Глава 4: Такая сладкая месть
18 апреля 2026 г., 09:58
Спустя то, что показалось Саше вечностью, мешок сдёрнули с головы. Он жадно вдохнул — воздух оказался спёртым, пыльным, но после духоты мешка казался нектаром.
Несколько секунд ушло на то, чтобы проморгаться. Он сидел на жёстком деревянном стуле, руки были стянуты за спиной верёвками— больно, до онемения в пальцах. Перед ним, в каком-то метре, стоял мужик и курил, пуская дым прямо в лицо. Лицо незнакомое — простое, невыразительное.
Мужик приблизился, дыхнул перегаром и дешёвым табаком.
— Ну что? Как поездочка?
Саша промолчал. А что говорить? Просить развязать? Смысл. Торговаться? Бесполезно.
Мужик хмыкнул, отошёл на шаг, но продолжать стоял рядом, нависая. Саша скосил глаза, осматриваясь.
Заброшка. Самая настоящая заброшка — пахло сыростью, плесенью и ржавчиной. Вокруг валялись куски кирпичей, обломки арматуры, пыль толстым слоем покрывала пол. Он сидел в какой-то недоделанной комнате — ни окон, ни дверей, только проёмы, затянутые серым утренним светом.
Впереди, через пустое пространство, Саша разглядел ещё один стул. И на нём — знакомую фигуру с мешком на голове. Борис сидел неподвижно, даже не дёргался.
Из проёма, где когда-то планировали поставить дверь, вышел тот самый. Шрамовый. Лицо его при свете дня выглядело ещё жутче — неровная кожа, глубокие борозды, один глаз чуть приспущен. Он увидел Сашу, и на лице его расплылась медленная, неприятная улыбка.
— Ну что, вот мы и встретились опять, — голос низкий, с хрипотцой.
— Я тебя впервые вижу, — Саша постарался, чтобы голос звучал максимально брезгливо. Получилось, кажется.
— Да ну? — Шрамовый подошёл ближе, наклонился. — Из-за тебя посадили нашего босса. А затем посадили и меня. Не помнишь?
Саша прищурился, вглядываясь в искалеченное лицо. Дай-ка подумать...
— Ах, ну да, — он растянул губы в улыбке, — вспомнил. Из-за шрамов не узнал сразу. Это тебя в колонии так разукрасили? А я думал, петухам другие метки ставят.
Шрамовый не оценил.
Рука его метнулась вперёд, вцепилась Саше в волосы, дёрнула голову вверх, заставляя смотреть в глаза.
— Сейчас я расправлюсь с твоим дружком, — прошипел он прямо в лицо, брызгая слюной, — а потом поработаю над тобой.
— Он мне не друг, — выдохнул Саша сквозь зубы, чувствуя, как кожа на голове горит от натяжения.
— И тем не менее, — Шрамовый разжал пальцы, толкнув голову адвоката так, что та мотнулась.
Он развернулся и неторопливо, с чувством собственного превосходства, направился через пустое пространство туда, где на стуле сидел Борис с мешком на голове. Саша смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри всё холодеет.
Шрамовый сдёрнул мешок с головы Бориса.
Следователь не дёрнулся, не зажмурился от резкого света. Только медленно моргнул, привыкая к серому полумраку заброшки. Лицо его оставалось каменным — ни страха, ни злости, ни удивления.
— Из-за таких крыс, как вы, — Шрамовый навис над ним, брызгая слюной, — мы не можем добиться истинной справедливости в этом мире.
Борис усмехнулся. Коротко, горько, одними уголками губ.
— Справедливости? — переспросил он глухо. — Вы же обыкновенные бандиты. Грабите бедных и забираете себе. Какая, на хрен, справедливость?
— Это называется естественный отбор, — Шрамовый выпрямился, глядя на Бориса сверху вниз с каким-то странным торжеством. — Вот что: я убью вас обоих. Но сначала разберусь с тобой. — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Мне кажется, ты не сильно понимаешь мою философию. Так что я расскажу тебе, что я имею в виду. А потом... — он кивнул куда-то в сторону, — я возьму ту арматуру, сломаю тебе ноги, а потом разобью твою голову об этот угол. Вон тот, видишь?
Борис молча смотрел на него. Не отводил взгляда, не пытался спорить. Просто смотрел.
Шрамовый выдержал паузу, проверяя, проняло ли. Не проняло. Тогда он заговорил снова — и голос его изменился, стал тише, почти задумчивым.
— Были у меня папа, мама и младшая сестрёнка, — начал он, глядя куда-то мимо Бориса, в пыльный воздух заброшки. — Мы тогда жили на берегу Чёрного моря. Представь: каждое утро летом мы просыпались с сестрой и бежали купаться. Жизнь была прекрасна. Сестра на четыре года младше меня — когда мне исполнилось четырнадцать, ей было всего десять. Мама была домохозяйкой, а папа — директором швейной компании. У нас было всё, что мы хотели.
Он замолчал, сглотнул. Борис не шевелился.
— Но потом что-то странное начало происходить. Папа порой мог прийти сильно позже обычного. Или не приходить домой вовсе. Мама стала плакать чаще. Обычно, если папа и приходил, то пьяный.
Шрамовый поднял глаза к потолку, туда, где сквозь дыры в крыше пробивался серый свет. Вспоминал что-то своё, далёкое.
— В один день папа пришёл весь нервный и пьяный. Кричал: одевайтесь, собирайте самое ценное, бежим! — он перевёл дыхание. — Но мы не успели. Двери выломали какие-то мужчины. Они схватили нас с сестрой. Били папу — я слышал этот звук... хлюпающий. И кровь. — Голос его дрогнул, но тут же выровнялся. — Они изнасиловали мою маму. У меня на глазах. А потом просто застрелили. Сестре свернули шею.
Тишина в заброшке стала ватной. Даже Саша, сидящий в другом конце, перестал дышать.
— А меня оставили в живых, — Шрамовый снова посмотрел на Бориса. — Я ни разу не закричал. Даже не всплакнул, глядя на это. Ни звука. Один из мужчин подошёл ко мне... Они забрали меня с собой. И отныне я жил среди этих, как ты их назвал, бандитов.
Он шагнул ближе к Борису, наклонился, заглядывая в глаза.
— Мне бы возненавидеть их, — прошептал он почти интимно, — но я проникся. Я единственный, кто выжил. Потому что я был сильнейшим из своей семьи. — Он выпрямился, разводя руками. — Понимаешь теперь, о чём я?
Борис молчал долго. Так долго, что Шрамовый начал хмуриться.
— Нет, — Борис рванулся в верёвках, и они с глухим стуком упали на пол. В руке его блеснуло лезвие — маленькое, узкое, незаметное. Бандиты не удосужились обыскать его как следует перед тем, как убивать. А зря. Пока Шрамовый вёл свою душещипательную речь, Борис спокойно, не дёргаясь, достал нож из заднего кармана шорт и перерезал веревки.
Он использовал эффект неожиданности — кулак влетел в скулу Шрамового с хрустом, из рассечённой брызнула кровь. Но тот был крупнее, тяжелее, злее. Даже не покачнулся. Схватил Бориса за запястье, дёрнул, швырнул на пыльный пол, придавил коленом грудь так, что рёбра затрещали. Рука нашарила арматуру — тяжёлую, ржавую, идеальную для такого дела. Перевернул Новикова на спину, замахнулся и со всей силы опустил на колено.
Борис заорал — коротко, сдавленно, как зверь. Хруст собственной кости отозвался в ушах громче выстрела. Колено сложилось под неестественным углом.
Шрамовый бил снова и снова. Арматура вгрызалась в плоть с мокрым, чавкающим звуком. Штаны на глазах темнели, намокали, пропитывались кровью, растекающейся по пыльному полу тёплой лужей. Наконец, он выдохся или просто решил, что хватит, — выкинул арматуру в сторону, поднял Бориса за шкирку, поставил на изуродованную ногу. Та подогнулась, и Борис повис на руке Шрамового, как тряпичная кукла.
— Надо отдать должное, крысёныш, — прохрипел он в лицо следователю, брызгая слюной, — подловил на ошибке. Но тебе это не поможет.
Борис, шатаясь, стоял на одной ноге. Лицо его было белым, покрытым испариной, но глаза горели.
Он ударил локтем в солнечное сплетение. Не сильно, но неожиданно — воздух из лёгких Шрамового вышел с хрипом. Тот отшатнулся на шаг, выпустил Бориса, и этого хватило. Борис рванул рукой к кроссовку, выудил оттуда маленький пистолетик — смешной, почти игрушечный, но смертоносный. Направил на обидчика.
Шрамовый хмыкнул. Одно движение — и пистолет выбит из рук, отлетает в сторону, в пыль и мусор. Затем кулаки полетели в лицо Борису — раз, два, три, разбивая губы в кровавое месиво, разнося брови, заливая глаза кровью. С каждым ударом голова Бориса мотáлась, как боксёрская груша. Шрамовый бил методично, с наслаждением, смакуя каждый хруст.
***
Второй бандит, оставленный караулить адвоката, наблюдал за дракой с неподдельным интересом, даже рот приоткрыл. Когда пистолет, выбитый из рук Бориса, прилетел чуть ли не ему под ноги, он наклонился, поднял, покрутил в руках, разглядывая. — Эй, придурок! — Саша дёрнулся на стуле, руки его лихорадочно тёрлись о верёвки. — А ну выпусти меня! — Че? — бандит перевёл на него скучающий взгляд. — Сейчас босс с твоим дружком разберётся, и кранты тебе. Жди. Верёвки на руках Саши чуть ослабли. Привязали его на скорую руку — видимо, адвоката не планировали убивать прямо здесь, слова про расправу были для запугивания. Но Саша чувствовал: если не сейчас, то никогда. — Выпусти меня! Выпусти! — он забился на стуле, дёргая руками с такой силой, что дерево затрещало. — Да заткнись ты! — бандит шагнул к нему, взял пистолет за дуло, занёс рукоять над головой адвоката — ударить, заткнуть, успокоить, размозжить лицо в лепёшку. Саша дёрнул ногой и со всей силы всадил колено промеж ног бандита. Тот издал звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик — тонкий, жалобный, утробный. — Ах ты мразь! — простонал тот, сгибаясь пополам и придерживая рукой свое причинное место. Пистолет снова звякнул об пол, отлетел в сторону. Из глаз бандита брызнули слёзы — чисто физиологические, от дикой боли. Саша рванул руки. Верёвки, ослабленные долгой вознёй, соскользнули с запястий и упали на пыльный пол. Он бросился к пистолету — одновременно с бандитом, который, превозмогая боль, на четвереньках тоже тянулся к оружию. Руки встретились на холодном металле. Пальцы Саши сомкнулись на рукоятке, пальцы бандита — на стволе. Они катались по пыли, рыча, хрипя, вырывая друг у друга оружие. Бандит, несмотря на боль, был сильнее — он дёрнул пистолет на себя, выкручивая Саше кисть. Адвокат взвизгнул от боли, но не отпустил. В какой-то момент они замерли лицом к лицу — тяжело дыша, злые, мокрые от пота и пыли. Бандит оскалился и со всей силы боднул Сашу лбом в переносицу. Хруст — и адвокат на мгновение ослеп от боли, из глаз брызнули слёзы, из носа хлынула кровь. Но пистолет не отпустил. — Сдохни, — прохрипел бандит и потянул оружие на себя, перехватывая поудобнее. Саша в отчаянии дёрнул ногой и снова попытался ударить в пах — но на этот раз промахнулся, попал по бедру. Бандит зарычал, выпрямился и, всё ещё держась за пистолет одной рукой, другой достал из-за пояса огромный охотничий нож. Лезвие блеснуло в сером свете, длинное, широкое, с кровостоком. — Не смей! — крикнул Саша, и голос его сорвался на фальцет. — Я застрелю тебя! Реально застрелю! — Ты слишком тюфяк для этого, — бандит оскалился и ринулся вперёд, занося нож для удара — снизу вверх, в живот, чтобы выпустить кишки. Саша зажмурился. И нажал на спуск. Грохот выстрела разнёсся по заброшке, многократным эхом отражаясь от голых стен. Бандит дёрнулся, замер на секунду, глядя на Сашу с недоумением. Из плеча его хлестала кровь — пуля вошла в ключицу и вышла где-то со спины, разворотив мясо. — Ах ты... — выдохнул он и, несмотря на рану, снова взмахнул ножом. Саша выстрелил ещё раз. И ещё. И ещё. Бандит дёргался под пулями, как кукла на ниточках — плечо, живот, грудь, шея. Кровь брызгала во все стороны, заливая лицо Саши, его одежду, пол вокруг. Нож выпал из ослабевших пальцев. Бандит рухнул на колени, потом завалился набок, глядя в потолок остекленевшими глазами. Из разорванного горла хлестало так, что через минуту вокруг головы образовалась целая лужа. Саша сидел на полу, тяжело дыша, сжимая пистолет дрожащими руками. Всё лицо его было залито чужой кровью — горячей, липкой, пахнущей железом. Перед ним лежало тело с простреленной шеей, из которой всё ещё вытекало, пульсируя в такт затихающему сердцу. Грохот выстрелов эхом разлетелся по заброшке, заглушая даже хруст кулаков о лицо Бориса. Шрамовый замер. Рука его, занесённая для очередного удара, остановилась на полпути. Он медленно, словно не веря своим ушам, развернулся в ту сторону, откуда донёсся звук — туда, где он оставил своего человека с адвокатом. Этой секунды хватило. Борис, висевший на грани беспамятства, рванул в последнем, отчаянном рывке. Рука его метнулась вперёд, обхватила шею Шрамового, сомкнулась в замок. С диким, звериным рыком он дёрнул бандита назад, и оба рухнули на пыльный пол. Шрамовый был сильнее, тяжелее — он забился, задергался, пытаясь вырваться, локтями назад, в корпус Бориса, но тот держал мёртвой хваткой. Пальцы скользили по потной шее, но не отпускали. И тут Борис заметил то, чего не видел раньше — длинные, сальные волосы бандита, разметавшиеся по полу. Он схватил их. Намотал на кулак. Рванул голову Шрамового вверх и со всей силы, с хрустом, врезал его виском об угол — тот самый угол, которым Шрамовый обещал размозжить голову следователю. Хруст. Шрамовый дёрнулся, замычал, попытался вывернуться. Борис ударил снова. И снова. И снова. Голова бандита с каждым ударом входила в бетон глубже, оставляя на серой поверхности тёмные, мокрые пятна. Кровь брызгала на руку Бориса, на его лицо, заливала глаза, но он не останавливался. Он рычал, как зверь, нечленораздельно, страшно, выплёскивая всю боль, всю ярость, всё отчаяние последних часов. Тело под ним обмякло. Глаза Шрамового закатились, голова превратилась в кровавое месиво, но Борис продолжал бить. Ещё удар. Ещё. Ещё. Пока рука не устала, пока плечо не прострелило болью. Он отпустил волосы. Голова бандита глухо стукнулась об пол и замерла, повёрнутая под неестественным углом. Из размозжённого виска медленно растекалась лужа, смешиваясь с пылью в густую, тёмную жижу. Борис тяжело дышал, сидя на коленях рядом с трупом. Вытер рукой залитое кровью лицо — чужой, своей, уже не разобрать. С трудом, опираясь на стену, поднялся. Нога подломилась, пришлось ухватиться за выступ, чтобы не упасть. Колено простреливало дикой болью при каждом движении. Он захромал туда, где сидел Саша. Адвокат сидел на полу, уставившись невидящим взглядом на труп перед собой. Тот самый бандит, что караулил его, лежал в луже собственной крови, вытекая из развороченной шеи. Пистолет валялся рядом, на полу. Руки Саши тряслись, всё лицо было залито красным — чужим, горячим, липким. — Я убил его, — пробормотал он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, как сквозь вату. — Я не хотел... Я просто... — Вставай, — Борис перебил его через боль, сквозь стиснутые зубы. Голос звучал хрипло, но твёрдо. — Надо валить. — Но я... — Саша поднял на него глаза — расширенные, безумные, не понимающие, где он и что происходит. Борис выдохнул, задержал дыхание, превозмогая адскую боль в ноге, и рванул адвоката вверх, схватив за ткань майки. Ткань жалобно затрещала, но выдержала. Саша повис в его руке, как тряпичная кукла. — Шевели ногами, мать твою, — прохрипел Борис ему прямо в лицо. — Уходим. Сейчас. Пока тут вся шобла не набежала. Они вышли из здания и, не сговариваясь, направились вдоль дороги. Заброшка стояла посреди пустоты — ни домов, ни фонарей, только серая лента асфальта, уходящая в никуда, да пожухлая трава по обочинам. Саша придерживал Бориса под руку, пока тот хромал, шипя сквозь зубы при каждом шаге. Нога волочилась, колено распухло так, что штанина трещала по швам. Они шли молча. Хотя обсудить произошедшее стоило — особенно выговориться хотелось Саше. В ушах всё ещё стояли выстрелы, перед глазами — дёргающееся под пулями тело. Но он молчал. Просто нёс на себе чужую тяжесть и переставлял ноги. Как оказалось, увезли их недалеко — километров пять от мотеля, не больше. Для Бориса и его размозжённого колена это расстояние растянулось в вечность. Саша отделался жаждой и трясущимися руками. Машина стояла там же, где они её оставили, — тёмная, припорошенная пылью, будто ничего и не случилось. Они ввалились в мотель. Женщина за ресепшеном похрапывала, уронив голову на сложенные руки. Мужчины проскользнули мимо неё, как тени, и сразу нырнули в свою комнату. — Так, ложись, — Саша кивнул на кровать, обращаясь к Борису, который выглядел уже совсем бледным. Под глазами залегли синие тени, губы потрескались, на лбу выступила липкая испарина. — Что ты удумал? — Борис прищурился, пытаясь считать его намерения. — У меня в машине аптечка есть, — Саша уже разворачивался к двери. — И эластичный бинт. Не знаю, правда, поможет ли он в такой ситуации. Но лучше, чем ничего. — Со мной всё в порядке, — буркнул Борис, но прозвучало это неубедительно. — Да ты что? — Саша покачал головой, подошёл и, не церемонясь, уложил Новикова на кровать. Тот не сопротивлялся — сил не было. — Лежи. Гранков подошёл к тумбочке, где всё ещё лежал его чёрный кошелёк, выудил оттуда несколько купюр, прихватил ключи от машины и вышел. На секунду задержался у стойки ресепшена, бесшумно положил купюры на стол рядом с дремлющей женщиной. На улице он открыл багажник, нашёл аптечку — старенькую, запылившуюся, но внутри всё оказалось на месте. Вернулся в номер и застал Бориса в попытке сесть. — Да господи, — выдохнул Саша, подошёл и легонько, но настойчиво толкнул его обратно на подушку. — Лежи, сказал. Он стянул с Новикова штаны — осторожно, но руки всё равно дрожали. Колено представляло собой жуткое зрелище. Кожа была разбита в мясо, из глубоких ссадин сочилась сукровица, смешанная с кровью и грязью. Волосы на ноге слиплись, сбились в колтуны. Но, на удивление, перелом — а Саша на сто процентов был уверен, что это перелом, — оказался закрытым. Кость не торчала наружу, и это уже было везением. — Ты точно знаешь, что делаешь? — Борис следил за его движениями с подозрением. — Конечно знаю, — Саша вскрыл упаковку ватных дисков. — Меня в школе этому учили. На ОБЖ. — Не обнадёживает. Саша промолчал. Открутил крышку перекиси, щедро полил ватку и прижал к ране. Перекись зашипела, запенилась, выталкивая наружу грязь и отмершие частицы. Борис дёрнулся, сжал зубы, но промолчал, только костяшки пальцев побелели. — Тебе бы к врачу, — Саша бросил использованную ватку в сторону, достал новую. — Ещё чего, — Борис помотал головой. — Меня поди уже хватились. Найдут — сразу вопросы. Саша размотал эластичный бинт и начал аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, обматывать колено. Борис шипел, но терпел. Нога была горячей, распухшей, и бинт ложился туго, фиксируя сустав. — Ну вот, — Саша закончил, расправил край бинта и смахнул пот со лба, размазывая по лицу чужую кровь. — Как и не бывало. Почти. Бинт на глазах начинал розоветь — кровь просачивалась сквозь ткань, но хотя бы не хлестала ручьём. Саша уже развернулся, чтобы идти в душ — смыть с себя всё это, содрать чужую кровь с лица, — но руку перехватили. — Саш, — голос Бориса был тихим, хриплым, но твёрдым. — Спасибо тебе. Гранков замер, глядя на него сверху вниз. — Ты мне жизнь спас, — продолжил Борис, не отпуская запястья. — Своим цирком с бандитом. Саша коротко качнул головой. Борис разжал пальцы. Рука упала на кровать. Адвокат скрылся в ванной, и через секунду оттуда зашумела вода, смывая кровь, порох и два трупа, которые теперь навсегда останутся в их общей памяти.***
Борис открыл водительскую дверь и тяжело опустился на сиденье. Майка, в которой он был вчера, вся пропиталась кровью — своей и чужой, уже не разобрать, — так что пришлось от неё избавиться. Снова надеть ту самую злосчастную гавайскую рубашку, которую он ненавидел, но которая сейчас казалась спасением — хоть какая-то чистая ткань. Яркие пальмы и цветы смотрелись дико на фоне его разбитого лица и мутных глаз. Одежда Гранкова, если не считать грязи и тёмных пятен на штанине, была почти в нормальном состоянии. Он сел на пассажирское сиденье, хлопнул дверью и уставился в лобовое стекло. — С тобой всё в порядке? — Борис покосился на адвоката. Тот выглядел отстранённым, будто здесь только телом, а душа где-то далеко. Спал ли он вообще эту ночь? Судя по красным глазам и серому лицу — нет. Интересная особенность организма Новикова: чтобы ни случилось, он всё равно спал как младенец. Не всем так везёт. — Да, — Саша дёрнул плечом. — Катись давай. — Если тебе надо поговорить... — Борис завёл двигатель, машина отозвалась привычным урчанием. — Ты можешь высказаться мне. — Вау, — Саша скривился, поворачивая к нему голову. — Как быстро ты поменял свою роль. С похитителя на жилетку, чтоб поплакаться. — Послушай, — Борис вырулил с парковки, стараясь не задеть кочку — нога отозвалась болью даже от мысли о тряске. — Мы теперь в одной лодке. Ты убил того парня. Для самообороны, но... несколько лишних выстрелов было совершено. — Да, — Саша процедил сквозь зубы. — И если бы кое-кто не решил меня похищать, я бы вообще в такой ситуации не оказался. Жил бы себе спокойно. — Брось, — Борис покачал головой. — Ты же понимаешь, что рано или поздно эти бандиты нашли бы тебя и в городе. И бог знает, что бы с тобой произошло в такой ситуации. Без меня. — Ты намекаешь на то, чтобы я тебе спасибо сказал? — Голос Саши сочился ядом. — Нет, — Борис хмыкнул. — Хотя вообще было бы неплохо. — Господи, — Саша закатил глаза и откинулся на спинку сиденья. — Да ты совсем конченый. Просто езжай уже. — Помолчал секунду и добавил: — А вообще дай-ка руль. Я поведу. — Не дам я тебе ничего, — Борис даже не повернул головы. — Это моя машина. — Я уже спланировал, куда мы поедем, — голос Новикова стал жёстче. — Так что не мешайся. И вообще, — он бросил быстрый взгляд на адвоката, — я всё ещё могу на тебя хомуты надеть. Со скотчем. Если будешь выступать. Саша открыл рот, чтобы огрызнуться, но передумал. Отвернулся к окну и замолчал. За окном тянулась серая, пыльная дорога, уходящая за горизонт. И оба знали: назад дороги нет. Ни у одного.***
Сергей шёл по набережной, лениво облизывая мороженое — сливочное, в вафельном стаканчике, которое тут же таяло на языке быстрее, чем он успевал его съедать. Выходной пролетел как один миг, уже вечерело, но жара всё никак не спадала — воздух дрожал над асфальтом, а от воды тянуло не прохладой, а парной духотой. Он как раз откусил кусок побольше, когда чья-то тяжёлая ладонь опустилась ему на плечо. — А-а-а! — Сергей подпрыгнул на месте, едва не выронив мороженое. Вафельный стаканчик жалобно хрустнул в пальцах. — Господи, успокойся, — раздался знакомый голос. Сергей обернулся и увидел Наташу. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него с лёгким прищуром. — Ты чего орёшь, как резаный? Я уже полчаса за тобой иду. Почему трубку не поднимаешь? — У меня телефон разрядился, — выдохнул Сергей, прижимая свободную руку к колотящемуся сердцу. — Здравствуйте... — Давай лучше на «ты», — перебила Наташа, отмахиваясь от формальностей, как от назойливой мухи. — Ну что там? Есть новости? Сергей на секунду задумался, перекатывая во рту остатки мороженого, и вдруг просиял: — Ну, Алёна Андреевна забеременела! — сообщил он с такой беззаботной улыбкой, будто это была самая важная новость недели. Наташа уставилась на него, как на инопланетянина. — Кто? — переспросила она медленно. — Нет, я имею в виду новости по поиску Бориса. — А, — Сергей сдулся, улыбка сползла с лица. — Нет. Прошёл всего один день. — Он откусил ещё кусочек, чтобы занять рот. — Правда, помимо Бориса Вячеславовича теперь ещё и адвоката ищут. По делу Кружко. Наташа нахмурилась. — Он тоже пропал? — Ну да. — Сергей понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Мне кажется, шеф подозревает в этом Бориса Вячеславовича. Типа он его похитил. Я, конечно, в это не верю. Наташа отвела взгляд в сторону, на тёмную воду. Помолчала. Потом заговорила — не сразу, подбирая слова. — Я... хочу кое-что тебе предложить. — Она перевела взгляд обратно на Сергея. — Ты, конечно, не обязан, но... Я чувствую себя виноватой. В том, что возможно произошло. В конце концов, это я его, хоть и в шутку, но подтолкнула на всё это. — Она глубоко вздохнула. — Я планирую взять отпуск и попытаться сама разыскать Борю. Звучит, конечно, бредово... — Я согласен, — выпалил Сергей, не дослушав. — Чего? — Наташа моргнула. — Так легко? — Ну... — Сергей замялся, но потом выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза. — Я, конечно, вины не чувствую. Но Борис Вячеславович мне как отец. Понимаете? Просто мой родной отец ушёл из семьи, когда мне годик был. Мама говорила, что он астронавт... — Он мечтательно закатил глаза. — Я в детстве всем во дворе рассказывал, что папа на орбите, поэтому его никогда нет дома. Даже в школе сочинение писал: «Мой папа — космонавт». Представляете? А потом, классе в шестом, нашёл в маминых документах свидетельство о расторжении брака и понял, что никакой он не космонавт, а просто... — Воу-воу-воу, — Наташа выставила ладони вперёд, останавливая этот поток откровений. — Стоп. Давай уточним. Сергей послушно замолчал, только мороженое продолжил слизывать. — Ты готов, — Наташа говорила медленно, чеканя каждое слово, — бросить всё, чем прямо сейчас занимаешься? Чтобы поехать с малознакомой тебе женщиной искать твоего напарника, который возможно, всего лишь возможно, убил человека? Может даже похитил кого-то? Сергей поднял глаза вверх, к темнеющему небу, и сделал задумчивое лицо. Наташа ждала. — Да, — кивнул он и снова улыбнулся. Наташа выдохнула — то ли с облегчением, то ли с удивлением. — Окей, хорошо, — кивнула она. — Тогда завтра созвонимся и обсудим наши дальнейшие действия. Я наберу. — Да, конечно, — Сергей доел последний кусочек вафельного стаканчика. — Ну, пока тогда. — До свидания, — привычно ответил Сергей и замахал рукой, хотя Наташа уже развернулась и пошла прочь.
