но это неважно. — Начальник шагнул ближе, и Наташа почувствовала, как внутри всё сжалось. — Бориса не дозвониться. Его нет дома. А дверь в его квартиру, — он сделал паузу, глядя Наташе прямо в глаза, — выломана.       Наташа медленно перевела взгляд на Сергея. Тот стоял бледный, вжав голову в плечи, и смотрел куда-то в сторону.       — Теперь ведутся поисково-оперативные мероприятия, — начальник положил тяжёлую ладонь на плечо Наташи, и ей показалось, что кожа под его рукой загорелась. — Так что ваш друг будет найден.       Он развернулся и ушёл, оставив их во дворе одних. Наташа смотрела ему вслед и чувствовала, как подкашиваются ноги. Легче от его обещания не стало. Совсем.       — Вот видите, это не я был, — Сергей развёл руками, но в голосе сквозила обида — его только что заподозрили, и это было неприятно.       Наташа лишь перевела на него тяжёлый, ничего не выражающий взгляд, развернулась и пошла восвояси, оставив парня одного во дворе с переполненной урной и чувством, что всё идёт наперекосяк.       

***

             Машину тряхнуло на очередной кочке — колёса провалились в яму и вынырнули, подбросив кузов. Этого короткого толчка хватило, чтобы вырвать Бориса из липкого забытья.       Он открыл глаза и несколько секунд моргал, пытаясь сфокусировать зрение. Темнота. Глаза привыкали медленно, выхватывая из черноты очертания металлических стен. Фургон. Точно фургон — без окон, с глухой перегородкой за спиной.       И тут Борис понял, что он не один. И не просто не один — а связан с кем-то вплотную.       Одна толстая верёвка опоясывала их обоих, приматывая друг к другу грудь к груди, живот к животу. Напротив, в считанных сантиметрах, висела голова Гранкова — запрокинутая, с приоткрытым ртом, адвокат всё ещё был в отключке. Борис чувствовал его дыхание на своём лице, тепло его тела сквозь тонкую ткань.       Новиков дёрнулся, попытался отодвинуться — бесполезно. Верёвка была намотана туго, профессионально, оставляя лишь возможность чуть шевелить плечами.       — Эй, Саш, — позвал он шёпотом прямо в лицо адвокату. — Эй, очнись.       Гранков не реагировал. Только голова мотнулась от толчка и уткнулась лбом Борису в ключицу.       — Чёрт.       В этот момент фургон снова подпрыгнул — колёса влетели в новую яму, и обоих мужчин бросило в сторону. Они рухнули на пол, но даже упав, остались примотанными друг к другу, как сиамские близнецы. Борис оказался сверху, навалившись на адвоката всем весом. Голова Гранкова с глухим стуком встретилась с металлическим полом.       — Ай! — Саша заорал, приходя в себя мгновенно. Он дёрнулся, открыл глаза и увидел прямо перед собой лицо Бориса — в нескольких сантиметрах, с тяжелым дыханием. — Че за... Ах ты! — Глаза адвоката расширились от ужаса. — Ты всё-таки хотел меня изнасиловать! Я так и знал! Ублюдок! — Он забился в верёвках, пытаясь отодвинуться, но куда там — они были спелёнаты намертво.       — Да закрой ты свою пасть! — Борис зашипел прямо ему в рот, так агрессивно, что Саша поперхнулся на полуслове. — Не ори, идиот.       — Где я? — перешёл на шёпот адвокат, всё ещё тяжело дыша. Он завозился, пытаясь приподняться, и понял, что они связаны лицом к лицу. — Погоди... О нет. — Глаза его расширились, в темноте блеснули белки. — Я кажется вспомнил.       — Ты знаешь похитителей? — голос Бориса прозвучал хрипло, почти без надежды.       — Вроде того, — Саша закрыл глаза и откинул голову на холодный металлический пол. Полежал так секунду, потом дёрнулся. — Нужно перевернуться. Я сейчас руку отлежу.       Борис коротко кивнул — со стороны это выглядело нелепо, потому что кивок упёрся лбом в лоб адвоката. Они синхронно завозились, переваливаясь на бок. Пол под ними был холодный и грязный, пахло машинным маслом и ржавчиной. Перевернуться оказалось неожиданно легко — общая верёвка работала как третья рука, удерживая равновесие.       — Давай, — скомандовал Борис, и они начали раскачиваться.       Тела двигались в противоестественном ритме, толкая друг друга, отталкиваясь ногами от пола. Раз. Два. Три — и с глухим стуком они привалились спинами к холодной металлической стене фургона.       Некоторое время оба молчали, восстанавливая дыхание. Борис чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, и чужое сердце — напротив, через сантиметры плоти и верёвок.       — Ты что делаешь? — Саша скосил глаза вниз.       Борис напряг мускулы так, что майка на его груди жалобно затрещала, готовая лопнуть по швам. Вены вздулись на шее, лицо налилось кровью. Он пытался разорвать верёвки силой — просто грудью, просто яростью.       Верёвка даже не шелохнулась.       — Пытаюсь разорвать, — выдохнул Борис сквозь зубы, ещё одна бесполезная попытка, — кажется, не получится. — Он обмяк, откинул голову назад и стукнулся затылком о стену. — Чёрт.       Саша молчал, сверля его взглядом.       — Так кто нас похитил? — Борис прикрыл глаза.       — Есть одна преступная организация, действует по всей России, — Саша говорил тихо, почти без интонаций. — Я выступал защитником в деле против их организатора. Но там спасти от срока вообще невозможно было. Естественно, он сел. Надолго.       Борис резко открыл глаза, в темноте они блеснули.       — Погоди, — он дёрнулся, и Саша дёрнулся следом, — ты о «Серой Свите»? Я лично в следствии не участвовал, но наслышан. — Пауза. — Так ты был адвокатом Коваля?       — Да.       В фургоне повисла тишина. Только мотор гудел где-то далеко, за перегородкой, да шины шуршали по асфальту, унося их в неизвестность.       — Они решили, что это твоя вина? — Борис смотрел на адвоката в упор, и в темноте фургона его глаза казались двумя чёрными провалами. — Поэтому охотились за тобой?       — Видимо, — Саша дёрнул плечом — насколько позволяли верёвки. — Я... Честно говоря, я не очень-то и старался защищать Коваля в суде. — Он говорил и чувствовал, как слова вязнут в горле. — Это, конечно, непрофессионально, и всё такое... Но я тогда был относительно молодой. И ну вот.       Борис молчал, сверля его взглядом.       — Они тогда подошли после заседания, — продолжил Саша, глядя куда-то в стену за плечом Новикова. — Начали угрожать. Я естественно заявил куда следует, и тех, кто мне угрожал, тоже посадили. — Он горько усмехнулся. — Ну вот, видимо, мстят сейчас. А я уже и забыл об этом.       Саша откинул голову, стукнувшись затылком о стенку фургона, и закрыл глаза.       — Я ведь даже не хотел быть юристом, — выдохнул он неожиданно.       Борис моргнул. Быстро же адвокат менял темы — минуту назад боялся за жизнь, а теперь уже исповедуется.       — Мама настаивала, — голос Саша звучал глухо, почти мечтательно. — Чтобы я стал адвокатом. Престижно, деньги, всё такое. И вот где я теперь из-за этого. — Он открыл глаза и посмотрел на Бориса. В темноте блеснула странная, почти детская обида. — А я вообще танцевать люблю.       Борис несколько секунд переваривал услышанное. Потом хрипло спросил:       — В смысле — танцевать?       — В прямом, — Саша дёрнул уголком губ. — Бальные танцы. В детстве занимался, потом бросил, конечно. Но до сих пор иногда смотрю видео. И думаю: вот если бы мать тогда разрешила...       Он замолчал. Фургон качнуло на очередном повороте, и оба качнулись в сторону, прижавшись друг к другу ещё теснее.       — Бред какой-то, — выдохнул Борис после долгой паузы. — Сидим тут, как два идиота, связанные в говно... А ты мне про танцы рассказываешь.       — А что мне тебе рассказывать? — огрызнулся Саша. — Про то, как меня сейчас убивать будут?       Машина резко остановилась. Мужчин бросило вперёд, они синхронно стукнулись лбами и замерли, затаив дыхание.       В тишине, наступившей после заглушённого мотора, отчётливо стали слышны шаги. Кто-то тяжёлый вышел из кабины, хрустнул гравием и направился к задним дверям фургона. Шаги приближались — спокойные, неторопливые, уверенные.       Лязгнул засов. Двери со скрипом распахнулись, впуская внутрь серый утренний свет.       В проёме появились два силуэта. Они шагнули внутрь, и в руках у обоих Борис разглядел мешки — обычные мешки для картошки. Пара секунд — и один из мешков натянулся на голову адвоката.       — М-м-м-м! — Саша замычал изо всех сил, забился в верёвках, заметал головой, пытаясь стряхнуть ткань. Мешок пах пылью и чем-то химическим, рот тут же забился вонючим воздухом.       Второй мешок натянули на Бориса.       Новиков не издал ни звука.       В темноте, под тканью, он только прикрыл глаза и замер, позволяя телу обмякнуть. Пусть думают, что сдался. Что сломлен. Что уже не опасен.       В голове, чётко и холодно, уже созревал план.