Fraus ECF, или Miu-Mio

      Холод. Мерзкий скрип под ногами. Передо мной идёт Маша — довольно легко одетая для этого снежного перевала. Но я её, кажется, совершенно не беспокою. Что, собственно, мне и на руку. Наши шаги были размеренными, слегка учащёнными из-за холода, но мы всё ещё без труда сохраняли ровную дистанцию между нами.       Для себя я, в целом, уже всё решил. Само знакомство с ней принесло в мою жизнь тревогу — беспокойство за неё, за жизнь, за будущее. Не было бы её — не было бы и всего этого. Моя жизнь была бы намного беззаботнее, если бы я не встретил её. Стоила ли любовь всего этого? Определённо нет.       Я поправил клинок в руке — довольно неприметный, но очень неплохо заточенный. Не совсем оригинальный инструмент для подобных моей целей, но и что с того? Держать его было слегка необычно, но не неудобно. Лишь отсутствие практики создавало небольшой дискомфорт.       Сделав небольшой вдох, я делаю рубящий удар поперёк позвоночника на уровне таза. Я практически могу ощущать все те органы и мясо, что мною были задеты. Лезвие шло как по маслу, давая отличный тактильный отклик. Кровь мгновенно мочит одежду, начиная довольно обильно покидать её маленькое тельце. Её немного подкосило — я выбрал верную траекторию. Её же, похоже, это совершенно не волновало:       — Ты чего-то хотел, мой родной?       На её лице не было ни капли боли — как будто этот удар совершенно ею не почувствовался. Но дело… Всегда надо доводить до конца. Нельзя бросать работу на полпути. Иначе… Кто ты?       Ещё один удар, но не менее болезненный: клинок воткнулся поперёк ключицы — кажется, она переломлена. Я отчётливо слышал этот щелчок. Щелчок ломающейся кости. Я почувствовал, как, опуская руки, я раздробил к чёрту опору этих белоснежных плечей. Как я лишал её возможности… жить. В дальнейших ударах смысла нет. Она уже умрёт. Лезвие воткнулось достаточно глубоко, чтобы она не смогла больше дышать полной грудью. Никогда.       — Что ты делаешь?..       С глаз её потекли слёзы, а лицо выражало ужас и шок. Печальное зрелище, но… Так будет лучше.       — Прости.       Я говорил холодно. Я не испытывал ничего, кроме полнейшего безразличия. Между нами ничего нет и уже никогда не будет.       Она начала падать, кажется, уже предсмертно. Я же уловил её, слегка положив на своё плечо. Я ощущал, как её тело неестественно извернулось, приземлившись на меня. Оно лишилось всех своих опорных точек. Ему не за что держаться. Разве что за меня, но заботы в моих действиях было не больше, чем к любому другому умирающему, незнакомому для меня. Жалость к беспомощному. К слабому. И я не собираюсь держать её тело слишком долго. Мне это ни к чему.       Вот и всё. Она не выживет. Это конец. Но…       …Что я делаю?! Зачем… Зачем я это сделал? Какой будет моя жизнь без неё? Я же не представляю никакой жизни без Машиной фигуры в ней! Зачем, блядь, мне жизнь, если в ней нет Маши?! Что делать?.. Что я, блядь, наделал?!..

…

      …Я проснулся. В ужасе, в холодном поту, с ужасающей одышкой. Где Маша?! С ней всё в порядке? Она жива? Как мне воскресить её? Что делать? Как жить дальше?..       Я всё ещё в этом лагере… Значит, всё это — просто кошмар? Правда же?.. Глянув на будильник, я увидел время — 3:48. Да, кажется, и правда лишь сон. И как теперь уснуть?..       Я просто не могу справиться с тревогой. Эти ощущения были слишком реальны… Я будто и правда… Убил её… Какой же пиздец…       Не прошло и минуты, как я, в одних трусах, уже сидел на подоконнике и курил. Я не умею справляться со стрессом иначе, тем более с таким… Я просто не могу успокоиться. Меня пробирает дрожь, до самых глубин тела. Кажется, что во мне сейчас трясётся вообще всё. Даже… даже нить сейчас необычайно дрожит. Такого никогда не было. Раньше она просто тянулась, была спокойна. Ни разу не видел и не ощущал, чтобы она тряслась. Надеюсь, с Машей всё в порядке… Я просто не могу смириться с этим. Неужели все эти ощущения — лишь сон?.. Но сейчас нигде не может быть ни снега, ни тем более горных перевалов. Всё это не может быть правдой… Правда же?..       Вслед за первой сигаретой во рту оказалась вторая, а потом и третья. Что за чёрт? К чему все эти сны? Что за ебучая чушь? Не знаю. Но мне надо поспать, иначе я не смогу завтра ничего отыграть. К чёрту.       Последний окурок полетел с подоконника, а я вернулся в кровать и, как ни странно, очень быстро заснул. Не знаю, что это было, но…

…

      Солнце уже светило мне в глаза сквозь веки — так я и понял, что пора просыпаться. Очень нехотя я попытался встать, открывая глаза, но оказался повален обратно. Что за?..       — Куда собрался? Я тебя разбудить должна была! — услышал я знакомый голосок над собой.       Маша? Разве ты… Не в медпункте должна быть?       Я всё-таки открыл глаза и увидел эту картину перед собой: Маша сидит на мне верхом, из одежды на ней — лишь бинты и трусики. Какого…       — Маш?.. А…       — А что я тут делаю? И почему я на тебе? Хороший вопрос! Я не знаю, что у тебя случилось, но посреди ночи я почувствовала… что-то. Не знаю, поймёшь ли ты… Как будто некая нить, связывающая нас, начала дрожать. Сначала я не поняла, что происходит, ну, я спала всё-таки. А потом решила, что у тебя что-то случилось. Решила, что к чёрту этот медпункт. Если спросят, скажу, что что-то в домике забыла, а потом там и спать осталась. Я очень за тебя забеспокоилась — у меня было ощущение, что с тобой что-то случилось. Ну… Пришла, а тут ты спишь. Думаю, зря беспокоилась. А ты весь мокрый, будто марафон отбегал. Ну, я разделась и с тобой спать легла, мол, тебе спокойнее будет. А потом встала чуть пораньше, думала порадовать. Не получилось?       Маша, блядь, как ты?.. Ты тоже чувствуешь эту нить?.. Почему ты… такая хорошая?..       Без лишних слов я просто повалил её за руки на себя и обнял. Она живая, она здоровая, она тут, я ничего не сделал, но она всё равно почувствовала, она всё равно пришла ко мне…       Маша почувствовала это, но лишь взяла меня за руку, улыбнулась (как я почувствовал) и продолжила лежать, не сопротивляясь.       — Любимая… Мне такая чертовщина приснилась, что я… Спасибо…       — Я всё понимаю, Толь, я рада, что смогла помочь, и что не зря беспокоилась…       Наши губы соприкоснулись, и я почувствовал, насколько же сильно я сейчас дрожу. Маша почувствовала это, но не упрекала, ничего. Она лишь понимающе продолжала. Любяще. Заботливо…       Спустя некоторое время такого лежания я всё-таки решил поинтересоваться:       — А сколько там времени нам накапало?.. Мы не опоздаем никуда?       Маша приподнялась, оперлась на меня руками и ответила:       — Вряд ли. Будильник я выключила, до начала завтрака, конечно, минут 10, но это не критично. Концерт будет только вечером, поэтому на него можешь не бояться опоздать.       — А на завтрак… Ты опоздать планируешь? Или мы зубы чистить не будем?       — Давай лучше опоздаем немного. Всё-таки гигиена — это важно. А перед концертом, напоминаю, нам обоим ещё помыться надо, чтобы свеженькими туда идти!       — Хорошо, запомню. Тогда, наверное, давай собираться потихоньку?..       — Да, пожалуй, надо бы…       Я приподнялся и обнял её, чувствуя всё тепло Машиного тела, как и она моего. Мы немного погрелись, но всё-таки я помог ей встать, точнее, просто поднял за бёдра и аккуратно поставил. Её это явно смутило, но, кажется, она уже привыкла.       — Тебе помочь одеться? Или бинты не мешают?       — Мешают, если честно…       Я ухмыльнулся и аккуратно помог ей. Рубашка, юбка, чулочки, туфельки, завязать галстук… Пока я делал всё это, Маша явно сидела в крайнем смущении — вряд ли она могла предположить, что я начну одевать её с утра. Ну, хотя бы не раздевать…       — Хвостики тебе сделать?       — Милый, мне прямо-таки неудобно… Ты так за мной ухаживаешь…       — Маш, мне только в радость, правда.       — Ну… Тогда можешь опять один хвостик сделать, пожалуйста? Мне понравилось, как у тебя получилось в тот раз!       Я ухмыльнулся, взял гребень и резинку и, понаслаждавшись красотой и мягкостью её волос, собрал их в хвостик, после чего уткнулся в него лицом, наслаждаясь на этот раз их запахом.       — Настолько нравятся?..       — Ага… Знала бы ты, какие они… Вкусные…       Маша откинулась на спину, то есть, на меня, и уткнулась головой в мой нос:       — Да наслаждайся на здоровье, родной! Ради тебя не жалко!       — Спасибо…       Я приобнял её за пузико, аккуратно прижав её, ощущая тепло, но не доставляя дискомфорт. И просто уткнулся головой в неё, просто… Просто радуясь, что она у меня есть.       Этому не суждено было продлиться долго, и всё-таки, когда до нашего домика донёсся горн, нам пришлось встать и продолжить собираться. Точнее, мне. Маша же сидела и просто наблюдала за мной:       — Как вчера соревнование прошло? Ну, я имею в виду, кроме ноги, было что-нибудь интересное?       — Неплохо, но как раз из-за неё я не смог нормально контролировать себя, из-за этого проиграл в финале на прыжках и на полосе препятствий. Бег у Слави забрал более-менее, зато вот на подтягиваниях…       — Что, выложился?       — Очень и очень. На самом деле…       Я задрал рукава рубашки и показал плечевые мышцы:       — Пускай у меня тут и сохранилась хорошая форма, да и у Слави она неплохая, но… Как думаешь, сколько каждый из нас сделал?       — Ну, ты, я думаю, не меньше двадцати… А Славя, наверное… Раз 15, раз до финала дошла?..       — Мельчишь. Я 48, Славя 27…       Глаза у Маши полезли на лоб:       — Это что же у вас за условия соревнования были, что вы по столько выжали… В несколько подходов?       — Нет, одним, просто с медленными повторениями. Хотя реакция у тебя правильная. Даже с такими условиями мне, даже с этой формой, думаю, уже раз 25 было бы даже много… Но 48?..       — А Славя? У неё, конечно, хорошая форма, насколько я помню, она в деревне живёт по её истории, обоснованно, да. Но 27?.. Честно говоря, я бы даже в 15 посомневалась…       — Ага… Наверное, это ещё одна аномалия этого лагеря. Иначе я это объяснить не могу.       — И я всё равно тобой горжусь, ты это знай! Подавлять боль, конечно, нельзя, но по крайней мере за подтягивания я рада! Да и в целом я рада, что ты в форме тут. Это… Ну, помогло нам во многом. И наверняка лишним в целом не будет.       К этому времени я уже брал сигареты и завязывал галстук:       — Ну, на самом деле у меня и в реальном мире не самая плохая форма… Да, конечно, за последние полгода я её так или иначе подрастерял, но она вернётся легко, я думаю. Думаю даже… В нашем мире форма у меня ненамного хуже, чем здесь.       — Ну красавчик, Толь! Я правда горжусь тем, что ты занимаешься собой, не забиваешь на это!       …Ну…       Это я оставил без комментариев, лишь улыбнулся, и мы направились по лесной дорожке в музклуб. За пакетами с банным. Точнее… За моим пакетом:       — Ой, бли-и-ин… Я же свой пакет тогда по дороге выкинула…       — Да, я его видел. Всё, что успел спасти, это…       Мы вошли в музклуб, который я любезно открыл, а затем я указал на тумбочку пальцем:       — …Только полотенце твоё. Остальное ко мне в вещмешок не поместилось бы, извини. Ну, и там же лифчик ещё твой…       — Спасибо большое, дорогой! Я за полотенце и переживала больше всего, оно… Оно у меня из дома. Ну, почти. Со мной сюда не перенеслось почти ничего, а через несколько смен тут появились некоторые мои вещи, с которыми я каждый раз тут появляюсь. Это и полотенце, и нижнее белье, и некоторая нарядная одежда, то платье с дискотеки, например… Так что всё это для меня — память. Поэтому я и не стала тогда лифак выкидывать — просто жалко. Он не самый красивый, тот, что ты мне принёс в медпункт — намного симпатичнее, как по мне, но всё же. Так что спасибо тебе!       — Да не за что, родная, всё в порядке. На здоровье!       Маша улыбнулась, глянула на своё полотенце, после этого немного, кажется, задумалась…       — Толь, а можно… Можно мы с тобой одной щёткой попользуемся оставшиеся два утра? Ты не против такого?..       — Не против, конечно! После поцелуев общая щётка — пустяки. Не переживай, поделюсь всем. И порошком, и щёткой. За мылом для бани, правда, надо будет зайти сегодня, но всё же…       — Спасибо большое!       Я уловил её взгляд, который выражал что-то между любовью и благодарностью. Я лишь улыбнулся в ответ, взял свой пакет с банным, кинул туда поданное Машей полотенце, после чего мы направились к умывальникам. Там уже, ожидаемо, никого не было, потому что все наверняка были на завтраке и, думаю, скоро даже будут с него возвращаться. Хоть бы тётя Наташа выручила…       Вода, как всегда, была ледяной. Я быстро умылся, почистил зубы, после чего, ополоснув рот и щётку, протянул Маше, сам отойдя в сторонку. Она же, без толики брезгливости, просто повторила за мной те же действия. Мы собрали всё обратно в пакет и, вернув его в музклуб, пошли в столовую.       К моменту, когда мы были там, половина столов уже пустовала, а вторая — доедала. Мы подошли к тёте Наташе с надеждой:       — Тёть Наташа!       — Кто там кричит… А, Толя, и тебе привет! И Маша ещё тут, какие люди! Ты как себя чувствуешь?       — Достаточно хорошо, чтобы самой зайти за вашим завтраком!       — Вот и славно! Подождите минутку…       Тётя Наташа скрылась в глубине кухни, и совсем скоро вернулась оттуда с двумя подносами — каша, кажется, манная, немного запеканки со сгущёнкой, апельсин и какао. Неплохой набор на завтрак, скажу я вам — что правда, то правда, я проголодался, как, думаю, и Маша. Мы взяли еду, поблагодарили повариху, после чего направились к укромному столику в углу столовой у окна, у которого всё совершенно пустовало. Всё на вкус оказалось, как всегда от тёти Наташи, прекрасным. Не знаю уж, кукла она или нет, но готовить её научили — что правда, то правда.       — Толь…       — М? Чего такое?       — А ты апельсин свой будешь?       — Если честно, я не очень большой любитель… Так что кушай на здоровье, если хочешь.       — Спасибо!       Маша, уже расправившаяся со всем остальным, с невероятной скоростью уничтожила наши апельсины — они просто исчезали в ней, будто и не было. Я за этим наблюдал, лишь доедая запеканку — и всё-таки, неужели она правда настолько мало вчера съела?..       Она, кажется, заметила мой взгляд, но к тому времени мы уже оба попивали какао. Перед тем, как она успела что-то сказать, к нам подошла Лена и опередила её:       — Привет.       — И тебе привет, Леночка! — доброжелательно поздоровалась Маша. — Чего-то хотела?       — Да, хотела вам передать кое-что. В начале завтрака Ольга Дмитриевна вещала, я решила, что вам нужно знать. Сегодня в 10 будет линейка, в связи с последним полным днём в лагере. Всем нужно быть.       Распорядок дня, наверное, и всякие напутственные слова? Почему бы и нет, ладно…       — Хорошо, мы придём! Спасибо, что рассказала!       — Не за что. Приятного аппетита.       Попрощавшись с Леной, мы опять повернулись друг на друга. Молчание нарушил я:       — Стало быть, смена подходит к концу?       — Да, милый. Так и не скажешь, что уже сколько времени знаем друг друга. Так-то совсем немного, если прикинуть, но столько всего произошло…       — Ага… Сразу всё и не перечислишь.       — А знаешь, что главное? Что эта смена — не конец нашей истории. Правда же?       — Правда, Маш, правда. Я… очень хочу в это верить…       — А ты всё ещё сомневаешься? По поводу, выберемся ли?       — Да, но… Скорее всего, чуть иначе, чем ты. Давай… как-нибудь завтра я тебе расскажу всё, что меня напрягает. Хорошо?       — Да, конечно, как скажешь! Я рада, что ты решил поделиться тем, что тебя тяготит!       Ой, блядь, знала бы ты, Маш, о чём речь идёт…       Покончив с какао и отнеся грязную посуду, мы остановились на пороге столовой.       — Куда дальше?       — Давай в медпункт, наверное. До линейки мы только и успеем, что всё там разобрать да чаёк попить.       — Хорошо, пойдём!       В медпункте нас уже, неожиданно, ждали, и даже не Лена:       — Привет, пионеры. Ты куда с утра сбежала?       Попалась Маша. Попалась. Ну…       Виола посмотрела на меня, потом опять на Машу и, кажется, что-то поняла. Но, конечно, по-своему:       — А-а-а… Вам осмотр гинекологический не нужен?       Да ну ёб… Я решил не отягощать Машу этим диалогом, а потому вступил сам:       — Нет, спасибо, Виола. Вы немного неправильно нас поняли. Маша уже хорошо себя чувствует, правда?       Маша лишь смущённо кивнула в ответ. Я продолжил:       — Ну вот. Так что всё в порядке. Мы пришли её вещи забрать и освободить ваш изолятор. Ну и спасибо сказать, за заботу.       — Не за что, это моя работа. Ну, освобождайте, пионеры. Если что-то случится, говорите. Помогу.       Я понял подъёб, но решил не реагировать и, лишь улыбнувшись, направился в изолятор. После того, как Маша зашла и закрыла дверь, я выдохнул:       — Заебала, озабоченная…       — Спасибо, что поговорил с ней, милый. Я бы… не выдержала, думаю. В любом случае…       Она окинула взглядом помещение:       — …Нам надо всё это забрать. Сможешь, пожалуйста, посуду отнести? А я одежду занесу свою порванную к Ольге Дмитриевне, потом с гитарой в музклуб пойду, там и встретимся. Хорошо?       — Хорошо, договорились. Если что, Ольга Дмитриевна… в целом в курсе происходящего. Я не рассказывал деталей, но она в курсе, что ты не с лестницы упала, так что вопросов задавать не будет. И про Юлю она знает. И про Семёна.       — Спасибо, что предупредил! Отнесёшь два подноса за раз?       — Да, спрашиваешь тоже! Сейчас, только…       Я немного поиграл в «тетрис», и вот два подноса с посудой превратились в один, чуть более тяжёлый. Подняв их, я обернулся на Машу — она уже несла на себе гитару и вещмешок.       — А одежда где, собственно?       Маша аккуратно, даже осторожно, хлопнула рукой по вещмешку:       — Он достаточно большой оказался, чтобы всё уместить!       — Вот и славно.       Тут мне совершенно случайно в голову пришло кое-что важное — я же обещал адреналин Семёну!..       — Дай секунду, Маш. Если ты в наш домик заходить будешь, ещё кой-чего занести надо будет. Сейчас…       Я вышел из изолятора и с самым невинным лицом, какое только смог изобразить, обратился к медсестре:       — Всё-таки кое-что понадобится. Можно у вас адреналин попросить пару шприцов?       Виола посмотрела на меня с недоверием и лёгким недоумением.       — …Меня Ольга Дмитриевна просила взять, а сейчас мы всё равно в её сторону.       — Хорошо, пионер. Минуту…       Она села на корточки и, нарочито эротично (по её мнению) выгнувшись, стала копаться в ящиках. Я отвернулся и дождался, пока она меня не окликнет:       — Вот твой адреналин, пионер. Но передай Оле, что пусть в следующий раз сама заходит.       — Хорошо, передам, спасибо.       Я вернулся в изолятор, протянув эти шприцы Маше:       — Вот. Для Семёна, он просил. Или нас, вдруг понадобится. Положи куда-нибудь на стол или мне в тумбочку.       — Хорошо, договорились! Спасибо, что освободил меня от разговора с ней ещё раз!       — Да пустяки. Пойдём?       — Ага, пошли!       Вновь взяв подносы и выйдя из медпункта, я моргнул любимой на прощание и отправился в столовую, находившуюся по соседству, а Маша — через лесок, к домику Ольги Дмитриевны.       Благо, дверь в столовую оказалась открыта. Там я аккуратно, стараясь ничего не уронить, подошёл к стойке грязной посуды:       — Тётя Наташа, я тут вам Машину посуду пришёл вернуть, из медпункта!       — Спасибо, Толя! Ещё чего-нибудь покушать хочешь?       — Нет, спасибо, я наелся!       — Хорошо, удачи тогда на концерте сегодня! Вы же будете выступать?       — Да, думаю да. И, между прочим, я вам ещё на пирог должен ингредиенты принести. Это у нас как происходит?       — Спроси у Оли, всё равно у вас скоро линейка будет, а она тебе точнее меня расскажет, она же вожатая.       — Хорошо, всё равно спасибо!       Договорив, я направился в музклуб через площадь — так побыстрее немного, как я заметил, а крюк через лес давать сейчас не очень хотелось.       Погодка была что ни на есть приятная: светило солнышко, но пока не пекло, хотя, думаю, дай чуть времени — и начнёт. Прохладный ветерок раскачивал могущественные кроны местных деревьев, заставляя их просыпаться, хотя, будем честными, поспать бы хотелось всем.       В музклубе было свежо, прохладно и неожиданно приятно, но, ожидаемо, Маши тут пока не было — я пришёл раньше, оно и понятно. Надо бы чайник поставить, чтобы вода успела немного остыть к её приходу…       Интересно, она всё сладкое съела, которое я ей приносил?.. В коробке, из всех былых запасов, остались только батон кекса да пачка батончиков. Негусто, но… уже что-то.             Чайничек вскипел, но не успел я даже снять его, как в музклуб зашла Маша:       — Слышу, у нас сейчас будет кофе?       Я обернулся, немного испуганный её неожиданным приходом. Пришла, наконец…       — Будет, конечно, любимая! Ты как? Всё сделала, что хотела?       Она поставила гитару в стойку, аккуратно плюхнула вещмешок у стены и плюхнулась сама на матрасы, с усталым выдохом:       — Да, вроде бы. Но заколебалась я, конечно. Пока туда, пока сюда, пока ещё что…       Я не спорил, лишь слушал, параллельно разливая кофе по чашкам и добавляя туда сахарок. Пока она продолжала разговаривать, я поставил и подвинул к ней кофе, и присел рядом:       — …Спасибо. Короче, вымоталась я, милый, немного за эти дни.       — Понимаю, да я и сам немного устал. Но расслабляться рано, сегодня концерт же ещё. А его засрать нельзя, ну, сама понимаешь…       — Да всё понимаю… Ничего, выступим, да ещё как! Главное — не опускать нос. Понял?       — Да понял я, понял, куда я от тебя денусь, родная?       — Вот и правильно!       В глазах у неё читалась усталость: её глаза были чуть более глубокими, чем обычно. Но в них всё равно была та самая искорка, которая и делает Машу Машей. Я лишь обнял её — не время для эротики, поцелуев. Нам обоим нужна простая, человеческая поддержка друг друга. И крепкие объятия — самое простое её проявление…       Немного отстранившись, но всё ещё держа друг друга одной рукой, мы продолжили попивать кофе. Я глянул на время:       — У нас 15 минут. Как думаешь, покурить успеем?       — Хотелось бы… Ну, с кофе могу предложить только твой под — сигареты бы не рисковала.       — Согласен. Дашь, пожалуйста?..       Маша достала его из кармана юбки и протянула мне, однако… Я решил поступить иначе, и потянулся ртом к нему. Она же поняла без слов и, аккуратно вставив его мне между зубов, заботливо наполнила мой организм никотином до краёв, после чего сразу наполнила им же и себя.       — Слушай…       — Что такое, милая?       — А его же больше никто у тебя не берёт курить?       — Нет, конечно. А больше некому. Друзей нет особо, ни тут, ни за пределами лагеря. Только мой. Ну и твой теперь, конечно.       — Вот и отлично, рада слышать. Знаешь… Приятно осознавать, что такая прелесть… только для нас двоих. Не находишь?       — Нахожу. Поэтому давать и не буду, даже если кто-то попросит. Максимум сигаретой поделюсь, но, конечно, как тебе её поджигать не буду никому.       — Спасибо, Толь… Я так тебя люблю, ты бы только знал…       — Я люблю тебя не меньше, поверь, Маш…       — Верю, солнце, верю!       Мы, улыбнувшись друг другу глазами, допили кофе и, с молчаливого согласия, направились в сторону площади, затянувшись пред сим ещё пару раз.       Мы подоспели как раз к началу — вокруг Ольги Дмитриевны потихоньку начинали строиться пионеры. Мы заняли свои места, и совсем скоро раздался разящий воздух голос нашей вожатой:       — Дорогие пионеры! Наша смена подходит к концу, и, надеюсь, вы все получили удовольствие от лагеря! Сегодня — последний полный день тут, отъезжаем завтра после обеда. А сегодня у нас — конкурс талантов после ужина на сцене, если вы ещё не записались, но хотите как-то себя проявить — буду ждать вас у себя в 17 домике! И не затягивайте! А также сегодня, на ужин, всем достанется по кусочку пирога, в приготовлении которого поучаствует победитель вчерашнего фестиваля, попрошу его подойти после линейки! Вот и всё, теперь… Разойдись!       Ну, обычная рядовая речь под конец смены. Примерно такая, какую я себе и представлял. Однако… Есть всё-таки кое-что интересное. Мне нужно подойти к ней по поводу пирога…       Маша посмотрела на меня немного вопросительно. Неужели я не говорил ей про пирог?..       — Ну, если я не говорил… Я, как победитель фестиваля, имею право набрать ингредиенты для пирога. Любые. А тётя Наташа испечёт.       Глаза Маши загорелись немного ярче обычного:       — А можно я с тобой пособираю?..       — Если ты хорошо себя чувствуешь, то я могу такое позволить, — неожиданно раздался позади голос вожатой. Мы немного подпрыгнули, а она, посмеявшись, продолжила говорить всё тем же вожатским голосом. — Так вот. Я понимаю все ваши… Личные обстоятельства, так что не могу запретить вам походить вдвоём. Значит, так… Есть карта у кого?       Маша, всё ещё немного ошарашенная неожиданностью новостей, с улыбкой протянула мою карту вожатой.       — Отлично. Так вот… Смотрите. Здесь… Есть пристань. Там есть лодки. Весельные, но, думаю, с Толей с этим проблем не будет. Можете сплавать на один из двух островов… Вот тут вот, Ближний и Дальний. Будьте осторожны, если решите сплавать на Дальний — туда, в целом, нельзя плавать обычным пионерам в свободное время, потому что, ну… слишком далеко. Так что там должно быть больше всякого, но, соответственно, там нет ни тропинок, ни чего-то подобного. В общем… Не заблудитесь. Хватит мне в этой смене приключений. Толя, ты за старшего. Корзинки возьмите на складе, вот вам ключи, занесите только потом ко мне. После того, как вернётесь, отправляйтесь на кухню. Немного поможете с готовкой тёте Наташе. Но это уже после обеда. Потом свободное время — подготовьтесь к концерту, отдохните, может. Всё в ваших руках. Вопросы есть?       — Никак нет! — ответили мы с Машей хором, улыбаясь от того, что день намечается… Приятным и насыщенным.       Ольга Дмитриевна лишь устало улыбнулась в ответ:       — Вот и молодцы. А теперь — свободны!       Мы, без лишних обсуждений и слов, вместе направились в музклуб — решить, что будем делать.       Не успела дверь закрыться, как Маша буквально бросилась мне на шею:       — Толя, а можно мы пожалуйста-пожалуйста из персиков что-нибудь сделаем? Очень хочется!       Не знаю уж, почему, но… Да ладно, не в этом проблема. Разве персики вообще могут расти в дикой местности здесь? Без ухода, без всего? Да и ладно так, разве они созревают… Так рано?..       — Маш, да я только рад, честно говоря, мне по большому счёту всё равно, что собирать — главное, что мы вместе проведём время, а потом и вкусно покушаем. Только… Ты уверена, что мы их тут найдём?       Глаза у Маши вновь загорелись:       — Точно-точно! Я в прошлых сменах ходила на пристань, если взять бинокль у… неважно, в общем, я видела там на Дальнем что-то, очень похожее на них!       — Тогда я только с радостью, Маш!       Её бездонные аквамариновые океаны будто засияли, она быстро, без излишеств, но с крайней степенью радости несколько раз поцеловала меня, куда только дотянулась. Не убирая улыбки с лица, она продолжила:       — А можно ещё чуть-чуть понаглеть?..       — Тебе можно! Что такое?       — Можно мы тогда небольшой пикничок там устроим? Всё-таки… В прошлый раз поплавать спокойно нам не дали, а тут… несколько часов свободного времени…       — Слушай, мне уже нравится этот день как никогда, несмотря на перспективу концерта! Ты так рада, что это не может не радовать и меня, да и самому, до кучи, тоже приятно…       — Вот и отлично! Можешь тогда, пожалуйста, пока на склад за корзинками сходить, а я тут подготовлюсь пока?       — Хорошо, до встречи!       Маша вновь посмотрела прямо мне в душу, но на этот раз… Мягко. Так, как она умеет — заботливо-умилённо. Спустя секунду она бросилась мне на шею, будто котёнок, решивший поиграть в драку, но вместо укуса на шее я почувствовал… не знаю, как описать. Нечто вроде вакуума, наверное?..       — Ой… Прости, я, наверное, перестаралась…       — А что такое? Сильно заметно?       — Ну, как тебе сказать… Ну, если вот так…       Она аккуратно задрала мой галстук выше нужного, примерно на ту высоту, где только что целовала. Немного отстранившись, она оценила масштаб:       — …То не очень-то и заметно. Прости, родной, просто…       — Ничего, котёнок. Не извиняйся за это, это же… выражение твоих чувств и эмоций. Не забывай, что в этом нет ничего плохого.       — Спасибо…       — Ладно, я пойду, готовься пока тогда!       — Угу-м, скоро свидимся!       Я улыбнулся и направился в сторону склада.       Когда я открывал дверь, я почувствовал нечто странное — будто небольшой, но довольно мощный поток свежего воздуха. Странно, неужели у склада настолько плохая вентиляция?       Внутри всё было примерно так, как я и запомнил — разнообразная пионерская одежда, кухонные запасы, обувь даже… О, вот всякий инвентарь, наверное, где-то здесь… Лопаты, мотыги… Всё не то, всё не то… Вот оно!       Да, совершенно так, как я и представлял себе походно-собирательские корзинки. Довольно объёмные, даже с деревянными крышками. Берестяные, кажется, хотя… Может и просто плетёные. Я взял одну побольше и одну поменьше — чтобы Маше всё-таки не пришлось тащить на себе слишком много. После этого я закрыл склад и… Надо бы на кухню зайти.       — Тётя Наташа!       — Что-то ты зачастил, Толя… О, с корзинками! Стало быть, за пирогом пойдёшь?       — Да, практически. Я вот о чём попросить хотел: если что, вы пару порций обеда сможете придержать? Я не уверен, что мы с Машей успеем к началу…       — Понимаю, понимаю… Придержу, конечно, что за вопросы? Только вы сильно там всё-таки не засиживайтесь: иначе я, может, и не успею испечь.       — Хорошо, постараемся, спасибо!       По дороге обратно к музклубу я всё-таки задумался — что это было? Подобное раньше было разве что при перемещениях Семёна. Но вряд ли же он сейчас тут? Зачем? Ай, ладно. Меня ждёт музклуб, Маша, пикник, потом пирог, концерт… К чёрту.       Внутри было всё так же прохладно, как и до этого, что не могло меня не радовать. Маши ещё не было, видимо, за чем-то решила сходить куда-то. Возможно, в домик? Возможно. Я захотел вскипятить чайник, но он уже был горячим, так что я без тени сомнения заварил себе чай и стал попивать его, особо никуда не торопясь. Никотиновая зависимость дала о себе знать, посему я переместился на веранду, расчехлив сигарету. Какую уже по счёту в этом чёртовом месте? Наверное, с половину запасов я уже выкурил. Да и пёс с ними…       Едкий, обжигающий дым вместе с мягким чаем создавали приятный диссонанс в горле. А на улице было стабильно — светило солнышко, уже даже, наверное, немного припекало. Ну и пусть…       Из-за деревьев послышалось шуршание. Маша, кажется? Ага, она. Только… С катаной? Я напрягся. Это же… Не может быть Мику? Семён говорил, что катана — аномалия, а ту ебанутую они совершенно наверняка убили. Я сам слышал. Тогда что за…       — Не беспокойся, Толь. Это я, все свои!       Ну, голос Машин. Думаю, нет причин для сомнений, но…       — …А откуда, позволь спросить? И зачем, самое главное?       — Зачем — я пока оставлю в секрете, потом расскажу, а откуда — ну, у Юли попросила. Она сказала, что Семён ей пока не пользуется, так что я взяла попользоваться!       — Пугаешь ты меня немного, родная. Но доверюсь, всё-таки положено же любимым доверять друг другу…       — Всё верно!       Она улыбнулась — и вот теперь я совершенно точно уверен, что это она. Никто больше не может улыбнуться… так.       — Чаи без меня гоняешь? Да ещё и с сигаретами…       — Поднимайся тоже, на здоровье!       — Откажусь! Но только потому, что плывём на остров, а там всё успеется!       Я ухмыльнулся, и мы вернулись в клуб:       — И что же ты решила подготовить?       — Ну смотри: Нам нужно будет на чём-то сидеть, поэтому я взяла полотенца. На всякий случай. Сама переоделась в купальник, тебе… Ну, плавки взяла. Смотреть не буду, честно! Под твой взяла, термос, вот, чаем наполнила… Ну и катану тоже. Но зачем — не скажу пока!       — Подготовилась ты, конечно… Я таким похвастаться не могу — всё, что принёс, так это корзинки две, — сказал я, указав на них пальцем.       — Так это шикарно, Толь! Нам даже вещмешок тогда брать не нужно — всё в корзинки спрячем!       — Да, и правда удобно получается… Ну что, пойдём тогда?       — Да, дай секунду…       Маша аккуратно, но без спешки переложила всё подготовленное в маленькую корзинку, одела на себя катану — всё-таки выглядит она воинственно — и, немного подумав, указала на гитару:       — Не хочешь взять с собой и там порепетировать? А то пока туда-сюда, помыться ещё, так и времени мало останется…       — А ты как?       Она улыбнулась:       — А мне не надо! Толь, ты меня не недооценивай, я все партии свои наизусть помню!       — Ну, как скажешь. Тогда возьмём, почему нет?       — Сможешь тогда и её, и катану понести? Или мне что-нибудь взять?       — Смогу, конечно. Не недооценивай меня, милая.       Я взял из её рук клинок и осмотрел — выглядит и правда знатно. Белые ножны и обмотка на рукояти, золотая гарда, золотая же гравировка на ножнах и золотое же поясное крепление на них… И голубое лезвие. Слегка аквамариновое, будто… Морского, или даже небесного цвета. Около гарды была ещё какая-то золотая гравировка на острие, но… иероглифы мне незнакомы. Я решил поинтересоваться:       — А что тут написано? Я не могу разобрать…       — А, это… Это древнеяпонский, мне повезло, что изучала в детстве, иначе тоже бы не поняла. Sonzai no tikara — примерно «Сила в бытие» или «Сила бытия».       — Интересно, однако. Подарок судьбы, не иначе?       Лицо Маши немного омрачилось:       — К чёрту бы лучше такие подарки. Хотя катана знатная, не поспоришь. Но лучше… не вспоминать цену.       — Ты права, прости.       Я одел катану через пояс, закрепив на ремне. Держится… весьма уверенно, скажем так. Покончив с ней, я подал Маше маленькую корзинку, сам взял большую и гитару, и мы отправились к пляжу.       С пляжа нужно было повернуть направо и пройти чуть дальше, чем обычно… И вот оно — здание пристани. Небольшой, но довольно длинный голубой деревянный домик, практически на воде, точнее — на сваях. Около него стояли штук 5 вёсельных лодок — но без вёсел. Кажется, они в этом домике.       — Погоди секунду.       Я зашёл внутрь. Всяческие рыболовные снасти, спасательные круги, жилеты… И вёсла. Отлично. Взяв два, которые выглядели понадёжнее, я вернулся к Маше, которая уже загрузилась в лодку — благо, все они были пришвартованы. Я аккуратно поместил весла на их места, спустил катану, свою корзинку и гитару к Маше, после чего мы отшвартовались и отправились к Дальнему. Благо, немного я запомнил, как плавать на вёслах, да и, будем честны, понять физику процесса несложно, а понимая её — и научиться не составит труда.       — Тебе не трудно, милый?       — Нет, не особо. Моя форма меня спасает, так что можешь не беспокоиться!       — Я не могу не беспокоиться, Толь. Я же люблю тебя и, понятное дело, буду беспокоиться за тебя, твоё состояние и здоровье!       — Тогда беспокойся на здоровье, но уверяю тебя — я чувствую себя хорошо!       — Вот и отлично!       Мы переглянулись, но в итоге стали смотреть по сторонам — а этого нельзя было не сделать. Пейзаж был удивителен — широчайшие просторы, спокойнейшее озеро, без каких-либо колебаний на своей водной глади, леса вдали… Интересно, а что будет, если попытаться сбежать из лагеря… физически? Возможно ли будет куда-то дойти?       — Я, конечно, не пробовала, но у Сёмы не получилось!       На лодке совершенно невесомо возникла Юля — та даже не колебнулась.       — Ты о чём, Юль? — поинтересовалась Маша.       — О мыслях Толи. А… Да, прости. Сбежать физически из лагеря не получится. Я, правда, знаю только со слов Сёмы… Он пытался сбежать. И по главной дороге, и через озеро тоже… С его рассказов, ты вроде двигаешься, но остаёшься на месте. Окружение двигается, но при этом ты не сдвигаешься ни на йоту относительно лагеря. Звучит… Пугающе, не правда ли?       И правда. Тюрьма какая-то, выходит…       — Не позавидуешь. А ты чего пришла? — с небольшим недоверием в голосе спросила Маша, как бы боясь, что могло случиться.       — Маш, не ревнуй, не буду я твоего Толю забирать, не переживай! Просто хотела передать, чтобы ты потом со мной связалась и катану отдала. Чтобы мы её тут где-нибудь не потеряли, по всем этим лагерям. Там Сёма просил это передать. Боится… такое оружие потерять. Я не очень хотела это передавать, но всё-таки… Когда происходит всякая чертовщина, жизнь Сёмы всё-таки мне важнее, чем жизни обычных детей. В общем-то, всё. Приятного времяпрепровождения вам!       Юля щёлкнула пальцами и исчезла, всё так же невесомо, как и появилась, и всё с таким же лёгким запахом дождя. Маша посмотрела на меня в небольшом замешательстве. Я не нашёл, что ответить, кроме:       — И такое бывает.       — Я не об этом. Ты так сильно хочешь отсюда сбежать, что, даже когда мы наедине, думаешь об этом?       — Не совсем так. Смотри, как это от меня выглядит: Мы плывём в совершенно спокойном озере, даже не в бурю. Я всё ещё не знаю, как и почему я попал сюда. И тут я вспоминаю про то, что вообще-то и дорога отсюда тоже была прямая, автомобильная. Ну, не совсем прямая… Ты поняла. Вот и подумал — а что вообще в этом мире… за пределами лагеря? Есть ли что-то вообще?       — Ну, как оказывается, нет. По крайней мере, мы туда не попадём.       — Ага. Ну ничего, сбежим завтра, и всё будет хорошо.       Говорю с такой уверенностью, будто знаю, что будет. Забавно.       — Да, думаю да. Я об этом и подумала — вдруг ты без меня собираешься сбежать?       — Ни в коем случае, Маш. Если бы и нашёл способ, тебя бы взял с собой без раздумий. Поняла?       — Да поняла я, поняла, прости, что усомнилась в тебе!       Я улыбнулся, после чего мы наконец доплыли оставшиеся метры. Места для причала на острове, ожидаемо, не было, поэтому я просто вылез, подтянул лодку и закрепил за ближайший массивный камень. После этого я вернулся к Маше:       — Так, вроде доплыли. Дай, пожалуйста, карту…       Судя по ней, остров был большим, и заметно больше, чем Ближний — и довольно красивым. Полумесяцем, но круглым внутренним заливом расположен в сторону от лагеря, так что этого издалека было не видно. В диаметре этот залив был примерно… метров 200, однако сам остров в радиусе метров 400. Пляж вокруг этого «озера», судя по карте, тоже должен быть довольно большой. Выглядит… Довольно приятно.       — Неплохой тут островок, если по карте смотреть…       — Ага. Предлагаю дойти до залива и оставить вещи там, а потом пойти искать персики. Ну, и ещё что-нибудь, хотя бы для себя. Вдруг найдём.       — Согласна, пойдём!       Мы взяли наши вещи и пошли вглубь острова, опираясь на карту. Прошли мы не так уж много, но ощущалось это дольше — потому что дорога не протоптана, и фактически мы шли почти что через дикий лес. Совсем скоро показался пляж, и…       Вид был и правда великолепный. Мне не описать это словами — небольшой, но уютный мягкий песчаный пляж, выходящий к довольно мелкому заливу, окружённому зелёным полумесяцем всё с теми же песчаными пляжами, разнообразными плодоносными и не очень деревьями, кустами и прочей растительностью. А вдали виднеется продолжение основной, кажется, реки, в котором находится весь этот остров. Бескрайние просторы, чистейшее небо, светящее солнце, блестящая под ним водная гладь… Райское местечко.       — Как же красиво…       — Да, согласен… Спасибо, что вытащила сюда с пикником. Кажется, мы тут задержимся дольше, чем могли бы. И всё благодаря тебе!       — Да я и сама рада, милый! Обращайся!       Я чмокнул её, и мы направились дальше. Не так уж и сложно было найти подходящий камень неподалёку от воды, у которого мы и решили остановиться — потому что он, как и кусочек пляжа поблизости, находился в тени. Мы аккуратно расстелили полотенце, положили гитару, катану, корзинки, и решили закурить — сигареты, конечно же. Теперь… можно не бояться вообще никого. Здесь явно никого нет вокруг, и никто не заметит и не помешает. Пепел даже не разлетался — не погодка, а штиль. Ветра совершенно нет. Пока мы не решились расположиться надолго, Маша решила пойти ва-банк:       — Пойдём за ингредиентами?       — Да, пойдём. Соберём сразу всё, а потом уже полежим.       — Согласна!       Не убирая сигареты изо рта, я взял большую корзинку, — маленькую мы решили оставить для вещей, чтобы сложить всё в обратную дорогу, — а Маша взяла катану. А зачем… Ладно, пускай. Кто её знает, это же Маша…       — Ты помнишь, куда идти?       — Да, примерно помню. Карту взяла, если что, но ты всё равно запомни дорогу, пожалуйста, если сможешь!       — Договорились!       Маша повела меня вперёд, а я лишь пошёл за ней сквозь лес. Не знаю уж, куда нас вели все эти довольно массивные стволы, но по пути мы наткнулись на небольшую полянку, где решили ненадолго задержаться. Моя спутница легонько остановила меня рукой, и сказала:       — Милый, закрой глаза и открой рот!       Надеюсь, одуванчиков тут нет. Хотя, думаю, так прикалываться надо мной Маша бы не стала, поэтому я послушно повиновался. Примерно секунд через 30 во рту я почувствовал нечто мягкое и прохладное, а ещё явно ощутил Машину руку, нежно закрывающую мой рот:       — Угадай, что!       Я раскусил и пережевал то, что оказалось внутри. Мне не составило труда угадать, что это:       — Клубника, кажется?       — Ишь ты, угадал! А вот это?..       Процесс повторился, а я даже и не открывал глаз.       — М, тут ещё и голубика есть?       — …Хорошо, а это что?       На этот раз я почувствовал что-то гораздо более тёплое и влажное. Как бы это сказать ей?..       — …Любовь?..       Маша немного отстранилась:       — Верно! Ладно, ты непобедим. Просто очень богатая полянка, решила поиграть.       — Я только за, родная!       Я наконец осмотрелся: эта небольшая полянка была хоть и небольшая, но весьма наполненная… всяческим. Кустики голубики, малины, клубника, даже земляники немного было видно… Я не уверен, что всё это, по-хорошему, может расти в одном месте и в одно время, но даже если это аномалия — плевать. По крайней мере очень вкусная.       Мы остановились на сбор всех ягод, или по крайней мере большинства — конечно, подкармливая друг друга с ручек, куда без этого. Всего добра было так много, что как минимум половину корзины мы наполнили, наевшись в процессе. Решив, что ловить тут больше нечего, мы отправились дальше. И совсем скоро свет, просачивающийся сквозь листву деревьев, стал освещать несколько персиковых из них на берегу, с которого была видна даже пристань. Как я их не заметил, пока мы плыли?..       — Я же говорила, тут есть персики!       — Да, и правда… Извини, не поверил. А ты прямо-таки настолько сильно их любишь?       — Ага! Мало того, что они сами по себе вкусные, в Японии у них… Много различных смыслов. Обереги от злых духов, знак нежности… Так что у меня было несколько причин найти их, особенно после твоего появления в моей жизни. Например…       Она сорвала один плод, проверила его и, решив, что он готов, подошла ко мне, встав в упор:       — Не против съесть один вместе?       Конечно же, я был не против, что за вопросы?       Персик был довольно плотный, сочный, насыщенный и неожиданно сладкий. Оставшуюся после трапезы косточку Маша взяла, облизала и убрала в карман, продолжив:       — …Вот и символ супружеского единства, теперь никуда не денешься! А косточка эта — символ бессмертия души. Такие иногда в могилы кладут, чтобы душа переродилась в следующей жизни. А вот по поводу оберегов…       Маша достала катану из ножен и, расположив лезвие между нами, сказала:       — …Для них я катану и просила. Остроту же помнишь?       — Да, припоминаю. Неужели ты решила?..       — Ага! Хочу сделать оберег тебе. Чтобы тебя ничего не достало. Ни на концерте сегодня, ни завтра, ни дальше по жизни, если у нас получится всё это с собой забрать. Ты же не против?..       — Конечно, нет! Ты хочешь позаботиться обо мне, как я могу от этого отказаться?       — Вот и славно. Только вот… Можешь помочь?       Она протянула мне катану и, когда я её взял, подошла поближе к дереву, указав на довольно толстую, но совершенно неважную ветвь — от неё не шло плодов, да и листьев на ней тоже практически не было:       — Можешь спилить, пожалуйста? Я надеюсь, деревце на нас не обидится, но нам нужен небольшой его кусочек…       — Да, хорошо, секундочку…       Я подошёл и, аккуратно взяв лезвие поближе, спилил эту несчастную ветвь — как ни странно, внутри она была довольно плотной, без трещин или гнили. Катана шла не без усилий, с другой стороны — её острота прекрасно чувствовалась и ощущалась.       — Отлично, она подойдёт! Потом обработаю, спрячь пока в корзинку. Давай ещё одну возьмём, если с этой что-то не так будет…       Мы нашли ещё одну похожую и, аккуратно спилив её, забрали с собой, положив рядом с ягодами.       — Хорошо, этим я займусь на пляже… А пока — давай наберём персики!       Мы стали потихоньку обворовывать деревья, собирая самые лучшие плоды, какие только смогли найти. Складывать их в корзину было немного страшно — боялись придавить ягоды. Но тут, в очередной раз, помогла Маша: смогла аккуратно отодвинуть их на одну половину корзины, помогая складывать персики в другую. В итоге и ягоды целые, и персики, и веточки. Ну Маша, ну чудо!       — Вроде хватит, и на нас, и на пирог… Если что, потом ещё сюда зайдём, чтобы наверняка!       — Хорошо, договорились!       Посмотрев на неё, я увидел её… необычно заботливые глаза. Они даже чуть заботливее, чем обычно. Мы поняли друг друга без слов, и аккуратно чмокнулись в губы. Без перебора, но всё равно — это невероятно приятно. В её взгляде читалась не страсть, а какая-то… более тёплая и уютная романтика. Такая, какую не купишь даже за деньги. И всё-таки мы вернулись на пляж. Я аккуратно поставил корзину к камню — она уже была весьма тяжёлой, но всё же недостаточно, чтобы мне стало трудно её отнести. Маша присела на камень и сделала глубокий выдох:       — Наконец-то отдых!..       — Ага, заслуженный, попрошу заметить!       — А у нас с тобой другого не бывает!       Я присел к Маше. Она предложила мне под, а я не отказался от тяги. Ягодной, насыщенной. И очень глубокой. Маша сделала такую же. После чего достала веточку, катану, и аккуратно склонилась над ними, начав обработку. Я решил разрядить обстановку чуть сильнее:       — Наиграть тебе что-нибудь? Концерт по заявкам открыт!       — Так… Хочется чего-нибудь такого... О, а на «Место для шага вперёд» аккорды знаешь?       — Знаю, конечно. Классика же. Сыграть?       — Давай! И, кстати…       Маша, аккуратно отложив катану, достала из кармана юбки медиатор и протянула мне:       — Вот, в целости и сохранности. А теперь…       Я взял гитару, медиатор и, сделав пару ударов по струнам, проверив тем самым настройку, приготовился играть.       — …Раз, два, три, фо, раз, два, три, эн-н!..       Пляж разразил громогласный крик моей гитары — с самого вступления она кричала: «У нас всё отлично!», и это невозможно было отрицать.

У меня есть дом, только нет ключей,

У меня есть солнце, но оно среди туч,

Есть голова, только нет плечей,

Но я вижу, как тучи режет солнечный луч!

У меня есть слово, но в нём нет букв,

У меня есть лес, но нет топоров,

У меня есть время, но нет сил ждать,

И есть ещё ночь, но в ней нет снов…

      Галоп, старый добрый галоп. Такой активный, такой сложный для новичков, но такой… Насыщенный. Насыщенный настроением, эмоциями. Насыщенный всем тем, что люди ждут в песнях.

…И есть ещё белые, белые дни,

Белые горы и белый лёд,

Но всё, что мне нужно —

Это несколько слов

И место для шага вперёд!

      Люблю играть ту музыку, которая попадает в настроение. В состояние. В ощущения. В сердце. Люблю играть ту музыку, при игре которой мне не приходится врать. Песня медленно, но верно подошла к концу, но Маша, кажется, и не собиралась останавливаться. Я решил не отвлекать её от работы и сыграть то, что… первое пришло мне в голову, когда я пытался придумать, что же мне сыграть. «Лирика».       Когда я начал играть вступление, Маша даже немного дёрнулась. Кажется, она не ожидала услышать эти ноты… Здесь и сейчас. От меня.

Сигарета мелькает во тьме,

Ветер пепел в лицо швырнул мне,

И обугленный фильтр на пальцах мне оставил ожог…

Скрипнув сталью, открылася дверь:

Ты идёшь, ты моя теперь!..

Я приятную дрожь ощущаю с головы до ног!..

      Перебор сменился боем, и тут уже я перестал шептать — я стал буквально кричать, вопить все эти строчки, не меняя голоса:

Ты со мною забудь обо всём!

Эта ночь нам покажется сном!

Я возьму тебя и прижму, как родную дочь, а-ха!

Нас окутает дым сигарет,

Ты уйдёшь, как настанет рассвет,

И следы на постели напомнят про счастливую ночь!

      Честно говоря, я не ожидал, что Маша присоединится к песне. Она занята, а я пою, что только в голову взбредёт. Но, как ни странно, следующий куплет и припев мы пропели вместе. И я в очередной раз поразился невероятной гармонии наших с ней голосов:

Эротичный лунный свет

Запретит сказать тебе «нет»,

И опустится плавно на пол всё твоё белье…

Шум деревьев и ветер ночной

Стон заглушат твой и мой,

И биение сердца, пылающего адским огнём!..

      А вот в следующем куплете Маша включалась лишь частично. Интересно, осмысленно или нет?..

Твои бёдра в сиянии луны

Так прекрасны и мне так нужны!

Кровь тяжёлым напором ударит прямо в сердце мне…

Груди плавно качнутся в ночи,

Слышишь, как моё сердце стучит?

Два пылающих тела сольются в ночной тишине!

      Мне не могло не быть приятно слышать её голос в этих строках — то, что я не зря выбрал эту песню. То, что наши чувства совпадают. То… Всё это.       Закончив игру, я глянул на Машу, а она — на меня. Однако мы не сказали ни слова. Мы говорили глазами. Мы понимали глазами. И нам этого было достаточно. Но всё же Маша решила прервать тишину:       — Спасибо, конечно, за это… Но давай-ка ты повторишь концертную программу. Не подумай, мне… Правда нравится тебя слушать, и подпевать тоже… Просто я беспокоюсь о предстоящем концерте, вот и всё.       — Да, хорошо…       В очередной раз за эти несчастные дни я сыграл всё то, что сегодня мне предстоит играть на сцене. Чёрт возьми, я уже наизусть знаю эти партии! Я просто не могу их забыть!..       — Молодец, Толь. Спасибо, что… готовишься тоже. Ну, мне нетрудно заметить, что сейчас игра у тебя идёт намного легче и чище, чем в первые разы.       — Стараюсь, чего уж там… Что, правда настолько заметно?       Маша ухмыльнулась:       — Ну, ты всё-таки не забывай, кто у тебя девушка! У самого же абсолютный слух. Должен знать, что с таким… Замечаешь даже самые мелочи. Мельчайшее дребезжание струн от недожатого баррэ, даже самые незначительные сбивки в ритмическом рисунке и темпе… Ты просто не можешь это не подмечать. И мне даже уже не нужно смотреть на твои руки во время игры, чтобы сказать — прогрессируешь ты или нет, становится тебе легче или нет.       — Да, ты права… Просто мне сложно это замечать на себе. Я… отвык слушать себя. Знаешь… Записал партию, одел наушники, переслушал, понял, что чуть другое надо, и перезаписал. Ты… не слушаешь своей игры. Просто… Тяжело, знаешь, на ней концентрироваться. Будто не хватает сил и на то, чтобы играть, и на то, чтобы слушать. Как всем нам когда-то было проблемой играть и петь одновременно. Только это можно преодолеть. Добить игру до автомата, так, чтобы на неё не отвлекаться. Но когда ты начинаешь слушать… Невозможно не отвлекаться. Ты теряешь игру. Теряешься в этом всём.       — Да, понимаю… Ну, у меня получилось более-менее с этим смириться. Может быть, какой-то особенный контроль рук или какая-то врождённая херня… У меня получается контролировать игру, играть так, как хочу, даже если чувствую, что сбиваюсь, что ломаю музыку — я не остановлюсь. Уже просто по привычке. Хотя, однако, не могу сказать, что комфортно, ну… играть неправильно. Особенно, когда ты это осознаешь.       — Вот теперь и думай, дар это или всё-таки проклятие…       — А чёрт его знает, милый. Оно есть, и всё тут. Всё, что мы можем — выжать из него максимум. Не мы решаем, будет это или нет. Не нам решать, быть музыкантами или нет. Наша задача — расслабиться и получать удовольствие. Разве ли не так?       — Так, так. С чем уж тут поспоришь…       Маша распрямила спину, подняв… то, что когда-то было веткой персика, к небу:       — Ладно, отставить депрессуху! Я закончила! Прости, мне сейчас нечем её обработать, но, когда мы выберемся — я обязательно её промаслю. Чтобы она прожила дольше. А пока — держи!       Я принял от неё этот «оберег»: как она вообще его вырезала?.. Небольшой медальон, выполненный, если можно так сказать, дощечкой — вроде какой-то символ в Японии. Прямоугольничек, одна сторона которого превращалась в трапецию с дырочкой для петли, а остальные очень точно и ровно скруглялись. На самой плоскости выведено сердечко. А ещё была надпись, двумя японскими иероглифами. Переводящиеся, как… судьба, кажется. Была также какая-то непонятная петелька. Судя по расположению и написанию, она будто часть японской частички «No», притяжательная. Ещё и древесина такая красивая — розоватая, насыщенная, но всё ещё словно пастельная. Но как… она проработала все эти детали и мелочи в написании… катаной?..       — Слышу немой вопрос, Толь: хочешь спросить, как я добилась такой точности с помощью такой длины лезвия?       В её голосе читалось небольшое ехидство. Я посмотрел на неё, ожидая пояснений.       — Даю подсказку — за само лезвие брать тоже можно! Вот так, например…       Она аккуратно положила катану на плечо остриём вверх, взяв её практически за самый конец:       — И вот, кончиком работаешь. Не очень удобно, конечно, как специальными инструментами, но… Буду честна, лучше, чем руками.       — Это уж понятно… Слушай, Маш, есть вообще хоть что-нибудь, что ты не умеешь?..       Маша задумалась, параллельно убирая катану в ножны:       — Не знаю даже… Наверное, это повод тебе мной гордиться!       — Да вот ты и не представляешь даже, насколько я уже тобой горжусь!       Маша немного ухмыльнулась «в себя», улыбнувшись, после чего аккуратно положила свою голову мне на колени. Камень для этого, на удивление, оказался подходящим. Я, спрятав подарок в карман, аккуратно стал поглаживать её по голове, поддерживая волосы — чтобы они не окунулись в песок. Маша же просто прикрыла глаза и улыбалась, освещённая солнцем. Это… было невероятно умилительно видеть. Словно котёнок, который решил поспать днём. И всё-таки забавно получается. Каким бы ни был этот мир, он всё ещё… умеет приносить радость.       — Толь, а не хочешь поплавать?       — Честно говоря, не откажусь. Раз уж ты предлагаешь, как я могу отказываться?       — Вот и правильно!       Маша приподнялась, достала из маленькой корзинки мои плавки и, протянув мне, сказала:       — Вот, это твои. Переоденься пока, я смотреть не буду, честно… Я лучше пока пучок соберу…       — Хорошо, ловлю на слове!       Я взял их, отошёл от… слегка покрасневшей Маши, после чего, аккуратно скинув на камень рубашку, галстук, шорты и всё прочее, сменил трусы на плавки. Песочек босыми ногами был довольно тёплый и приятный на ощупь. Маша же, только-только закончившая делать пучок, — весьма большой, но всё же красивый, — решила тоже раздеться до купальника — всё ещё симпатичного, бирюзового:       — У тебя всё ещё прекрасная форма, Толь!       Я немного посмотрел на себя, подумав: «к чему бы этот комментарий?», после чего ответил:       — Да и у тебя тоже, себя-то принижать не надо! Просто у тебя красота не в силе, но ведь это её не умаляет!       Маша осмотрела себя и даже слегка наигранно «полапала»:       — Ладно, ты прав! Я тоже красотка!       Я подошёл и обнял её:       — Ещё какая, любимая, ещё какая!       Маша просто вжалась в меня — неожиданно сильно. Я немного растерялся, хотя и постарался обнять её в ответ.       — Прости, милый, просто… Объятия… в таком, полуголом виде — как будто что-то намного более близкое, чем обычно… Не знаю, как описать…       — Я понимаю, родная, я понимаю. Прижимайся, сколько душе будет угодно, главное, чтобы тебе было комфортно!       Маша потёрлась головой, пытаясь изобразить несогласие:       — Не-а, любимый, главное совершенно не это… Главное, чтобы нам обоим было комфортно. Иначе это эгоизм. Один из видов лжи. А я… не хочу такого. Вот… сейчас тебе приятно?       — Приятно, конечно. Мы с тобой рядом, наедине, и наши действия преисполнены доверием друг к другу. В такой обстановке мне не может быть неприятно. Я же люблю тебя…       — И я тебя тоже очень люблю… Вот в этом и соль, Толь. В этом и главное. А теперь… Купаться?       — …Да, пойдём!       Мы взялись за руки, теперь уже совершенно никого не стесняясь. Маленькая… и очень тёплая.       А вот водичка была немного прохладной. Я почувствовал, как Маша немного дрогнула, входя в неё.       — Что, холодненькая?       — Свеженькая!       Мне не показалось, когда я только увидел этот залив — практически весь он был мелким, дай бог по пояс, и то в пике. С другой стороны, это и приятно. Можно не бояться утонуть, забыть о безопасности и просто насладиться этим временем вместе с Машей.       Она буквально вела меня в воду, всё ещё блистая в лучах солнца. Словно ведёт меня за собой, в светлое будущее, к тому самому свету в конце туннеля. Будто она совершенно точно знает дорогу, знает, где он. Развернувшись, она одарила меня улыбкой, настолько яркой, что мне пришлось прикрыть глаза. Смех… Как я давно не слышал такого радостно-милого смеха…       — Ха-ха-ха!.. Давай искупаемся, Толь!       Не успел я даже понять, что происходит, как я оказался на Маше в воде: её уровень был всего по стопу, достаточно низкий, чтобы она могла там лечь, да так, чтобы я спокойно положил свою голову ей на бёдра и при том не оказался под водой. Я поднял взгляд, а на меня заботливо смотрела радостная до невозможности Маша:       — Удобно тебе на ляжках? — спросила она с явным ехидством, — Удобно же, по глазам вижу!       — Удобно, конечно! Сама-то их видела? Такие ещё поискать надо, а ты меня сама на них валишь! Я ещё не говорю о том, что ты, такое чудо, на меня буквально практически с неба свалилась!       — А я только рада на тебя свалиться, знаю же, что ты меня выдержишь!       — Выдержу, конечно!       Я поднялся, поднял Машу под коленями и за спину и закружил в этом озере, где были только мы вдвоём…       Вода брызгала во все стороны, словно небольшие осколки солнца, отлетающие от Маши, которая была настолько светлой, как никогда прежде. В какой-то момент наши губы соприкоснулись и превратились в поцелуй — невероятно душевный для такого радостно-весёлого момента. Неужели этот счастливый момент… правда может существовать?..       …Может. Это лагерь. Это «Совёнок». Это Тартар. А может, Чистилище. Чёрт знает. Но здесь… может быть всё. Абсолютно. Нельзя понять, предсказать. Можно лишь довериться течению этого Ахерона. Этой чёртовой реки — и кто знает, куда… в итоге оно приведёт?       Смирись и расслабься.       …Интересно, почувствовала ли этот поток сознания Маша?.. Думаю, да. Но у неё прекрасно получается не подавать виду, а потому мы лишь продолжили дурачиться — развлекали себя, как могли. Но всё-таки мы вымотались спустя какое-то время:       — Ты не устала, милая?       — Разве что совсем немного! Но передохнуть я и правда была бы не против…       — Тогда давай отнесу!       Не дожидаясь ответа, я подхватил её и понёс к берегу. Расположив её на полотенце «просыхать», я приземлился рядом и сам. Неожиданно, что только сейчас мне пришёл в голову кое-какой вопрос:       — Кстати, а как твои раны? А то бинтов нет, да и мы так там резвились… Не больно?       — Не очень, на самом деле. Они очень изредка дают о себе знать, но… — она повернулась ко мне так, чтобы я видел и спину, и бедро, — как видишь, шрамы ещё остались. И, думаю, на этом теле они надолго.       На ней правда красовались два внушительных размеров шрама — думаю, она права, что они надолго. Чудо вообще, что они так быстро зажили. По-хорошему, в нашем мире, на это бы ушли месяцы…       Я аккуратно погладил её по ним, наблюдая за её реакцией. Но ей не было больно — кажется, даже приятно?..       — Убедился?       — Ага. Чудеса всё-таки тут творятся.       — А как иначе? Это лагерь, Толь. Тут бывает всё.       — Ты права, Маш. Чертовски права…       Я приобнял её, позволив положить голову на моё плечо. Мы сидели и просто наслаждались пейзажем, пока Маша не потянулась и не достала из корзинки пригоршню ягод и пару персиков:       — Хочешь перекусить?       — Раз уж ты предлагаешь, не могу отказываться!       — Тогда скажи «а-а»!       Стоило мне только открыть рот, как почти моментально туда были нежно отправлены несколько разных ягодок, которые создавали прекрасные ощущения для вкусовых сосочков.       — Всё-всё, мне хватит. Теперь ты!       Маша миленько открыла ротик, и я отправил туда пару земляник и малин из её руки — это сочетание показалось мне самым интересным.       — Вкусно!       — Ага!       Мы ещё немного поели так, пока Машина рука не опустела. После чего мы переключились на персики — сочные, вкусные… Простите, что заставляю вас истекать слюнями. Каюсь, виноват. В общем, мы поели, наслаждаясь каждой секундой вместе.       — Хочешь, посадим эти две косточки тут?       — Да, давай!       Мы взяли палки неподалёку, раскопали ямки около камня и, положив туда эти персиковые семечки, засыпали обратно.       — Ну всё, теперь, может, уже когда мы сбежим отсюда, рано или поздно на этом острове будет ещё два персиковых дерева!       — Было бы славно…       Не уверен я ни в чём из этого. Сильно не уверен. Но и плевать. Ей хорошо, и не буду мешать.       — Милый, а сколько времени?       Я подошёл к камню и глянул на свои часы, которые оставил у одежды — время неумолимо бежало вперёд и уже весьма и весьма близилось к обеду.       — Скоро уже начало обеда. Нам бы тут не очень долго сидеть…       Маша ухмыльнулась, потянула за руку и повалила к себе на ножки:       — Ну, думаю, тётя Наташа не обидится, если мы чуть-чуть к ней опоздаем! Или ты не хочешь больше?       — Хочу, конечно! Как я могу отказываться, когда ты сама предлагаешь?       — Правильно мыслишь, любимый!       Мы немного откинулись друг на друга и стали загорать, наслаждаясь теплом огромного жёлто-оранжевого шара, висящего в небе. Мы ничем особым не занимались. Мы просто наслаждались компанией друг друга. Нам не нужно было что-то делать, чтобы избавиться от скуки — нам просто было хорошо от того, что мы вдвоём…       …Но, к сожалению, это не могло продолжаться вечно. Время неумолимо бежало вперёд, а дел меньше не становилось. И до нас обоих это всё-таки дошло:       — Пойдём?       — Да, пожалуй… Не хочется уходить отсюда, милый. Так хорошо, так спокойно, так… уединённо, что не хочется менять это на предстоящий остаток дня.       — Согласен… Но давай так — когда вернёмся, чутка освоимся вместе в нашем мире и встанем на ноги — слетаем куда-нибудь. Может, в Японию, может, на юг, на курорт, может, ещё куда — просто отдохнуть. И посидеть почти так же. Хочешь?       — Хочу, конечно! Что за вопросы такие, любимый?       — Тогда договорились!       Мы нехотя встали и начали собираться. Решив немного добавить разнообразия, мы решили одеть друг друга по очереди. Обтереть полотенцем, рубашка, застегнуть, юбку застегнуть тоже, чулки не стоит, наверное…       — Чулки я сама одену чуть попозже, не переживай! Сейчас моя очередь!       Её аккуратные и маленькие ручки одевали меня, словно мама ребёнка. Уж очень нежно это ощущалось. Потом мы по очереди завязали друг другу галстуки, проверили, что волосы не очень-то мокрые — хотя сходить помыться перед концертом всё-таки не помешает.       — Сигаретку будешь?       — Буду! А ещё я к ним предложу кое-что сверху…       В её руках появился термос — с чаем, м-м… Он сейчас будет и правда не лишним, и уж тем более с сигаретками…       И вот, мы сидим на камне и снова любуемся видами. В обнимку, с сигаретами в губах. Правильно ли это? Чёрт его знает. Скорее всего, совершенно нет. Но сейчас мы счастливы. Пепел летел на песок, уменьшая длину того, что отравляет наши лёгкие. Время текло, чай грел горло, пропахший дым обжигал. На самом деле, если так принюхиваться… Думаю, мы оба уже воняем прилично. Надеюсь, это никак не повлияет на… отношение к нам в этом лагере.       — Милый…       — Что такое?..       — Пора, наверное…       — Ладно, убедила. Пойдём!       Мы неспешно собрались, забрали пожитки и отправились к лодке — благо, запомнили, где она. Аккуратно всё погрузив, мы отчалили и направились обратно — в сторону нашего лагеря. Кто бы мог подумать, что я по собственному желанию туда отправлюсь?..       Вода вновь была спокойна, хотя, не буду скрывать — на ней появилось небольшое волнение. Пока мы плыли, Маша достала вторую веточку, катану и снова начала что-то мастерить. Я не отвлекал, конечно. Но постарался плыть более неспешно и плавно, чтобы её не раскачивало во время тонкой работы.       — В лагерь отправляетесь?       — Юлька, не пугай так! — немного дёрнувшись, добродушно прикрикнула Маша.       — Не буду, не буду! Извините, не знала, как появиться обычнее.       — Да ладно уж, проехали. Что-то хотела или просто поболтать?       — Хотела, если честно. Там у Сёмы… приключения опять. Ну, аномалии, точнее… Разбушевался лагерь в последнее время. Хотя и Сёма тоже хорош… В общем, можно у вас катану забрать?       — Слушай… Ты же всё равно всегда тут? Зайди, когда мы причалим. Я доделать хочу кое-что.       Я добавил:       — Но можешь немного ягодок взять. Привет Семёну передавай от нас.       Юля лукаво улыбнулась, быстро закинула в себя пару ягод из корзинки, взяла персик и ответила:       — Передам, и гостинец, и привет! Не скучайте!       По обыкновению, щёлк — и её как и не было.       — Да тут уж заскучаешь…       — Ну, милая, нам с тобой скучать рано и нельзя. Впереди концерт. Перед ним настроение портить — наверное, дурной тон?       — Ты прав. Идти надо при параде, весёлыми и готовыми ко всему — иначе насрём, скорее всего.       — А думаешь, даже если будем весёлые — не насрём?       Маша подняла на меня слегка укоризненный взгляд, хотя, конечно, мне не могло не показаться, что она переигрывает слегка:       — Не насрём, — уверенно сказала она, вернувшись к работе. — По крайней мере, у меня так было, где бы ни просили выступить — будь то школа, вуз, или просто где-то в гостях спеть. Если настрой был хороший, всегда всё шло хорошо. Стоило только засомневаться, пустить в сердце негатив — и всё. Сразу и пальцы забывают, что им делать, и язык забывает, что ему говорить.       — Верю, верю. Ну, постараемся, значит, куда уж деваться-то?       — Вот и правильно!       Так мы и продолжали плыть, немного сбросив в весе, в то время как время неумолимо переваливало за обеденное.       Всё-таки красиво тут. Цикличен ли, аномален ли, неправилен ли, ловушка ли, но лагерь этот сделал хорошую обстановку. Если бы не персики и не цветущая сирень одновременно, я бы даже сказал, что никогда не заподозрил бы, что нахожусь в месте «не от мира нашего». Точнее, «моего». Ну, если бы, конечно, не оказался здесь, блядь, после смерти. Или перед ней?.. Это пока всё-таки неясно, и дай бог, что хотя бы он знает ответ, в чём я сомневаюсь, зная, что бог тут — Юля. Забавно это всё, конечно…       Если задуматься, в целом… забавно всё то, в каких обстоятельствах оказалась моя жизнь в момент. Из скучных и бесцветных будней, будто по щелчку — в этот лагерь. В приключения, в любовь, в социально приятное окружение — Юля, Семён, Ольга Дмитриевна… Маша, конечно же. Всё здесь очень активно — все вот эти вот загадки про устройство лагерей, про пространство-время, про Юлю, про перемещения, появление Мику, в целом её существование даже… Пара дней тут насыщенна таким количеством событий, какого не было в жизни у меня за последние несколько месяцев. А что ещё более забавно…       Насколько легко я с этим смирился в первый день тут. Ведь я «стал» пионером, считай, с первого захода в лагерь. Неужели… настолько я потерял себя за последнее время до?.. Неужели я настолько ментально себя расшатал, что даже это… Не смогло меня пошатнуть?..       А напротив сидит Маша. Светлая, весёлая, жизнерадостная. Сейчас ей хорошо, она, изредка отвлекаясь от работы, поглядывает на меня, и в её глазах-океанах я вижу спокойную гладь и небольшие игривые волны. Кто она? Какое нас ждёт будущее? Какое будущее ждёт каждого из нас? Не знаю. Но сейчас — меня это будто и не тревожит совсем. Ведь главное, что сейчас хорошо, верно?..       За подобными размышлениями мы доплыли до пристани и пришвартовались. Я решил не уносить вёсла, вдруг ещё кому-нибудь из местных понадобятся. Не успели мы выйти, как нас встретила уже знакомая Юля:       — Привет ещё раз!       — Привет! Вот, как раз закончила, держи!       — Не похвастаешься даже? — слегка расстроенно спросила Юля.       — Не-а! Это личное, Юлька, так что, если и увидишь — только в моей голове и без комментариев, пожалуйста.       — Договорились! Ну, я пойду, не скучайте!       После привычного звука она снова исчезла, но на этот раз забрав с собой катану. Забавно. Я посмотрел на Машу:       — А мне можно глянуть?       Она улыбнулась:       — Не-а! Это не секрет, но покажу я тебе попозже, хорошо? Пока у меня побудет… — она слегка задумалась, посмотрев в небо. — Кстати, сколько там накапало?       — Ну, уже как минут 40 с обеда прошло…       — Ох ты ж…       Мы посмотрели друг на друга, пытаясь сообразить, что нам делать дальше. Наконец, решение нашлось, даже практически само нашло нас. Предложила его Маша, конечно:       — Давай я возьму корзинку с едой и пойду в столовую, а ты занесёшь всё остальное в клуб? И приходи потом сразу, конечно!       — А…       — Не переживай, всё я тёте Наташе не отдам, нам к чаю останется!       — Хорошо, договорились! Тогда до встречи!       — Угу-сь!       Она уже было развернулась, но, после недолгих раздумий, вернулась, чмокнула меня в щёку и, не дожидаясь ни реакции, ни ответа, улыбнулась и всё-таки направилась в столовую. А я, всё ещё в небольшом ступоре, поплёл в музклуб.       А там всё привычно — спокойно, умиротворённо. И стоило только открыть дверь, как прохладный ветерок из окна тут же подул в проём, где я стоял, наполняя здание свежестью. Я поставил на место гитару, поставил корзиночку около стола и плюхнулся на матрас. Кофейку бы…       Кофе я, конечно, заваривать не стал, но допил чай из термоса, после чего направился в сторону столовой. Хотя…       Нужно покурить. А то всё это… Неважно. Сигарета, огонёк, дым… Этот цикл повторяется из раза в раз. Рано или поздно чем-то это должно будет мне аукнуться, но… Это будет потом. А сейчас… Я просто хочу немного расслабиться. А потом пойду к Маше, на обед. М-м-м… Манит, чертовка. Тогда без задержек…       Совсем скоро сигарета оказалась уже в земле, а я налегке отправился в столовую. Лагерь сейчас выглядел пустовато, кажется, все пионеры уже были на тихом часу. Зато это давало дышать самому лагерю — на пустых улочках слышен шелест листвы, пение птиц и прочие, скажем так, звуки окружения. Всё это создаёт приятную атмосферу природного, чистого места, заставляя и правда чувствовать себя пионером в летнем лагере. Забавно, конечно, что на самом деле это всё… Ай, да ладно. Чего мусолить, там еда стынет!       Зайдя в столовую, я заметил, что Маши в основном зале нет, зато на кухне необычайно оживлённо. Недолго думая, я заглянул туда, заслышав какие-то объяснения кому-то, собственно, от Маши:       — …Вот, а после этого можно будет украсить ягодками, получится и вкусно, и симпатично! Согласны?       — Да, согласна, — слегка задумчиво ответила знакомая повариха. — Повезло твоему Толе, раз ты такая кулинарка! А дашь потом тёте Наташе попробовать, что приготовишь?       — Извините уж, не дам. Это только для нас с Толей. Но потом могу и для вас сделать, если время будет!       — Договорились!       В этот момент участники диалога всё-таки заметили меня, и встретить решила именно тётя Наташа:       — А вот и он! Явился, наконец!       — Да я вас, кажется, даже прервал. Что я пропустил?       — Да так, технические моменты, мы с Машей уже всё обсудили. Вы же, наверное, проголодались? Обедать хотите?       Мы переглянулись с Машей и хором ответили:       — Хотим, конечно!       Тётя Наташа слегка посмеялась, но очень добродушно, по-домашнему, ответила:       — Тогда подождите минутку, всё будет!       Мы вышли к «стойке», и буквально через пару минут нас уже ждали два комплекта обеда, в каждом: шницель, фасоль, наваристый борщ, небольшая булочка, а также стакан компота, кажется, из груши. Откуда здесь столько разнообразных ингредиентов?..       — Большое спасибо!       Мы взяли всё это и, расположившись за ближайшим столом, стали обедать. А он был достойный, как ни посмотри — именно такой насыщенной пищи мне давно не хватало в своё время: готовить её некому, а сам я ограничиваюсь бутербродами и дошиками. А здесь, в хорошей компании, сытно и вкусно поесть… дорогого же стоит, ну?       Рано или поздно эта прекрасная пища всё-таки закончилась, и нам пришла пора заняться делами:       — Маш, какие у нас планы?       — Ну… Мне бы на кухне задержаться, помочь им с готовкой, чтобы точно всё вкусно получилось, а ты пока сходи в баню да помойся, чтобы в песке на концерте не выступать. И… подожди меня там, хорошо? У бани, в плане. Я скоро подойду, тоже помоюсь, и вместе в музклуб пойдём. Хорошо?       — Хорошо, как скажешь, милая! Я пошёл тогда?       — Угу, до встречи!       Мы обнялись на прощание, быстренько чмокнулись в щеку, отнесли посуду и немного разошлись. Я пошёл в сторону склада, за трусами, а вот Маша — на кухню.       Блядь. Ключей-то от склада у меня нет… Блядь, и карта моя у Маши, какой там у Слави-то домик… Двенадцатый, кажется?..       Несмотря на то, что по номеру он предыдущий за нашим с Машей, на самом деле расположен он в другом конце соседней «улицы», то есть линии домов — ибо наш на нашей последний. Но идти до него всё равно было недалеко, так что я не то чтобы много чего потерял.       Тук-тук — «Входите». Благо Славя оказалась в домике. Кажется, сейчас у неё передышка от бесконечных дел замвожатой. Она полусидела на кровати с книжкой, закинув ногу на ногу. Что-то художественное, судя по довольно симпатичной обложке, но названия я не разглядел. Я решил не задавать лишних вопросов и сходу перейти к делу:       — Привет! Прости, что отвлекаю, просто очень нужно перед концертом помыться, а чистых трусов у меня, как ты помнишь, не особо… Можно ключи от склада?       — Да, конечно! Сейчас, секундочку…       Она приподнялась, встала, открыла шкаф и, покопавшись в нём секунд десять, достала старую добрую увесистую связку, после чего протянула её мне:       — Вот, держи. Занеси только её мне потом, хорошо?       — Конечно, спасибо большое. Скоро верну.       Я покинул двенадцатый домик, направившись к складу. Идти, опять же, было недалеко, так что оказался там я весьма скоро. А там всё было как раньше — переполненные полки. Переполненные чем угодно, кроме того, что мне нужно. Опять обходить всё здесь…       Рано или поздно трусы всё-таки попались мне на глаза, и я взял одни примерно своего размера. Немного подумав, я обнюхал себя — нет, не воняет ещё. Значит, ограничиться можно только трусами. Вроде больше ничего не нужно, корзинки занесём потом… Хорошо, тогда закрываю, опять к Славе, несу ключи, потом… Посмотрим потом.       Уже через несколько минут двери склада были закрыты, а я был на полпути к Славиному домику. И уже совсем скоро я издал знакомый стук, услышав знакомое «Входите»:       — Вот, возвращаю. В целости и сохранности. Спасибо большое!       — Да не за что, обращайся. И удачной баньки!       — Спасибо! А тебе приятного отдыха!       — Спасибо!       Немного улыбнувшись друг другу, мы разошлись. Я наружу, а Славя — на кровать, к книге. Так, куда дальше… Наверное… зайду-ка я в домик, оставлю там свои плавки, останусь чисто в шортах, и пойду в баню. Старые трусы, правда, остались в корзинке в музклубе… Ну и хуй с ними… А, ещё за полотенцем в музклуб надо зайти.       Но сначала в домик. Я подошёл, открыл дверь и вошёл. Внутри было довольно приятно — окно так никто и не закрывал. Хотя на улице довольно жарко, поэтому и в домике было не сказать, что уж очень прохладно. Однако даже так, в нём было всяко лучше, чем под солнцем. Ну ладно, я в любом случае сюда ненадолго, так что…       Я быстренько снял шорты, а за ними и трусы. Далее шорты оделись обратно — наверное, не очень культурно ходить вот так, но меня это сейчас не особо волнует. Главное — мне потом не надо будет заходить в домик, и я смогу подождать у бани, как Маша и попросила. А культура, социальные нормы… так ли это важно по сравнению с тем, что тебе действительно кажется нужным и важным? Так ли необходимо неуклонно им следовать, жертвуя своими интересами? Так ли ты глубокоморален, что в любой момент жизни готов пожертвовать собой в интересах культуры?       За сими размышлениями я успел дойти уже и до музклуба. Так, где тут наши полотенца… А, вот. Моё. Теперь в баню.       Лес был тихим и спокойным. Листва шелестела, создавая необычайно умиротворяющий звук. Лето… Так ли я хочу отсюда выбираться? Вроде же и здесь хорошо, и даже намного лучше, чем в реальном мире… Чёрт его знает. Наверное, выбраться всё-таки стоит… Как минимум потому, что того хочет Маша. Однако же… Всё-таки, как я жив? Как я могу быть жив? Я не мог ошибиться с дозировкой, так как же тогда… А если нет? А если Юля всё-таки ошиблась? Если я всё-таки мёртв? Что будет, если я вернусь? А… А что вообще будет после смерти? Какого чёрта опять меня накрывает таким количеством мыслей?..       Водичка была на удивление горячей, а баня — пустой. Видимо, все отдыхают после обеда. Но оно мне и на руку — никаких лишних глаз и компаний. И славно было просто ополоснуться. Хоть и жалко смывать тепло Маши, остававшееся после объятий и в целом всего, что произошло на острове, но так надо. Об этом меня, в конце концов, просила сама Маша. Так… Мыло, надеюсь, где-то тут завалялось, иначе… Иначе всё плохо. Наверное… Как ни странно, но в бане нашёлся целый ящичек с шампунями, мылом, даже бальзам был. Славно, значит, волосам будет хорошо. Я взял по штучке и направился обратно.                         Намылиться не составило труда, и вскоре всё это было смыто горячей водой, а на мне остался только весьма приятный, наверное, цветочный запах местных уходовых средств. В любом случае…       Пора бы выходить уже. Думаю, я достаточно намылся, да и скоро наверняка Маша вернётся. Сколько времени-то уже прошло, пора бы. Я неспешно вышел в раздевалку, одел трусы и шорты, а вот рубашку одевать не стал. Оставлю пока тут, всё равно Маша ещё придёт, так что я тут на какое-то время. Выйдя на крыльцо, я увидел… Её. Собственной персоной:       — О, привет! А ты уже помылся, что ли?       — Ну да, ты довольно долго на кухне была. А что?       Выражение лица Маши сменилось на ехидно-разочарованное:       — Да подглядеть хотела, а тут, понимаешь ли, не получится!       — А сильно хочешь?       Руки у меня были на поясе, так что при большом желании для снятия шорт нужно было лишь мимолётное движение, расстёгивающее бляшку. Маша, видимо, это тоже поняла, потому покраснела, и положила свои руки поверх моих. Нежно, но неожиданно крепко для неё:       — Не надо, Толь, я просто пошутила! По крайней мере, не сейчас и не здесь. Если ты не против, я тоже схожу помоюсь. Только ты не подглядывай, хорошо?       Я наигранно цокнул и нарочито эмоционально изобразил разочарование:       — Эх, а так хотелось! Ну, раз уж ты просишь, не буду. Покурю тогда пока. Приятной водички!       — Спасибо, милый!       Она приподнялась на носочки и чмокнула меня в губы. Я же в ответ легонько потрепал её по голове — её лицо в этот момент, как всегда, напоминало мордашку обласканного котёнка. После этого она небольшой припрыжкой отправилась в баню, а я остановился на перилах крыльца, расчехлив сигарету. Зажигалка, благо, всё ещё всегда при мне, так что совсем скоро скрученный табак начал испускать дым. Меня немного накрыло, так что я слегка опёрся на перила и, направив голову в окружающий лес, расслабился. Всё вокруг так и манило меня расслабиться. Тело отдохнуло, во рту была сигарета, а вокруг был необыкновенно спокойный лес. Даже поразительно, как, при всём происходящем в лагерях, этот лес, иже есть само олицетворение лагеря, остаётся таким умиротворённым. Странно, но…       …А ебёт ли меня это? Серьёзно. Все эти детали «существования» этих лагерей, то, что тут может происходить, что — не может, почему происходит одно, а не другое — важно ли мне это? Моя ли это проблема? Точно ли она меня беспокоит? Я знаю, что отсюда можно выбраться. Примерно представляю, как. Более точно я никак не узнаю даже при всём желании. Тогда нужно ли мне тревожить себя по этому поводу? Или просто наконец забить и просто жить, смирившись с тем, что я ничего не могу изменить? Не я же главный герой сей повести, в конце концов. Не должна история крутиться вокруг меня. Да, у меня своя жизнь. Своя история. В ней я главный. Но история Совёнка… Я здесь — лишь удобный посетитель, появившийся в нужное время в нужном месте, буквально из Небытия. Какого чёрта? Не знаю. И знать не желаю уже…       На плечи мне быстро и практически незаметно опустились Машины руки. Мне не надо было оборачиваться, чтобы понять — это она.       — Всё будет хорошо, Толь. Не знаю, из-за чего, но я чувствую, как ты тревожишься. Не так сильно, как раньше, но… Достаточно, чтобы заставить меня хотя бы беспокоиться.       Она аккуратно скользнула мне под руку и небольшим жестом намекнула мне, что пора бы достать ещё сигарет. Я не спорил — и вот ещё две из пачки уже были в наших руках, а вскоре они оказались зажжены и уже исходили вонючим дымом. Маша же, как оказалось, была только в лифчике, рубашке поверх, даже не застёгнутой, и юбке — что, впрочем, не помешало ей прижимать меня к себе так сильно, будто она хотела объединить наши рёбра в прямом смысле. Но я не особо сопротивлялся — наоборот, я даже обнял её в ответ. Не уверен, что с такой же силой, но всё-таки весомо.       Сложно переоценить приятность таких объятий, как и в целом подобных жестов с её стороны. Я могу размусоливать эту тему вечно, просто бесконечно говорить, насколько приятна взаимность и инициатива с её стороны, понимание того, что ты не безразличен человеку… Но я не уверен, что всё это… так уж нужно.       — Спасибо, Маш… Да, ты права. Выручаешь меня в такие моменты. Периодически… Случаются у меня подобные приступы, к сожалению. И не получается у меня ничего с этим сделать.       Маша наклонила голову, продолжая курить, и «прилегла» на моё плечо:       — Всё в порядке, Толь. Такие приступы — это нормально. И у меня такие тоже бывают. Просто… Всё будет хорошо, я хочу, чтобы ты помнил об этом. Раз уж я — твоя девушка, значит, буду беспокоиться за тебя и о твоём состоянии, каким бы нормальным оно ни было, даже если я и сама это понимаю. В общем… Неважно. Пойдём в клуб?       — Да, пойдём. И… Спасибо тебе.       Выкинув бычок, Маша повернула голову на меня и, пустив океаны своих глаз в глубину моей души, улыбнулась. Не до ушей, но так уютно, что передать словами эти ощущения невозможно. Мы быстро поцеловались, даже скорее только потому, что поймали одну и ту же мысль во взглядах друг друга, а не потому, что нами овладевала страсть. После этого забрали то, что оставили в бане, застегнулись — всё-таки оба понимали, что друг другу было бы неприятно, если шли бы полуголые по улице. Ну, а потом направились уже и в клуб.       Дорога была всё-таки приятной, и баня сыграла в этом свою роль. Со свежей кожей ветер особенно чувствовался, что делало прогулку непривычной, но вполне отличной. Думаю, из таких приятных мелочей и складывается удовлетворённость жизнью в целом. Интересное наблюдение, но… До него ли мне сейчас?..       Рано или поздно до музклуба мы всё-таки добрались. Дверь была открыта, ветерок снова подул из окна в проём. А внутри, собственно…       — Та-дам! Пирог от тёти Наташи — это, конечно, хорошо, но я решила угостить тебя лично! Прости, возможно, они не такие вкусные получились, всё-таки рисовой муки на кухне не было, пришлось импровизировать, но… Думаю, должно получиться неплохо. Попробуешь?       На столе стояли моти из розовато-красноватого теста. Выглядели они, честно говоря… очень заманчиво. Неужели за это короткое время она правда успела их сделать? Я посмотрел на Машу, а она, прочитав всё по глазам, лишь улыбнулась, но так мило, что я не смог удержаться. Какое-то время мы просто стояли, прижавшись друг к другу и периодически целуясь. Мне просто не хватает возможностей выразить ей всё то, что я к ней чувствую. Она делает так много, а я… Что я могу дать ей в ответ? Да, по сути, ничего, кроме объятий, поцелуев и пары комплиментов. Бездарность…       — Ну всё-всё, я понимаю твою благодарность, и принимаю её, и я тоже тебя люблю, Толь. Но попробуй их, пожалуйста, мне же интересно, сама-то пробу не снимала, всё тебе оставила…       — Маш, ты чудо, правда, просто знай это…       Я отпустил её с противоречивыми чувствами — не желая отпускать и желая попробовать моти. Ну, второе перевесило…       Взяв одну, я аккуратно откусил половину — они были достаточно большими, чтобы я не хотел растягивать рот. Они… оказались необычайно вкусными. Тесто было приятным и… на удивление необычным: как выяснилось, цвет у него был не от красителя, а от сока из ягод, которые мы насобирали, что придавало ему и аромат, и вкус. А начинка, о-о-о… Она была творожной, но сладкой и мягкой, а по цвету — кремово-оранжево-желтоватой. И не просто так, а из-за кусочков персика, которые своим соком немного сменяли цвет. Интересно…       — М-м… Вкуснятина… А ты сгущёнку в начинку добавила, что ли?       — Ага! С ингредиентами пришлось импровизировать, мы всё-таки в лагере в Советском Союзе, пускай и альтернативном. Рисовой муки нет, смешала картофельный крахмал и просеянную манку. Это… самое близкое к оригинальной текстуре, что пришло ко мне в голову. Ну и сока надавила туда, чтобы не чувствовалась сильно ни манка, ни крахмал — ну и для вкуса, конечно! А начинка — творог, сгущёнка и персики. Пришлось очень аккуратно готовить, чтобы это всё не затянулось слишком надолго и при всём том не развалилось и не размокло, пока я готовлю и несу сюда. Ну, в общем… Я очень хотела сделать что-то вкусное для тебя, раз оказалась на кухне, но…       — У тебя получилось, Машенька. У тебя правда золотые ручки. Сама попробуй!       Я протянул ей оставшуюся половину, в которой даже были видны кусочки персика. Она приняла её и, недолго думая, закинула себе в рот.       — Да, и правда вкусно получилось! Не настоящие моти, конечно, а шарики с творожной начинкой, но… Зато вкусно! А оригинальные я тебе приготовлю, когда мы вернёмся!       — Договорились! Спасибо тебе за заботу, родная…       Маша взяла ещё одну штуку, аккуратно засунула её мне в рот и приобняла:       — Да обращайся, хороший мой… Кушай лучше, пока я сама у тебя всё не уела, вкусно же!       — Не буду спорить! — промямлил я.       В итоге некоторое время мы ели эти прекрасные шарики, приготовленные теми нежными ручками, что я так люблю. А чуть позже даже сделали чаёк, и в итоге, как всегда, посиделки в клубе превратились в чаепитие. Но…       — Может, порепетируем всё-таки? А то, ну, концерт…       — Да, ты права… Стоит пройтись. Для уверенности.       И мы, отложив пиршество, принялись за инструменты. Эти позиции левой руки, движения в правой, ритм и ход музыки, слова даже… Эти три мелодии я уже знаю вдоль и поперёк. Мне уже негде здесь ошибаться — думаю, за эти дни я ошибся везде, где мог, и все эти ошибки постепенно исправил. Как и Маша — я и так нечасто слышал, чтобы она ошибалась в целом. А сейчас — думаю, она дошла до абсолюта. Её партии звучали как части записанной дорожки — чистые, безошибочные, чёткие. Без ошибок, дребезгов, сбивок. Единственное отличие, пожалуй — её партии всё равно чуть-чуть из раза в раз отличаются. Её музыка живая, в этом отличие от записи. Когда-то быстрее, когда-то медленнее. Где-то она добавляла пару звуков, чтобы разнообразить знакомую музыку — но это звучало как дополнение, а не как избыток. И ни разу за все три песни мы не разошлись в темпе — иногда я чуть ускорялся или замедлялся под неё, а иногда — она под меня. Разве что… Что-то она тут скосячила… Захотела добавить свежести и, кажется, то ли в долях запуталась, то ли оригинал подзабыла… Не знаю. В любом случае, играли мы околоотлично. И, думаю, всё это подмечала и Маша, отложившая гитару после «Перемен»:       — Растёшь, Толь! Прямо-таки не ошибся ни разу!       — Ну, почти. Только на соло немного поднасрал, ну, ты слышала, не сомневаюсь даже. Сбился чутка. А такое, ну, нельзя. В сольниках ритм-секции всё как на ладони.       — Ну и что? А я сымпровизировать захотела и налажала по ритму. Бывает, кто из нас без греха?       — Наверное, ты права…       Она подошла ко мне, слегка приобняла и прошептала:       — Права, конечно… Не вини себя, Толь. Ты правда очень хорошо играешь. Да, в некоторых местах может не хватать опыта или моторики, но ведь и мне их тоже порой не хватает. Да, этот концерт хочется отыграть в лучшем виде, но облажаться на нём не так страшно, раз уж из этого лагеря мы всё равно сбежим. Да и даже если играть по этим правилам — боже мой, это конкурс талантов в пионерлагере, где дай бог дети в кроватях обоссываться перестали. То, что на нём в принципе будет серьёзная музыка — уже повод собой гордиться, даже если исполнена будет она не в лучшем виде.       — Но ты же сама понимаешь, что этот лагерь… В любом же случае он много значит?.. И заканчивать его хуёво для себя не хочется, даже если со стороны это нормально.       — Понимаю, конечно, сама же от этого терзаюсь, но для этого мы с тобой и репетируем. Именно для того, чтобы сыграть всё в лучшем варианте из доступных нам. Конечно, доступны не всё. И конечно, лучший способ игры в целом и лучший способ игры в наших рамках могут отличаться, идеала за такое время добиться невозможно. И всё же… Думаю, ни тебе, ни мне не стоит лишний раз переживать об этом.       — Аминь, что мне уж тут ещё говорить…       Расположившись на матрасах, мы продолжили наше чаепитие, которое в этом лагере, пожалуй, не закончится никогда. Всё-таки это неплохо расслабляет, а это, думаю, было нужно сейчас нам обоим. Подумав, что не стоит сидеть в тишине, я решил задать вопрос… Может, не самый морально корректный, но зато на его тему можно побеседовать:       — Слушай, Маш…       — М? Что такое?       — А что ты чувствуешь ко мне?       Её лицо на мгновение выразило негодование, но она быстро поняла, к чему этот вопрос был задан:       — Любовь, конечно. Но я думаю, ты ожидал от меня не совсем такого ответа. Так что… давай опишу чуть подробнее. С самой нашей первой встречи в этом лагере ты показался мне… не знаю, очень близким человеком. Как будто я уже давно тебя знаю, как будто могу доверять. Это не совсем то, что называют «бабочками в животе», или, по-простому, «влюблённостью». Это нечто другое. Спустя какое-то время, конечно, появилась и влюблённость, но, честно говоря, продлилась она недолго, да и не затмила основного чувства.       В это время её совершенно бестактно прервал горн на ужин, хотя её это совершенно, ни капли не беспокоило. Мы стали потихоньку собираться, вышли и направились к столовой, в то время как Маша продолжала, как ни в чём не бывало:       — …Не знаю даже, как мне это описать. В тот момент ещё для меня это чувство казалось знакомым, может, даже обыденным. Ну, да, к практически первому встречному, но разве не может ли возникнуть такое чувство к подобным? Позже я поняла, что видимо всё-таки нет. Ты для меня — не первый встречный. Мы и вправду как будто связаны какой-то тонкой, незримой нитью — мне уже совершенно непонятно, как можно испытывать такое чувство к кому-то другому. Я уже говорила, что у меня никого не было до тебя. Были те, кто влюблялся в меня, но это длилось недолго, были, в кого влюблялась я, но тоже далеко не заходило, да и влюблённость проходила, может, через пару дней… С тобой же всё иначе. С тобой я не из-за влюблённости. Не из-за бабочек, не из-за влечения. А потому, что ты для меня — какой-то особенный человек.       В это время мы уже дошли до столовой и, отстояв очередь, взяли еду и заняли укромный уголок. В перерывах между едой и, по совместительству, обдумывая всё сказанное, Маша продолжала:       — …Все эти эмоции очень сложно описывать, извини. Для меня это правда в первый раз, и я правда даже сама не уверена, что это за чувство. Но, поразмыслив над этим какое-то время, я решила — это то, что я могу назвать любовью. Хотя… вернее сказать, связью. Любить можно и предметы, и самых разных людей — и родителей, и детей, и учителей в вузах, например, за снисходительность. Но это не то же самое, что связь — это её часть. Связь… понимаешь, она одна. Не может быть связи с разными людьми, связь — это что-то более исключительное. Только одна. И именно эта связь позволила мне понять, что я по-настоящему люблю тебя, и хочу быть с тобой рядом всю свою жизнь. Именно из-за неё я хочу делать тебе приятно, хочу, чтобы тебе было хорошо, хочу, чтобы… Просто хочу, чтобы ты был рядом. Я понимаю, что нельзя «купить» такую же связь к себе с помощью добра или подарков, но… Ты ведь и так, наверное… испытываешь нечто подобное?..       Как всегда, в самый подходящий момент, реши я только открыть рот, чтобы ответить — на всю столовую раздался голос Ольги Дмитриевны:       — Дорогие пионеры! В честь окончания лагеря сегодня у нас, конечно же, запланированы мероприятия. Первое: все, кто ещё не доел — доедайте скорее, а те, кто со своими порциями справился — прошу подходить вот сюда…       Вожатая указала на «расширенный» стол, стоящий посреди столовой, на котором был симпатичного вида торт — или пирог?.. Некое изделие из теста, покрытое кремом. Он уже был разрезан на кусочки, а судя по их количеству — изначально он был и не один. Все кусочки уже заботливо лежали на небольших тарелочках, которыми, собственно, и был заставлен весь стол.       — …И брать по кусочку. Если хотите ещё чаю — подходите на кухню, вам, как всегда, могут налить добавки. Этим знаком мы как бы поздравляем… друг друга. С тем, что мы все познакомились, встретились. С тем, что лагерь свёл нас вместе и дал возможность обрести новых друзей и подруг. А после — прошу не расходиться! Вольно, товарищи — и приятного вам всем аппетита!       — Приятного аппетита вам! — ответили все хором.       Ольга Дмитриевна улыбнулась, как учитель, ученик которого наконец получил на экзамене «отлично». Мы с Машей же переглянулись, молчаливо согласившись с тем, что на свою часть вопроса я отвечу позже и, удостоверившись, что со своими порциями мы справились, заняли небольшую очередь за нашими кусочками и, довольно быстро её отстояв, вернулись к нашим местам — у нас даже чай ещё остался, так что ходить за ним не было нужды.       Уж не знаю, как тётя Наташа выкручивалась, но у неё получился прекрасный тортик. Крем был на основе сгущёнки, но, кажется, с добавлением чего-то вроде сливочного масла, а сам пирог состоял из коржей, довольно мягких и пористых, воздушных, а между ними находился всё тот же крем. На верхушке, в креме, «плавали» парочка ягод из числа тех, что мы насобирали, а коржи… оказывается, то ли были с соком, то ли с кусочками персиков… Но они очень приятно и мягко, ненавязчиво отдавали этим отличительным запахом и вкусом. В общем, тортик получился на ура. И, судя по расплывшемуся в улыбке, довольному лицу Маши — ей он тоже понравился:       — Этот рецептик я потом у тёти Наташи заберу…       — Согласен, забери. Уж очень вкусно у неё получилось.       — Ага! А потом я подшаманю и сделаю ещё вкуснее, и специально для тебя!       — Договорились, буду ждать!       Мы переглянулись и улыбнулись друг другу. И всё-таки… Эта девушка чертовски, чертовски права. Я не знаю, как ей удаётся быть настолько точной, но…       — Отлично, кажется, все уже расправились со своими кусочками! А теперь — внимание на меня! Все те, кто будет участвовать в нашем прощальном концерте, попрошу подойти ко мне, для ознакомления с порядком выступления и согласования… доставки необходимого оборудования в случае надобности. Остальным же сообщаю — через час-полтора с моей команды всем нужно будет подойти к сцене. Всем, без исключений! Занимаете свободные места и располагаетесь. Всем ясно?       — Так точно!       Она опять так же улыбнулась:       — Вольно, товарищи, ваше время пошло!       В столовой сразу началась толкучка, но нам всё равно пришлось бы задержаться, так что мы просто отсиживались в углу. Когда все дети потихоньку разошлись, мы отнесли посуду к мойке и вернулись к вожатой.       — О, а вот и наша парочка! Смотрите, вы у нас по списку закрывающие. Подряд всё своё сыграть сможете? Ну, там, с полминутой перерыва, на смену инструмента, условно?       Мы немного переглянулись и сошлись:       — Да, конечно.       — Вот и отлично. В целом, честно говоря, я не знаю, сколько всё до вас продлится, но, судя по всему, около часа-полутора. Если захотите — сможете посидеть, посмотреть, послушать. Может, будет интересно.       — Хорошо, спасибо… Вы упомянули «доставку оборудования», это что в виду имелось?       — В вашем случае — про гитары, микрофоны и всякое такое. Фортепиано вам если нужно — оно на сцене за кулисами есть. Разве что проверьте там его, может, настроить нужно… Не знаю, честно говоря, я в этих вопросах не сильна. Гитары можете отнести туда же, микрофоны — обратитесь к Шуре. Он всё настроить поможет. Ещё вам что-то нужно будет?       Пока Маша задумалась, я решил ответить за неё — потому что, по сути, нам совершенно ничего, кроме этих инструментов, не нужно:       — Никак нет, товарищ начальник!       — Вот и славно. Задачу вы поняли, Шурик скоро у сцены будет, пришлю, он там за техника. К нему — остальные вопросы. Вольно!       Мы с Машей переглянулись и направились в сторону музклуба — собственно, взять гитары, медиаторы запасные, капо… В общем, всё, что нужно. Найти это не составило труда, труднее было донести три гитары вдвоём. Но, в целом, и с этим не возникло трудностей — по гитаре на плечо и одну в руках буквально, а Маша — налегке, со всей мелочью.       Сцена была в стороне от домиков, в направлении медпункта и библиотеки — в общем, крюк пришлось давать через площадь, потому как идти через лес с гитарами не только неудобно, но и небезопасно — для самих гитар. Пока мы шли, я успел в очередной раз насладиться местными красотами — особенно сейчас, когда время близится к закату. Небо принимало приятный желтоватый оттенок, окрашивая в него все плывущие облака, а сосны, окружающие эту часть лагеря, создавали весьма необычное для этого места чувство защищённости.       На сцене уже ждал Шурик. Увидев, с чем мы идём, он любезно проводил нас до лестницы за сценой, ведущей к кулисам, и показал, где можно все эти гитары разместить.       — Так… а ты микрофоны настраивал уже? — поинтересовался я.       — Да, но в процессе я в любом случае за «рулём» буду, чтобы в случае чего громкость корректировать или ещё что-то. Сейчас — вполне рабочие, хорошие, хорошо ловят и выводят. Колонки тоже рабочие — за весь лагерь не ручаюсь, но до столовой слышно будет наверняка. Рояль… тут вроде и так громкий.       Пока мы с Шуриком обсуждали технические моменты, Маша проверяла фоно, легонько натыкивая разные клавиши. На словах инженера она ударила по нескольким клавишам посильнее, и… Рояль тут и вправду знатный. Вроде и по нотам с ним всё хорошо, и по громкости. Маша одобрительно кивнула:       — …Ага, рояль тут хуже нашего, клубного, только тем, что я не на нём играла до этого!       Шура улыбнулся и показал ещё несколько нюансов вроде того, как отрегулировать держатель для микрофона, как лучше поставить микрофон, когда сидишь с гитарой — так, чтобы был слышен и голос, и гитара, как поставить микрофон к роялю, если понадобится петь, и тому подобное. Я слушал и запоминал, на случай если Маша умудрится что-нибудь забыть.       — …Вот. Ещё вопросы есть?       — Да нет, спасибо, ты вроде всё рассказал…       — Отлично. Программка если что за сценой висеть будет, всех, кроме вас, будут объявлять, так что сможете сориентироваться. А пока — можете ещё отдохнуть или подготовиться, время у вас есть.       — Этим и займёмся, спасибо!       Я пожал руку местному, скажем так, сисадмину, после чего мы с Машей направились в сторону музклуба, но через домики, через лесок. Прогулочной тропой. Только мы перешагнули «порог» тропинки, как Маша весьма чётко намекнула мне, что хотела бы закурить. Я же, не спорив, просто вставил в наши губы по сигарете, после чего уже привычным движением зажёг обе сразу. Между прочим, осталось всего две… Нужно будет зайти в домик, за новой пачкой.       — Ну так что?       — Ты о чём?.. А…       Совершенно забыл, что я обещал продолжить диалог… Я сделал глубокую затяжку и, выпустив дым, заговорил:       — …Да, думаю, я чувствую то же самое. Конечно, довольно сложно было принять эту связанность, но, можно сказать, это недоверие к себе и своим чувствам. Я уже говорил, до тебя у меня были одни отношения, но… Не думаю, что их можно так назвать. Не любовь, тем более не связь, и близко нет. Так продолжалось около полугода. Особой близости не было — в первый месяц, может, обнимались, но не дальше и не дольше. А потом и этого не стало, она объясняла трудным периодом, но подробностей не раскрывала. Настроения, мол, нет. А потом — призналась, что не любит и не любила никогда. И влюблённости даже не было, если уж быть совсем точным. Из-за этого… Честно говоря, мне тяжело даётся осознание всего происходящего тут. И само место тоже, конечно, с приколом, но и происходящее между нами… для меня, наверное, непонятно и непривычно. Это не плохо, наоборот… Всё как-то хорошо. Всё как-то без лишних тревог по поводу отношений, что что-то не так, что это всё не взаимно… Даже при всём том, что нам только предстоит выбраться отсюда, у меня как будто и тревоги-то по этому поводу нет. Будто я знаю, что пока ты рядом — всё будет хорошо, а остальное — детали.       Пока я разглагольствовал, мы уже выкинули окурки и, добравшись до музклуба, практически машинально уже, заварили чай.       — …И эту связь я тоже ощущаю. Всё-таки… в чём-то ты особенная. И ты сама, и наши отношения тоже, что-то в них есть такое… Не такое. Необычное, индивидуальное. Особенное. И… ты правда для меня очень много значишь сейчас. Те чувства, что ты мне даришь, всё, что ты делаешь для меня… Я просто очень хочу, чтобы, несмотря на все «но»… Мы были рядом и вне этого ёбаного места…       Маша слегка меня приобняла и положила голову на плечо:       — Всё будет хорошо, Толь. Всё это и правда закончится, и мы правда будем счастливы вместе, рядом, за пределами этого лагеря, в нашем собственном мире. Обещаю.       Мы обнялись и поцеловались. Без страсти, скорее наоборот, мы оба хотели подарить друг другу то необходимое чувство спокойствия и умиротворения. Когда всё подошло к логическому завершению, Маша немного отстранилась и сказала:       — Слушай, а ты не хочешь поискать себе что-нибудь из одежды? А то выпускать тебя на концерт в совершенно обычной пионерской форме было бы преступлением, учитывая, что я хотела бы одеть платье…       — А у тебя на меня гардероб есть?       — Ну… Мы можем посмотреть в гримёрке, авось что найдётся… Я разве не говорила, раньше по истории это был театральный, а не музыкальный клуб, так что…       Она указала пальцем на ту самую дверь в углу:       — Там можно попробовать что-нибудь найти. Что скажешь?       — Давай попробуем, я только за!       Маша улыбнулась, и мы проследовали внутрь. Найдя там шкаф, мы начали искать что-нибудь подходящее. Я искал по размеру, а моя спутница, как я понял, пыталась найти что-то, что сочеталось бы с её платьем. Она показала мне его, хоть пока и не на себе — белое с бирюзовым, классика: как всегда, в её тонах. Но по формату я бы назвал бы его чуть ли не свадебным — уж очень роскошно оно выглядело. С короткими плечами, приталенное, и в то же время довольно длинное, практически до самого пола, с её-то ростом. Само по себе белое, но длина платья содержала как бы бирюзовые части, а верхняя часть как бы подчёркивалась небольшим, не выделяющимся и не режущим глаз пастельно-бирюзовым узором. Оценив его и похвалив Машу за её прекрасный выбор, я продолжил искать, но с более чётким представлением о цели.       На глаза мне попался чёрный сюртук, с брюками и белой рубашкой. В своём мире я хоть и нечасто носил подобное, особенно в последние месяца, но всё же любил подобную классическую одежду. Особенно вещи вроде визитки или сюртука — длинные элементы верхней одежды всегда мне казались чем-то величественным. Приложив его к себе, я понял, что он мне, кажется, и по размеру подходит.       — Да, глаз у тебя намётан, Толь! Люблю подобные костюмы. Но чёрно-белый с бело-бирюзовым… Странное дело. А ну-ка, а если… Оденься-ка пока…       Маша полезла куда-то вглубь комода, а я, без лишних прелюдий, стал переодеваться, даже без особого стеснения дамой в комнате.       Костюм и правда сел ровно и словно на меня — даже слегка свободно, что, в целом, мне на руку. Так определённо будет проще играть сидя. А талисман я положил в один из «новых» карманов, решил, что ему не лишним будет быть рядом со мной на концерте.       — Красавец ты мой! Слушай, тебе правда очень идёт! А теперь не двигайся!       Маша аккуратно подошла, взяла меня за воротник… И стала завязывать галстук. Атласный и бирюзовый. Да где ты…       — Места знать надо, Толь! Всё найдётся, если хорошо поискать.       Помимо прекрасно повязанного галстука Маша добавила в мой образ ещё и паше — как я понял, комплектное с галстуком. Сюртук с нагрудным карманом, кстати, нечастое дело… Далеко не в каждом даже элитном магазине увидишь что-то подобное, разве что на заказ делать…       — Ну теперь совсем парадный, ещё и со мной сочетаться должен! А ну-ка… Отвернись, пожалуйста…       Маша тоже без особого стеснения мной стала переодеваться в своё платье. И всё было бы даже хорошо, но…       — Блин, лифчики тут — это вообще кошмар какой-то, то ты их не снимешь, то у них бретельки слишком выпирающие...       — Помощь нужна?       Она слегка замялась:       — …Да, не откажусь. Только… не подсматривай, хорошо?       Сказано — сделано, и вот я уже стою, вплотную смотря на несчастный замок лифчика и пытаясь понять, как мне его открыть. Наверное…       Хорошо, что Маша его держала. Справился, спустя пару минут раздумий.       — Спасибо… А теперь отвернись опять!       — Слушаюсь!       Я развернулся, как по команде «кругом». Спустя ещё пару минут мне дали вольную и допустили к оценке образа возлюбленной:       — Тебе идёт! Причёска хорошо сочетается с этим всем, кстати. Уж не знаю, научилась ли ты так подбирать или оно само, но практически любая твоя одежда на тебе великолепно смотрится!       — Спасибо, родной…       Она подошла и обняла меня. Костюм слегка менял эти ощущения, но, благо, руки не сковывал — это приятно и важно: и для комфорта, и для удобства игры. Мы так простояли некоторое время, после чего чмокнулись и решили оценить образы в зеркале — а смотрелись мы отлично. Одеяние на нас было практически по-свадебному классическое, но бирюзовый в каждом образе будто создавал изюминку, выражал ту самую связь между нами. Не знаю… Нравятся мне эти образы. Вот… Связаны они. И сами по себе красивые, так ещё и с парным смыслом. Я посмотрел на Машу, а она — на меня. И снова в самую душу…       — Тебе нравится, Толь?       — Конечно… Ты же помогала выбирать, как мне может не нравиться?       Я знаю, что она «улыбнулась», но виду не подала — насупилась немного:       — Ну, ты же понимаешь, что смысл не в этом… Я хочу, чтобы и тебе самому нравилось, а не только из-за меня.       — И мне нравится, Маш. Шучу же, не обижайся.       И я вновь, в который раз её обнял. А она была и не против — даже только за.       Так вновь прошло какое-то время — объятия, поцелуи… Но оно, к сожалению, уже подходило к нужному — ко времени выхода на сцену. К нашему времени. Мы решили, что стоит бы и с головами что-то сделать — она заплела мне колосок вместо хвоста, а я, наоборот, помог ей собрать один аккуратный хвостик.       Мы в последний раз глянулись в зеркало — убедились, что с внешним видом всё в порядке. А с ним всё было отлично — выглядели чисто, парадно. По внешнему виду так и не скажешь, насколько это событие важно для нашей будущей жизни… Начало…       С музыки, по сути, и началось наше общение. И музыкой же мы закрываем эту эпоху. Эпоху лагеря. Эпоху, которая принесла в наши жизни так много, что и описать невозможно. Есть что-то в подобных символизмах… Хотя, быть честным, я просто пытаюсь отвлечь свои мысли от того, что мне предстоит. Я… не готов к выступлению на сцене, перед людьми. Не готов к публике. Не готов к социуму. Не готов быть в центре внимания. Но… Я обещал. Обещал ей, обещал себе, обещал, в конце концов, Ольге Дмитриевне… На меня все рассчитывают. Я не имею права фальшивить. Не имею права на ошибку. Иначе я подведу всех… И в первую очередь самого себя.       Не прошло и 15 минут, как мы уже были у сцены. За ней. По дороге и у самой сцены, мы, конечно, покурили. Дважды, то есть. По пути зашли за новой пачкой сигарет и выкинули пустую старую. Терять уже было нечего, так что курили мы, хоть и не совсем на виду, но всё же весьма открыто. Сверившись с программой, мы поняли, что до нашего выступления совсем немного — не больше пяти минут. Я посмотрел в Машины глаза — этот океан… завораживает меня. Вроде бушует, как никогда, а вроде — небывалый штиль. Видно, что она на сцене не в первый раз. Край её волнения — хорошо ли лежат её волосы.       — Да, Маш. С ними всё хорошо. Ты в целом великолепно выглядишь!       Никогда, никогда мне не было так трудно скрывать своё волнение. Свои чувства. А ей не составило труда сей обман раскусить:       — Волнуешься.       — Да, очень. Я… Боюсь, я не готов к такой ответственности.       Она спокойно, без лишней суеты обняла меня:       — Не говори так, Толь. Ты ко всему готов, и ты со всем справишься. Потому что ты не один. Я рядом, и я буду с тобой. И буду поддерживать, и морально, и музыкально. Можешь опереться на меня, можешь играть слабее, чтобы не сбиться — я пойму. Если ты не готов, я смогу прикрыть. Разве ли не в этом суть партнёрства, тем более любви?       — Ты, конечно, права… не знаю. Я постараюсь, милая. Ради тебя.       — Ради нас, родной. Не забывай о себе.       — Ради нас.       Мы поцеловались. Вела в этот раз она — я, скорее, безвольно потакал её действиям, чем действительно был полноправным участником вальса. Её это, кажется, слегка смутило, но она не подала виду. Мы оба всё поняли без слов.       Когда овации последнему перед нами номеру начали стихать, я понял — наш выход. Мы поднялись на сцену и, под объявление Ольги Дмитриевны, предстали пред пионерами, но, слегка помахав зрителям в ослепительно тёмном «зале», скрылись за кулисами. За медиаторами и тому подобным. Шура в это время выкатывал рояль, ставил две скамеечки, стойки с гитарами, подключал микрофоны, в общем, занимался техническими тонкостями. Маша решила немного меня развеселить и одела капо мне на колосок, как бы «заменяя» резинку. В это время вожатая решила немного задержать зал, пока мы «готовились»:       — Дорогие ребята! Пока готовятся последние участники, я хотела бы сказать несколько слов перед завершением конкурса. Спасибо всем и каждому за то, что приехали к нам. Поверьте, каждый из вас для нас, рабочего состава, дорог. И мы горды этой сменой — у каждого из вас есть таланты, некоторые решили их показать, некоторые — нет. Но каждый из вас умеет то, что не умеет другой. Вы индивидуальны, вы самобытны. И это — повод вами гордиться. И ВЛКСМ тоже будет вами гордиться! Кто-то из вас наверняка уже его участник, а кому-то только предстоит им стать. Но поверьте мне — стране нужны такие, как вы. Гордитесь!       В этот момент Маша подала знак, что мы готовы. Ольга Дмитриевна заметила и объявила:       — …А сейчас я с гордостью прошу на сцену Толю Мендакова и Машу Хацунову, из старшего отряда. Они подготовили несколько номеров для нас, и прошу встретить их с теплом — с тем же теплом, с которым вы будете вспоминать этот лагерь. Просим!       …Да, даже фамилия в этом лагере у меня такая же. Забавно. И всё же…       Вот она, сцена. Теперь полноценно. Спрятаться некуда, скрыться тоже. Свет прожекторов ослепляет, великолепно освещая меня, Машу и всё, что находится на сцене, но в то же время делая абсолютно неразличимым, несуществующим всё за её пределами. Хотя никогда, никогда во всей своей жизни я не чувствовал публику такой существующей. Её присутствие… Очень гнетёт. Небывало сильно гнетёт. Первое… «Перемен».       Мы с Машей сели на фоношные скамейки и взяли гитары, любезно подготовленные и настроенные Шурой до нашего прихода. Мы с Машей сделали короткий удар по открытым струнам, сверив точность — да, всё прекрасно настроено. Маша посмотрела на меня, но я лишь мельком посмотрел на неё, улыбнулся и повернулся в зал. В тёмный, мрачно тёмный зал. Передо мной был лишь микрофон, небольшой кусочек освещённой авансцены и… страх. Безмерный, животный, неконтролируемый.       Соберись, тряпка. Соберись. Забудь, что ты на сцене. Просто следи за игрой. Как только Маша даст первую ноту — играй свою партию. Ты прекрасно её знаешь, ты натренирован. Ты не можешь ошибиться. Не имеешь права.       И Маша дала. «До-диез», шестая струна, слайд к открытым. Тот самый. Не знаю, когда на сцене появилась электрогитара, мы с Машей её вроде бы не заносили…       Я знаю интервал, знаю, чёртов тритон, пропади он пропадом. Галоп, галоп, галоп, почти бесконечный галоп. Как же время тянется…       Вот оно!       И я вступил. Вступил во вступление. И мы ровно идём — я отчётливо слышу Машу, а она, как всегда, играет безупречно, даже, наверное, по точности темпа как метроном, пусть и с динамическим УВМ — под меня. Я должен давать ей ритм, а не наоборот. Блядь, не отвлекайся!       Руки немного потрясываются. Но вроде это не мешает — я успеваю в темп. Правда, конечно, чуть медленнее оригинала, но… ничего страшного, я думаю?.. Маша же подстраивается под меня.       Интервал дьявола… Хорошо, хорошо, теперь второй круг и входим в куплет…       Всё то же самое, те же аккорды, те же движения, тот же ритм. Всё ложится, всё звучит, отлично… Не расслабляться, идём дальше. Второй тритон… Всё, сходим. Погнали…

Вместо тепла — зелень стекла,

Вместо огня — дым.

Из сетки календаря выхвачен день…

      «Фа-диез минор», «ля мажор», «ми мажор». Вот мои спутники сейчас. И первый круг отыгран и спет, мы укладываемся, ритм идёт ровно, отлично, и даже голосом оба попадаем. Идём дальше…

Красное солнце сгорает дотла,

День догорает с ним.

На пылающий город падает тень…

      Отлично, смена аккордов. Припев. Давай, знаешь же текст, выдавай эмоции! Ты же хочешь поделиться этим, не так ли?..

Перемен требуют наши сердца!

Перемен требуют наши глаза!

В нашем смехе, и в наших слезах,

И в пульсации вен…

      Пульсации вен... А пульсируют ли? Есть ли пульс? Так ли… Так ли я сроднился с тем, что пою? Мои ли это слова?       Забавно… Звуки стихают, ритм становится уже неразличим. Он угасает. Совершенно как пульсация вен…       Угасает?! Подожди, подожди, подожди… Подожди, блядь! Какого хуя?.. Я…

…

      Я не слышу. Я не слышу игры. Не слышу звуков, которые создаю. Рука вроде двигается знакомым галопом, левая рука зажимает знакомые аккорды. Но я не слышу. Не слышу ни аккордов, ни боя. Не чувствую ритма. Ничего не чувствую. И в то же время чувствую так много…       Неважно! Играй, как заучил! Ты знаешь эту партию до автоматизма, это классика! Просто играй, играй дальше! Плевать, что не слышишь, смотри на свои руки, вспоминай темп! Играй!

…

      Судя по этому тяжёлому ощущению, сейчас на меня смотрит Маша. Скорее всего, я играю совершенно не то и не так. Но я сейчас не в состоянии различить даже её игру. Всё стихло. Каждый мельчайший звук, раздававшийся эхом в голове, угас. Так спокойно… Руки, кажется, машинально пытаются повторять заученные движения, но я за ними уже не могу следить, да и не хочу. Я всё потерял. Я ошибся, и ошибся безмерно. Я не могу играть дальше. Не могу. Я просто, блядь, не в состоянии!.. Прости меня, Маша. Я… не был готов. Я не выдержал этого. Не справился.       Спустя какое-то время моих попыток продолжать моя безысходность взяла своё, и посреди игры, совершенно не по правилам, моя игра сначала сбавила силу, а затем и стихла вовсе. Я просто поднял голову и смотрел на крышу сцены. На проглядывающее небо вдалеке, у горизонта. А ведь на нём сейчас нет даже звёзд… А сам-то я на нём окажусь?.. Заслужил ли место там?       На своих плечах я почувствовал знакомые руки. Маша…       — Прости, родная. Я нас подвёл. Я… перестал слышать ритм. Я…       — Я всё понимаю, Толь. Не страшно. Ответь мне только на один вопрос: а ты хочешь всё исправить? Хочешь поделиться своей игрой, чувствами?       — Я… не знаю, Маш. Да и тем более… Даже если бы я сказал, что хочу, разве ли не всё уже потеряно?       — Shigatsu wa Kimi no Uso. Знаешь же?       — Первый оп имеешь в виду? Знаю, но… я же не сыграю без слуха, тем более без практики…       — Ты справишься, Толенька. У тебя есть я, а вдвоём мы справимся.       Тяжело вздохнув, я… Перестроил гитару в очень уж нестандартный строй, поставил капо, которое, как бы то ни странно, находилось у меня на голове, после чего проверил звук. Вроде… вроде правильно. Как же начиналось оно…       Маша в это время мягко провела рукой по моим волосам и, отстранившись, пересела за фоно, кажется, ожидая, пока я подготовлюсь. Когда она поняла, что я выгляжу относительно уверенно с инструментом в руках, она дала восемь «до», после которых…       Ту-ру-ту-ду, ту-ру-тун, ту-ру-дун… ту-ру-ду-ру!..       Все, кто хоть раз слышали эту композицию, смогут меня понять. Такое у неё вступление — короткое, по нотам. Но яркое. Задающее. Впрочем, в данный момент я чувствую это лишь по памяти — эта музыка, как и само произведение, оказали на меня настолько сильное впечатление в своё время, что забыть ноты самого начала я не мог. А, зная ноты, зная октавы, подобрать их на гитаре — дело, легко нарабатываемое практикой. Но… я всё ещё не чувствую ритма… Да и, в конце концов, моя аранжировка — фингерстайл, мне нужно, необходимо чувствовать и слышать свою игру! Какого же чёрта…       А время шло и шло, как и музыка. Для меня оно безмерно тянулось, в реальной жизни не прошло и квадрата, с учётом темпа — мизерное время, но… Тревога накрывала меня, и…       В какой-то момент, в этой гробовой тишине, я почувствовал тепло в кармане, а затем увидел нить. Она… как и в прошлый раз, она тянулась от моего мизинца, но сейчас, причудливо и физически необъяснимо закручиваясь в воздухе вокруг меня, гитары и рояля, тянулась к Маше. Интересно, по какому принципу я начинаю её видеть? И зачем она вообще существует?..       А по этой нити шла мелодия. Звучала. Её нельзя было услышать, только почувствовать. А сама нить очень чутко связывала мои руки с Машиными — она как бы давала мне возможность чувствовать Машу, чувствовать нашу гармонию. Это… Далеко не то же самое, что слух. Однако, коли судьба даёт мне шанс, я им воспользуюсь. Выжму всё, до последней капли.       И выжал. Играть таким образом, конечно же, далеко не удобно и не привычно, но у меня появилась хоть какая-то информация о точности собственной игры, что… не могло не радовать.       Я не пел, ибо не мог, вся концентрация уходила на игру, да и не знаю, пела ли Маша или нет. Но, думаю, в голове у нас обоих эти строчки были. «Hikaru Nara», чёрт её возьми. Сидит в голове плотно.

…Да, это ты, это только лишь ты

Снова заставишь понять:

Даже во мраке ночи мечты

Звёздами станут сиять!

Станет улыбкой снова печаль,

Только её ты не прячь!

Звёздам над нами света не жаль

Для наших побед и удач!..

      Нить продолжала колебаться, но своей красотой, изящностью и гармонией не оставляла во мне сомнений, что играем мы прекрасно. Само произведение довольно сложное, но, так или иначе, основные приёмы техники я повторял недавно, а скорость и точность всегда приходят с концентрацией. Ну, и с опытом, а у меня его вагон. Играть было довольно сложно, не буду врать и лукавить, особенно без подготовки и с учётом обстоятельств. Зато вот Маша…       Я не слышал её игры, но чувствовал и видел. И… наверное, никогда я не видел её такой. Она… Она вкладывала всю себя в исполнение. В песню. С такой силой, что нить периодически даже нездорово танцевала. Играя, она изливала душу. Она говорила со мной, она адресовала мне музыку и слова, которых я не слышу. Она… Не знаю, чёрт побери, не знаю! Но я хочу говорить с ней, хочу слышать её! Хочу, блядь, играть так, чтобы она тоже меня слышала!       И играл. Играл, вкладывая всего себя. Да, качество доверить пришлось нити. Связи. Но я выжимал из себя всё. Чтобы она слышала, чтобы она чувствовала. Чтобы все местные чёртовы куклы знали, что я чувствую!       Я ошибался. Много ошибался. Спотыкался, падал, но вставал. Потому что я должен. Потому что я хочу. И в конце концов… Произведение подошло к концу.       Мы оба одновременно закончили. Не сильно, но плавно и методично. Публика сначала молчала, кажется, в недоумении — она не понимала, что только что услышала. Но потом, начав с тихих и скромных хлопков, аплодисменты разразили местный концертный «зал». Я не мог поверить, что всё это было адресовано нам. Я посмотрел на Машу — она выглядела измотанной, до крайней степени. По её лбу стекал пот, а её дыхание я мог слышать и чувствовать, несмотря на то, что сидели мы далеко не в упор друг к другу. Она была выжата, но на её лице была улыбка. Она была счастлива. Она повернула голову ко мне, и её бездонные глаза опять пронзили меня до глубины души. Но они сверкали, они искрились от счастья. Кажется, я и правда сыграл неплохо. Взяв микрофон, она оглянулась на меня ещё раз и, подмигнув, «устремилась» к зрителям:       — Спасибо вам за вашу поддержку! Простите за небольшое недоразумение в начале, мой гитарист столкнулся с техническими трудностями. Однако сейчас всё хорошо! Первая композиция называлась «Если будешь сиять». Эта песня — японская, в вольном переводе от меня! И могу пообещать, что следующая песня будет не хуже! «Потерянный рай»!       За время её вещания я и сам смог слегка передохнуть, взять медиатор и перестроить гитару в «ми бемоль». Маша же, вернувшись ко мне, тоже быстренько перестроила гитару для себя и, пробив ногой восемь «до», мы вступили. Нить никуда не исчезала, а я всё так же не чувствовал ритма, значит, и не мог подпевать, но…       Что-то не так. Маша играет что-то другое… Ладно, неважно! Ритмический рисунок тот же, значит, играй, что учил и повторял! Это Маша, она знает, что делает!       Мелодия тянулась и тянулась. Играть в тишине — абсолютно отвратительное, неописуемо мерзкое ощущение. Да, благодаря нити я мог отслеживать гармонию, но вот понимать, как это звучит, слышать, чёрт её побери, музыку я не мог. Всё равно, что вслепую собирать пазлы — ты как бы можешь на ощупь понять, подходит деталь на своё место или нет, но ты не видишь итогового результата. Ты не можешь насладиться тем, что собираешь, максимум, на что ты способен — гордиться тем, на что способны твои пальцы, и добавить где-то неприличную шутку про романтический успех.       Я постарался вникнуть в то, что же всё-таки играет Маша. Сравнить с тем, что знаю я, понять, что же она изменила. А тем временем уже шёл и первый проигрыш. Так… она же играет другую партию! Откуда… Ладно, неважно. Кажется, по заветам фингерстайла она соединяла прочие партии, дополняя мою. Мою…       Тот же перебор по струнам, что и раньше, те же удары, тот же ритм… Вот оно!..       Я услышал. Услышал нить. Услышал себя, услышал Машу. Я слышу игру!

…Далеко, там, где неба кончается кра-а-а-ай,

Ты найдёшь

Потерянный рай!

      Маша явно не ожидала, что я начну подпевать. Она, как ей полагается в случае удивления, немного потеряла в темпе, но тут же набрала обратно. Я услышал это. Я, твою мать, слышу настолько обычные вещи!       Дальше соло, но теперь, со слухом и нитью вдобавок, сыграть его не составило никакого труда — оно было как всегда безупречным, особенно с дополнениями от Маши, однако я стабильно играл свою партию и, осмелюсь сказать, задавал ритм для Маши, давая ей простор и почву для импровизации.

Подставлю ладони, их болью своей наполни,

Наполни печалью, страхом гулкой темноты!

И ты не узнаешь, как небо в огне сгорает

И жизнь разбивает все надежды и мечты!

      Я проникался всем тем, что мы поём. Что я пою. Я адресовал эти строчки ей, я… Я безмерно благодарен ей за всё, что случилось со мной благодаря ей. Незнакомой девушке из-за края мира, что появилась неожиданно, словно волны, бьющие по ногам в спокойном океане. Она, кажется, тоже хотела что-то донести до меня, но я, к сожалению, был уже не в силах это разобрать. Слишком привык концентрироваться на игре.

Засыпай, на руках у меня засыпай,

Засыпай под пенье дождя!

Далеко, там, где неба кончается край,

Ты найдёшь

Потерянный рай!

      А вот аутро мы играли одинаково, создавая прекрасное, глубокое звучание. Даже мне понравилось, как оно звучит, но, чего греха таить, я правда очень старался что-то вложить в свои движения. Это не была монотонная работа, это было искусство. Самовыражение, с позволения так сказать. Мы играли, играли и играли, в какой-то момент наша игра превратилась в, буду честен, неплохую импровизацию. Маша по большей части играла либо риффами, либо соло-партиями, а я либо мелодичными фингерстайл-кусками, либо боем, поддерживая ритм, соответственно. Но в итоге мы сделали красивое и весьма мощное завершение, заставив динамики звучать на весь лагерь, а публика вновь разразилась овациями. Прожекторы освещали нас, а из тьмы спереди исходили и в самом деле оглушительные аплодисменты. Не могу сказать, что я не был рад их слышать — но я явно был далеко не настолько воодушевлён, как Маша. Её глаза блестели фейерверками, а улыбка была настолько счастливой, что, мне кажется, та буквально создана для сцены. Она оглянулась на меня — а я лишь улыбался в ответ. Но нам не нужны были слова, чтобы я уловил её благодарность. Мгновение спустя — и вот уже Маша совсем рядом, её руки обхватывают моё лицо, а наши губы вновь воссоединились в поцелуе. Не знаю, сколько времени прошло, да и к чёрту — это дало мне столь необходимое чувство покоя, что плевать, как это выглядело или сколько длилось. Но всё же мы были на сцене и обоюдно решили, что стоит прекратить фарс и закончить наконец этот концерт. Мы встали, подошли к микрофону, и Маша сказала:       — Спасибо вам за ваши аплодисменты! Не сомневайтесь, для нас обоих это очень важно, и мы были рады поделиться с вами музыкой, которую считаем прекрасной!       В это время на сцену поднялась Ольга Дмитриевна, которая совершенно невзначай перехватила инициативу:       — …И, не сомневайтесь, мы тоже считаем её прекрасной. Не уверена даже, что стоит проводить опрос для проведения итогов конкурса… А вы что думаете, пионеры?       И все, практически как один, стали выкрикивать наши имена. Кто-то, конечно, кричал имена своих друзей или представителей своих отрядов. Но общая масса, по-видимому, и правда сочла наше выступление лучшим.       — Ну, голосами большинства объявляю победителями наш новый дуэт — Толю и Машу из старшего отряда! Поздравляю, ребята, —обратилась она к нам, — вы и правда сделали очень много и для нашей смены, и для всего лагеря в целом, но в большей степени, конечно — для себя и для других пионеров. Могу вас заверить — во всех следующих сменах я буду ставить вас в пример, да и не только я. Вы примеры для будущих поколений, активисты и мастера своего дела. Я и подумать не могла, что в вас раскроется такой талант!       Она слегка отстранилась от микрофона и сказала нам почти шёпотом:       — Останьтесь после, встретимся за сценой.       — Хорошо, — шепнули мы в ответ, не подавая виду.       Я уже приготовился к выговору. Пока вожатая продолжала свои пафосные речи перед пионерами, мы решили немного собрать инвентарь. Электрогитару сюда, как мы выяснили от Шурика, принесла Алиса. Вернула, если быть точнее. Мы подготовили всё, что принесли сюда, как нас всё-таки посетила Ольга Дмитриевна:       — Итак, господа, поздравляю с выступлением. Простите, но мне особо нечего предложить вам в качестве подарка — тем более завтра вы планируете сбежать отсюда, а значит, любые памятные подарки будут бессмысленными, а что-то дельное вряд ли успеет вам послужить за одну только ночь. Разве что расскажу план на завтра. Пусть это будет моим подарком — вам нет нужды идти на линейку, спите, сколько понадобится. Завтра завтрак сдвинется на час позже, через полтора часа после него я попрошу вас сдать ключи от музклуба — до того времени он ваш. Ещё через полчаса после сдачи ключей будем собираться у ворот, так как около того времени должен будет прибыть автобус, — она тяжело вздохнула и продолжила. — Каждый раз один и тот же, с теми же номерами, в то же время. А, и ещё… Я повстречала Семёна и Юлю, они приходили на концерт. Семён сказал, что они будут ждать вас в музклубе. Не знаю уж, что у них за новости для вас, моя задача — передать. Если что-то будет нужно — приходите. В последнюю ночь я обычно не сплю, в каждой смене найдётся какой-нибудь… Маленький пионер, который очень захочет потревожить мой сон. Вопросы есть?       — Никак нет, товарищ начальник! — с воодушевлением заявили мы. — Спасибо вам за эту смену!       Вожатая по-матерински нас обняла:       — И вам спасибо… вы хоть и доставили мне хлопот, но я правда была рада вам. А теперь бегите, вас наверняка ждут! Приятной ночи вам!       — И вам!       Мы улыбнулись и, закурив неподалёку, побрели к музклубу, обсуждая произошедшее:       — …Вот, а потом, как из ниоткуда, появилась нить — такая же, как когда я искал тебя в катакомбах. Она помогала мне чувствовать твою и свою игру и понимать, насколько мы хорошо звучим. А уже на «Потерянном рае» я вдруг услышал тебя, а потом и себя. И тогда уже стал подпевать. Сильно плохо получалось?       — Пока ты не почувствовал нить, на самом деле и правда… отвратительно. «Перемен» ты начал за здравие, бодро, отлично, а вот закончил за упокой. Такую бурду я от музыкантов ещё, честно говоря, не слышала. Ты вроде в большинстве случаев понимал, что нужно играть, но то не зажимал до конца, из-за чего струны дребезжали безбожно, то просто настолько не попадал в темп, что я при всём желании не могла бы подстроиться, настолько у тебя получалось хаотично и беспорядочно. Да и петь было невозможно. А вот «Hikaru Nara» ты и начал хорошо, хотя с твоих слов ещё не слышал, а с времени твоей нити ты вновь стал играть почти безупречно. Не знаю, где ты выучил такую аранжировку, но потом обязательно меня научишь — уж очень она мне понравилась! Да и петь было легко, хотя и на русский приходилось переводить почти на ходу — я-то в своё время учила на японском. А в «Потерянном рае»…       — Ты решила сымпровизировать?       — Вроде того. Почувствовала, что ты справляешься, и решила немного дополнить твою аранжировку. Оригинал-то я в нашем мире заслушивала до дыр, так что вспомнить и подобрать партии было несложно. Потом совместить, наложить — и всё. Нелегко, конечно, зато как получилось!       — Ну, из того, что я всё-таки услышал, у тебя правда прекрасно получилось!       — Спасибо, солнышко! Ты-то сам как?       Я тяжело вздохнул и затянулся:       — Честно говоря, с трудом. Я и правда не был готов к выступлению на сцене, да и эти ощущения… я забуду далеко не скоро. Но в целом, думаю, всё в порядке. Рад, что всё это закончилось, скажем так, но с какой-то стороны мне понравилось выступать — когда я начал слышать, конечно. Когда все в лагере хлопают тебе, и ты понимаешь — да, это мне, да, мои заслуги и старания оценили… Это приятно, спору нет.       За время болтовни мы дошли до музклуба, а на веранде нас ждала уже знакомая парочка:       — Вечер в хату, музыканты!       — И тебе не хворать! — встретил я Семёна рукопожатием. — Адреналин у меня нашёл?       — Ага, спасибо, выручил! У меня ещё есть с полчасика до кручений. Не пригласите?       Мы с Машей улыбнулись и, запустив Семёна с Юлей в клуб, быстро сварганили чай и достали остатки сладкого. Маша села на фоношную скамейку, я — рядом с ней, на матрас, Семён расположился за столом, а Юля, недолго думая, запрыгнула на крышку рояля. Диалог завёлся между мной и Семёном:       — Ну давай, рассказывай. Об чём пришли? Новости какие?       — Чего уж, в гости к другу нельзя, да перед концом смены вашей?       — Можно, можно. Как концерт?       — Вы очень классно играете, правда. Я восхитился. В моё нынешнее время эта музыка уже считается увлечением для дядек за 30, подростки такое не слушают, но она всё ещё умеет дёргать что-то в этих дядьках внутри.       — Ага!       — Я, конечно, раньше этого не слышала, но мне очень понравилось! — подключилась Юля. — Мне показалось то, что вы играете это вдвоём — это очень романтично! А ещё у вас прекрасные наряды! Где вы такие взяли?       — Да вот, в гримёрке, там столько всего интересного! — ответила Маша.       Семён почесал затылок и ухмыльнулся:       — Ох, ребята, как же ваш лист раскачивается…       Не обращая на него внимания, Юля с Машей направились в гримёрку — кажется, моя любовь решила приодеть эту неко или, по крайней мере, похвастаться своим гардеробом. Убедившись, что они нас не услышат, Семён пригнулся и спросил:       — Ты ей рассказал?       — О смерти?       — Ну да, не о вселенском же строении!       — Нет ещё. А, думаешь, надо?       — Не уверен. Просто мне нужно понимать, какие темы поднимать, а какие не стоит.       — А есть новости по поводу моего положения?       — В целом нет, но скорее всего Юля права. Ты, вероятно, ещё жив, хотя и, с твоих слов, умрёшь с минуты на минуту. Иначе бы лагерь тебя сюда затащить не смог.       — Охуенная новость, месье. Что прикажете делать?       — Да чёрт его знает. Клянусь тебе, я в первый раз здесь с подобным сталкиваюсь! Я даже и не знаю, что лично для тебя лучше — оставаться в лагере или возвращаться… Короче, подумай. У тебя до уезда, наверное, часов 14, может, 15, но это край. За это время тебе нужно что-то придумать. Можешь советоваться с Юлей или со мной, но поверь — знаем мы не больше твоего, да и узнать уже не успеем. И… чай у вас вкусный. Можно ещё чашечку?       — Можно, конечно. Сейчас…       Я оформил ему ещё чаю и подлил себе.       — Покурить хочешь? — любезно предложил я.       — А у тебя ещё сиги остались?       — Ага.       — Давай, базар. Твоя ругаться не будет?       — Она сама курящая. Перед музклубом можно.       — Пошли тогда.       Мы вышли и, расчехлив по сигарете, закурили.       На улице уже была глубокая ночь по меркам пионерии — по крайней мере солнце уже довольно давно скрылось. Ночи здесь приятные, как, пожалуй, в любой околосельской местности: тёмные деревья, затихшие птицы, чистейшее небо и звёзды — мириады звёзд. Я решил завязать разговор:       — Как думаешь, что за этим небом?       — В наших мирах — не знаю, и знать не могу.       — А здесь?       — А здесь… Ветви, наверное. И бескрайнее море, в которое каждый мир этого древа стремится всё сильнее с каждой секундой своего существования.       — …Небытие?       — …Можно и так назвать. Думаю, это самое подходящее описание из того, что можно придумать.       — И тебя это не беспокоит?       — Что? То, что каждый из этих миров рано или поздно умрёт? Такая уж у них судьба. Может, мне их и жалко. Но я не в силах что-то изменить, так что плевать.       — Резонно.       Мы докурили и вернулись, а нас уже ждали Юля с Машей:       — Ну и где были?       — Перекур, — пожав плечами, ответил я.       Маша искоса посмотрела на меня, мол, «чего не позвал?». Мы с Семёном присели на прежние места, и он опять начал беседу:       — Во-первых, музыканты, благодарю за гостеприимство. Во-вторых, у меня к вам тема на обсуждение. По поводу завтра, — мы насторожились и приготовились слушать. — Когда вы сядете в автобус, вам очень сильно захочется спать. Ваша задача — продержаться как можно дольше. Юль, не пояснишь?       — Да, конечно. Сама, конечно, не знаю, но скажу по опыту того, кто выбрался. Вы должны как бы почувствовать, что вы едете уже за пределами лагеря как системы. Если вы заснёте в ощущении, что едете куда-то после смены — вы вернётесь в такую же смену. В общем, ваша задача — заснуть как можно позже, если не хотите рассчитывать на интуицию.       — Я попрошу Юлю отправить меня к вам в автобус в этот момент — в момент, когда вы будете засыпать, если у вас получится поймать нужное время, точнее, не заснуть раньше положенного. Тогда мы все, вчетвером, в теории, должны будем покинуть эту систему. Вопросы?       — Да вроде нет, — ответил я в задумчивости.       — Хорошо, тогда… До встречи завтра! Я, может, заскочу к вам перед отъездом.       — Мы, — поправила его Юля.       — …Да, мы. Может, поболтаем или ещё чего. Адреналин я из какого-нибудь медпункта заберу. За ночь найду, в общем. А вы отдыхайте. Получайте удовольствие.       — Уже уходите? — расстроенно спросила Маша.       — Да, думаю, Сёму сейчас крутить начнёт с минуты на минуту. Спасибо за чаёк и за концерт! Было очень приятно и весело!       — Обращайтесь! — ответили мы с Машей.       Юля спрыгнула с рояля и, проведя по Семёну ладонью, щёлкнула пальцами. Семён, как и всегда, будто растворился в пространстве, оставив лишь поток свежести, а Юля повернулась к нам:       — Если что-то нужно, зовите, всегда ваша!       Она в своей манере подмигнула и, щёлкнув пальцами ещё раз, исчезла и сама. Я посмотрел на Машу. Она сидела с лицом, выражающим нечто между «что это сейчас вообще было?» и «ну, ладно, чего выёбываться».       — Ещё чайку?       — Да, пожалуй…       Я наполнил наши чашки вновь, после чего мы сели рядом на матрасе и стали наслаждаться этим последним лагерным вечером. Маша, видимо, от усталости, упала ко мне на колени, а я, без особых промедлений, стал поглаживать её по голове. Мы немного покурили под, после чего я поинтересовался:       — Кстати, а что всё-таки ты второе вырезала? Ну, когда мы с острова плыли.       — А, точно, я же так и не показала!       Она потянулась к корзинке за своим творением и вскоре достала его, показав мне.       — Вот!       Она протянула мне такую же небольшую дощечку, как та, что она подарила мне, а я достал свою, чтобы сравнить. Они были одинаковыми, но на новой была другая надпись — остаток от притяжательной частички «No», начало которой я угадал на своей, и ещё три иероглифа, переводящихся как «красная нить». А, ну и ещё… Моя почему-то была слегка обуглившаяся. Я бы списал это на дизайн, если бы не знал, что такого точно не было. А вот Маша, кажется, не заметила, потому и не задала никаких вопросов.       — Ты решила сделать отсылку на ту легенду? — с небольшим удивлением в голосе спросил я.       — Ага! Тем более она буквально про нас, ты же видел эту нить уже дважды, и дважды она нас связывала тем или иным образом!       — Тоже правда. Спасибо тебе, родная, — я протянул ей её дощечку, спрятав свою в карман, — мне очень приятно осознавать, что ты считаешь нас связанными и пытаешься уберечь такими вот талисманами.       — Я только рада, милый! И да, я правда считаю, что мы связаны навечно, поэтому и сделала такие дощечки. Вообще… В Японии они молитвенные, только я сделала их чуть меньше, для удобства, и более «мягкими» и «плавными».       Я подошёл и обнял её. Всё, что эта девушка для меня делает, и правда безумно ценно… А могу ли я дать ей что-то в ответ? Я же мёртв, блядь…       — Не хочешь покурить? — предложила Маша.       Недолго думая, я согласился. Мы вышли на веранду, и, уже в который раз за сегодня, я достал сигареты, зажёг обе и, прижав к себе Машу, развернулся в сторону леса, опершись на перила.       Наблюдать за тлеющей во тьме сигаретой — отдельный вид удовольствия. Ты видишь, как она разгорается и затухает, а потом вновь разгорается, постепенно прогорая, уменьшаясь с каждой секундой. С момента поджигания кончика её жизнь поставлена на счётчик — лишь для того, чтобы принести удовольствие кому-то другому… К чёрту.       — Маш…       — Да?       — Мне нужно тебе кое-что сказать. Можешь выслушать?       — Не думаю, что я сейчас в ресурсе после концерта и смогу помочь дельным советом, но выслушать могу, конечно. Тебя что-то тревожит? Я чувствую небольшое смятение в тебе…       — Да, ты как всегда проницательна… Как ты думаешь, каков шанс, что мы будем жить счастливо вместе после этого лагеря?       Маша задумалась и затянулась.       — Не знаю… Но, мне кажется, если мы выберемся отсюда и действительно окажемся из одного мира, то всё будет хорошо — мне кажется, если будет возможность, мы друг друга хоть с того света достанем, лишь бы быть рядом, а там уже и беспокоиться незачем. Разве не так?       — Так-то оно, пожалуй, так… А если тебе правда придётся вытаскивать меня с того света? Ты готова к этому?       Маша посмотрела на меня, пожалуй, самыми глубокими глазами, которые я только видел — её океаны на этот раз казались поистине бездонными и будто не просто заглядывали внутрь меня, но и тащили меня в свои недра. В них читалась смесь непонимания и тревоги:       — Не пугай меня, Толь. У тебя какая-то болезнь? Я думаю, походим по врачам и найдём решение, разве нет? Или она неизлечимая?       — Ну, есть одна неизлечимая болезнь, конечно… но я не совсем о ней… Давай так. Что бы ты со мной сделала прямо сейчас, если бы я решился на самоубийство, например?..       Я говорил это, не смотря на неё. Мне бы не хватило совести говорить это ей в глаза. Я курил, развернувшись к лесу и наблюдая за тлением сигареты и видя в ней чёткую метафору, но при том всё равно чувствовал тяжелейший из возможных взгляд на себе.       — Ну, во-первых, я бы дала тебе пощёчину, за то, какой ты мудак. И за то, что лишил меня любви всей моей жизни, за то, что лишил меня самого родного человека, за то, что лишил меня второй половины души, чуть ли не смысла жизни. Во-вторых… Второе зависит от контекста. Если бы ты решил самоубиться в случае, где смерть тебе грозит в любом случае — либо от чужих рук, либо от своих, я бы остановилась на одной пощёчине, потому что такое я могу понять. Если просто от скуки, то била бы, пока руки не заболят. Ну и плакала бы, конечно. В любом случае.       Я молча докурил, повесив между нами тишину. После чего выкинул окурок, предварительно затушив бычок о перила, и повернулся к Маше в самой открытой и беззащитной позе, какую только мог представить.       — Бей.       — …Что?       — Бей, говорю.       — Ты… хочешь умереть? Между нами что-то не так? Я тебя чем-то обидела? Прости, мы всё налад…       Я прервал её на полуслове. Я не мог смотреть, как эта невинная девушка передо мной извиняется.       — Я на грани смерти, Маш.       Её глаза сначала округлились, а по мере того, как я продолжал, стали наполняться слезами.       — Я мудак, Маш. Полный мудак. Я попал сюда не с автобуса. И не из машины. Я вколол себе такую херовину, после которой выжить почти невозможно. Противоядия как такового не существует, лучшее, что может предложить медицина — ИВЛ на протяжении минимум пары дней, а то и недели, если не нескольких, просто в надежде, что организм выведет яд сам. Но… по моим подсчётам, от вкалывания инъекции до смерти не более получаса, и это при хорошем раскладе, а в среднем не стоит рассчитывать более, чем на 20. Но… я отрубился, когда от этого времени прошло не меньше 5-10 минут. И скорую я не вызывал. И вызвать её никто не мог. Я думал раньше, с самого попадания сюда был уверен, что мёртв. Но Юля с Семёном заверили меня, что мертвецов здесь никогда не было и что вряд ли я буду первым. Но я… В любом случае на волоске. Так что… бей.       По её лицу ручьём текли слёзы, но она смотрела прямо мне в глаза. Не опустила взгляд, не закрыла лицо руками. Она пронизывала меня своим взглядом, утаскивая в пучину своих океанов. Трепещущим, скачущим голосом она пробормотала:       — Но зачем?.. Неужели в твоей жизни всё было настолько плохо?..       И я рассказал ей всё. Всё о своей жизни. О том, какое счастливое детство у меня было до школы. О том, как мама, до того момента любящая и, как мне казалось, лучшая, стала отправлять меня куда только можно и нельзя, стараясь сделать из меня вундеркинда, который и за себя постоять может, и в соревнованиях участвовать, но при том будет зарабатывать на жизнь мозгами, а не кулаками, и притом ещё будет не лишён творческой личины. О том, как я сам впоследствии стал забивать всё своё время любыми делами, лишь бы не быть наедине с собой и с мыслями, с саморазрушением. Об отце-кузнеце, о его фамильной кузне, о прекрасном времени с ним. О его смерти в «Адмирале» в Казани, в отпуске. О том, что я сам решил не поехать туда с ним, о том, что не провёл отпуск с ним в родном городе, потому что у меня было соревнование по шахматам. О вузе, о своей успеваемости. О смерти матери, которая не смогла пережить потерю отца. О том, что я жил очень рядом с ней, но, мудак, не догадался поговорить с ней на эту тему, не успокоил. О том, как купил эту самую квартиру неподалёку от родной на отцовские сбережения для меня. О том, как из-за конских банковских процентов мне пришлось подрабатывать курьером. О том, как я потом и сам сел на иглу. О курении, о спиртном, об их роли в моей жизни, о памятном медиаторе, о зажигалке, сделанной отцом. О безуспешном поиске работы после вуза. О лудомании. О заработке на бездарной музыке, о бездарных, рутинных буднях. И о смерти. О том, как я закупал ингредиенты. О том, как, оказывается, легко купить яд и наркотики по серым документам. Обо всём. Маша плакала. Она не переставала плакать. Она рыдала. Но продолжала поглощать меня своим взглядом. Всё её лицо было напрочь мокрым, как и некоторая часть платья, некогда столь красивого, а ныне хранящего столько боли, а её глаза были красные, как после плохого трипа.       А потом она дала мне пощёчину. И ещё одну. И ещё… не одну. Она била раз за разом, а лицо оставалось невозмутимо холодным. Её глаза выражали глубокую горечь, однако в лице читалась ненависть. Холодная, тихая. Хоть била она несильно, но накопительный эффект давал о себе знать — щёки стали гореть. Однако я не спорил и не сопротивлялся. Я понимал, что всё это — за дело. И что я и правда только что разрушил мечты своего самого дорогого человека. Мечты этой маленькой девушки с огромным сердцем. В какой-то момент её невозмутимость стала натянутой, и она стала бить с явной эмоциональностью, ненависть полностью сменилась горечью и отчаянием, а в конце концов она просто упала на колени и стала рыдать во всё горло. Я не знал, как мне её успокоить. Потому что понимал — будь я на её месте, я бы не слушал ничего. Поэтому я просто сел напротив и прижал к себе. Как можно крепче. Какого бы чёрта ни произошло завтра, сегодня я всё ещё рядом, я всё ещё «жив», и я всё ещё очень за неё беспокоюсь. Она плакала, уткнувшись в мою грудь, бессчётное количество времени — будто вечность. Каждый всхлип, каждый звук, каждая слезинка так больно била, что и сравнить не с чем. А когда она проплакалась и вроде успокоилась, подняла на меня взгляд и произнесла:       — Какой же ты мудак, родной…       — Прости…       Она отвесила мне ещё одну смачную пощёчину, после чего сама залезла ко мне в карман и, достав сигареты, вставила одну мне между губ, вторую себе и сказала:       — Подожги, будь так добр.       Я не спорил. Не возникал. Меня не смущал тон — он был оправдан. Я просто молча поджёг обе сигареты, и нас вновь окутал этот дым. Этот едкий запах табака.       — У тебя есть предложения, как с этим можно справиться? Или ты всё-таки хочешь умереть?       — Не хочу. Теперь — не хочу, и не готов. Противоядия, как я говорил, нет…       — Ты где живёшь?       Я назвал ей адрес.       — Ладно, хоть город у нас один… Улицу я примерно знаю, адрес… Потом напомнишь, когда вернёмся в клуб. Я запишу, чтобы лучше запомнить.       — А к чему тебе?       — Скорую вызову, конечно. Предупрежу, что тебе ИВЛ нужна. Срочно.       — Да, действительно. Спасибо. Надеюсь, успеет.       Маша выдохнула дым.       — И я надеюсь. А чем ты хоть обкололся?       — Сакситоксин, морфин и феназепам. Был бы телефон, дал бы загуглить, но…       — Я интересовалась подобным, так что понимаю. Механизмы действия всего из этого понимаю, у меня по биологии пятёрки были, да и знакомые с медфаков есть. И понимаю, как же сильно ты хотел умереть. Мудак.       — Знаю, милая. Знаю.       — Ну и комбинацию ты подобрал, конечно… Правда, хоть бы скорая успела…       — Можешь им сразу сказать, что дверь им выбивать придётся или с петель снимать. Советская, добротная.       — Мудак. Кто же мне добро на такое даст? Я же тебе не родственница даже.       — Скажи, что ты прописана, и по камере увидела меня. Пропишу, как только оклемаюсь и ручку взять смогу. Захочешь — распишемся тогда же.       — Договорились.       Мы докурили и вернулись в музклуб, к чаю, пускай уже и остывшему. Мы добавили горячего в чай и продолжили:       — Как тебе это в голову пришло, а? Неужели тебе настолько нечего было терять?       — Ну да. Когда я говорил, что ты моя причина жить — я говорил это буквально, хоть и не уточнял. Я жил небогато, я не имел постоянной работы, за карьеру в которой мог бы цепляться, я потерял своих самых близких родственников, причём обоих. И в обеих потерях я так или иначе виновен. Обе потери я мог предотвратить. У меня не было любви, да я и не хотел её искать — после того случая я был в ней разочарован. Мог бы цепляться за творчество, за музыку, которой зарабатывал, но это было не творчество. Я не выражал себя, не выражал эмоции. Я делал то, что понравится. То, на чём можно было бы заработать, и только поэтому у меня это выкупали. И только на это я и жил. Гордился ли я своей жизнью — да конечно, блядь, нет. Меня ничего не держало, я просто устал. Но резать вены не хотел. Я не хотел уйти так же, как мать. А поскольку в химии я разбирался, я решил любой ценой сделать надёжное и относительное безболезненное средство умереть. И я его сделал. И этим, по итогу, сделал только хуже.       Её голос опять начал подрагивать:       — А я? А что мне прикажешь делать? Да, в моей жизни всё, наверное, было лучше, чем у тебя. Я не сталкивалась с твоими проблемами. Но я тоже нашла в тебе свой смысл жизни. Я тоже хочу жить ради тебя, Толя! И после всех слов, после всех твоих обещаний… Ты приходишь и говоришь, что ты де-факто мёртв. И что, скорее всего, спасти тебя не получится. Что прикажешь делать мне? Нужно ли теперь мне выбираться вообще, если там не будет тебя? Этот мир фальшив до нитки, этот мир непривычен нам с тобой, но ведь тут есть ты. И ты тут будешь всегда, если мы не будем выбираться! И я тут буду всегда! Так какого чёрта нам нужно? Так ли принципиальна нам эта ложь?!       — Маш… Я тоже думал об этом, но… Я не хочу жить во лжи. Я понимаю, что… не мне решать за тебя, и не мне говорить за тебя. Но я не хочу жить во лжи до конца времён. До гниения этого Мирового Древа, чёрт его побрал бы. Пусть я и проживу всего 10 минут, зато эти 10 минут у меня будешь настоящая ты. И я буду настоящим. Я не буду скрываться, я не буду лгать. Что смерть там, что жизнь здесь — один путь к небытию, вопрос в длительности и принципах. И… я бы хотел попытаться. Да, шанс чертовски мал. Да, меня спасёт только чудо, только бог. Но… давай попытаемся? Я понимаю, как это выглядит для тебя, но…       Маша взяла меня за руку. Её рука была тёплая и влажная от слёз. И уже не выражала былую уверенность. Я поднял взгляд и вновь увидел её глаза — всё ещё тёмные и глубокие, насквозь мокрые. Но на этот раз с небольшой искоркой внутри, почти неуловимой.       — …Хорошо. Давай попробуем. Я… чёрт побери, я правда не знаю, правильное ли это решение. Но давай постараемся. Разве что… пообещай, что не забудешь меня. Пообещай, что… твои сладкие речи не были ложью и фальшью.       — Обещаю. Всё, что я говорил тебе по поводу себя, своих чувств, своих планов на совместную жизнь — чистейшая правда. Я бы не стал тебе лгать, родная.       — Я… верю тебе, милый. Я хочу верить тебе.       — Спасибо… Для меня очень много значит твоё доверие. И я правда очень тебя люблю. И сейчас ты и правда моя причина жить. Что бы ни произошло после, что бы ни случилось и как бы всё ни закончилось, я хочу сказать тебе спасибо. Спасибо за эту прекрасную неделю. Спасибо за то, что нашла меня. Спасибо тебе за это прекрасное лето.       — И тебе, Толь. Хоть ты мудак и остаёшься им — я очень сильно тебя люблю. Я очень рада, что ты появился в моей жизни. И мне очень важно всё, что ты говорил и сделал. Спасибо и тебе… за это прекрасное лето.       Жестом мы показали друг другу на дверь, и поняли — нам нужно ещё по сигарете. Чтобы переварить всё это.       Хлоп, фить, пуц-пуц, цок, щёлк-щёлк — и вот наши сигареты уже вновь горят. Уже другие, совершенно другие сигареты, со своим жизненным путём. Но и они идут в топку, и они прогорают — лишь ради нашего удовольствия. Мимолётного, секундного. Но такого необходимого.       — Подержи на секунду…       Я отдал ей сигарету и сходил за гитарой. Мы расположились на лавочке перед клубом, и, продолжая курить, я решил сыграть песню, которая крутилась у меня в мыслях.

Просто нечего нам больше терять,

Всё нам вспомнится на страшном суде.

Эта ночь легла как тот перевал,

За которым исполненье надежд.

Видно, прожитое прожито зря-не зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Слышишь, падают дожди октября?

Видишь, старый дом стоит средь лесов?

      Маша сразу подтянулась, и мы стали петь вдвоём, мерно покачиваясь. Думаю, за этот лагерь я и петь научусь, у неё-то…

Мы затопим в доме печь, в доме печь,

Мы гитару позовём со стены.

Просто нечего нам больше беречь,

Ведь за нами все мосты сожжены.

Все мосты, все перекрёстки дорог,

Все прошёптанные тайны в ночи.

Каждый сделал всё что мог, всё что мог…

Но об этом помолчим, помолчим.

И луна взойдёт оплывшей свечой,

Ставни скрипнут на ветру, на ветру.

Ах, как я тебя люблю горячо!

Годы это не сотрут, не сотрут!

      Мы пели довольно тихо и размеренно, с душой. Но в то же время мы кричали. Так, что хотелось разорвать горло. Никогда, никогда петь не было настолько тяжело.

Мы оставшихся друзей соберём,

Мы набьём картошкой старый рюкзак.

Люди спросят: «Что за шум? Что за гам?».

Мы ответим: «Просто так, просто так».

Просто так идут дожди по земле,

Просто так срывает с веток листву,

Просто так в ночной таинственной мгле

Ты не раз увидишь в небе звезду!

Просто небо, ведь оно не для нас,

Просто счастье, ведь оно впереди,

Просто маятник пробил этот час,

И мы все сегодня здесь собрались.

      Эта музыка, этот текст всегда берёт за глотку. Ты негромок, когда поешь, но ни одна другая музыка не рвёт твоё горло так же сильно. Ни одна не вырывает душу с корнем.

Просто нечего нам больше терять,

Всё нам вспомнится на страшном суде.

Эта ночь легла как тот перевал,

За которым исполненье надежд.

Просто прожитое прожито зря-не зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Слышишь, падают дожди с октября?

Видишь, старый дом стоит средь лесов?

      Когда мы допели, а гитара стихла, я наконец выкинул бычок, скуренный уже до фильтра. Маша немного загрустила, но попросила гитару, тоже что-то сыграть. Я не спорил. Но она решила сыграть не просто произведение, а легенду. Но, вопреки всему, вступила она с четырёх «до» в самую середину:

Соседи приходят, им слышится стук копыт,

Мешает уснуть, тревожит их сон.

Те, кому нечего ждать — отправляются в путь.

Те, кто спасён.

Те, кто спасён…

      Не узнать эти строчки, не узнать эти звуки было бы непростительно. Как всегда, партия у неё была необычная — некоторое совмещение боя и соло-партии. При всех шутках, но звучит это классно. И в условиях одной гитары наравне с оригиналом. Она выжимала из инструмента всё. Хотела ли она что-то сказать мне?..

А тем, кто ложится спать, спокойного сна.

Спокойная ночь.

Тем, кто ложится спать, спокойного сна,

Спокойная ночь.

      О боже, это соло… Она играла его боем, на первых ладах, но звучало так разнообразно и в то же время неотличимо от оригинала, что меня охватило мыслями. Эта песня… Своей концовкой всегда загоняет в них. Кто ты? Зачем живёшь, куда путь держишь в этом беспроглядном лесу жизни? Что самое отвратительное, на эти вопросы никогда не бывает ответа. Его не существует — как, возможно, и тебя, и меня, и всей этой чёртовой жизни. Возможно, это лишь фантазия нашего больного мозга. А возможно, и мозга-то нет и никогда не существовало — и так эта сущность лишь объясняет себя и свои действия. Кто знает… Но ведь, пускай даже жизнь — иллюзия, пускай мы все мертвы — чёрт побери, какой же она бывает приятной. Так ли важно, ложь или истина, так ли важны эти устоявшиеся моральные нормы? В них ли дело? Чёрт знает. Но играла Маша чертовски красиво. Я не знаю, как объяснить это чувство, но, слыша её, видя её, наблюдая за её роскошными волосами, стелящимися по всей лавочке, я ощущал смесь бесконечного уважения, умиления, желания отблагодарить, порадовать и защитить — возможно, это наши предки и прозвали любовью. Я приобнял её — не сильно, так, чтобы не помешать игре, но все же слегка придвинулся. Когда она плавно, безумно красиво и ровно закончила игру, я захотел прижать её к себе посильнее — но, из-за специфики позы, моя рука прижала её за грудь. Я практически моментально одёрнул руку, когда понял, что произошло. Маша же перехватила её своей.       — Прости, я случайно, я не хотел, честно…       Маша подняла на меня взгляд, вновь пронзая до глубины души.       — Не хотел?       Чёрт бы меня побрал, но я ляпнул, совершенно не подумав ни о последствиях, ни о том, как это звучало:       — Не то чтобы не хочу, грудь у тебя выглядит прекрасно, но я не хотел предложить, воспользоваться телом или доставить тебе дискомфорт…       Она немного задумалась, однако продолжала смотреть прямо мне в глаза. Этот взгляд одновременно был и мягким, и всепоглощающим, глубоким до безумия.       — Пойдём в клуб. Я бы не хотела возвращаться в домик на ночь, так что, если ты не против — давай останемся тут.       — Хорошо, поддерживаю. Пойдём.       Я не очень понял, как расценить её ответ, да и плевать. Мы вернулись в клуб, водрузили инструмент на место и заварили кофе — с сахаром.       — У пода, когда куришь после кофе, необычный вкус, не находишь? — попыталась завести разговор Маша.       — И всегда одинаковый.       — Что ты имеешь в виду?       — Независимо от жидкости, мощности, испарителя… Да независимо от самого пода. Вкус пода с кофе всегда одинаковый.       — Тоже твой жизненный опыт?       — Да, приходилось. Рано или поздно запомнил. Причём с сигаретами так не работает — их вкус зависит и от кофе, и от его составляющих, и от самих сигарет. Под же — нет. Всегда одно и то же.       — Интересно… Понаблюдаю за этим, когда выберемся. Честно говоря, на слово так даже и не верится.       — Понимаю, и на твоём месте я бы тоже не поверил. Понаблюдаешь, потом расскажешь — может, у тебя это будет ощущаться по-другому. Договорились?       Маша как-то повеселела — стала больше похожа на обычную себя. Конечно, у меня осталось ощущение, что я что-то в ней всё-таки сломал. Но это уже оставалось только лишь ощущением — внешне она этого более никак не показывала.       — Договорились! Как проверю — сразу к тебе!       Я опять приобнял её, и опять ошибка того же рода — желая обнять её второй рукой, случайно попал на грудь вместо бока. Конечно же, я одёрнул её, но Маша вернула её на место — не успел я одуматься, как мои губы уже оказались заняты.       Я не сопротивлялся. Раз уж она сама хочет, я не буду спорить. Но ощущения, откровенно говоря, необычные, хотя не могу сказать, что мне не нравится. Наоборот, сейчас мне было очень комфортно. Когда наши губы всё же разъединились, я посмотрел на неё с вопросом — но её глаза искрились. Они практически говорили за неё, но я всё-таки решил уточнить:       — Ты не против?       — Не-а! Чёрт знает, будет ли ещё одна возможность, но я слишком люблю тебя, чтобы лишать себя этого на всю жизнь. Ты для меня самый родной человечек, и я никогда не смогла бы найти никого даже приблизительно похожего.       — И я тоже. Ты тоже для меня самая родная, Машенька. И я тоже очень сильно тебя люблю!       — Я знаю! И знаю, что я не ошиблась, выбрав тебя!       — Но, если будет больно или неприятно, говори, хорошо? Для меня это первый раз, и я не хочу, чтобы из-за своей неопытности я доставил тебе дискомфорт…       — Скажу, конечно! Для меня это тоже первый раз, и я тоже немного переживаю за всё, но давай просто будем аккуратны, хорошо?       — Конечно! Я буду нежен, обещаю!       — Спасибо, хороший мой! И… выключи свет, пожалуйста…       Я поспешно затемнил помещение, и пристроился обратно к любимой на матрасы, пристроив руку в самые-самые не пионерские места. Спустя какое-то время мы отказались от сковывающих роскошных одеяний в виде платья и костюма. Оторвавшись от того, чем обычно занимаются младенцы, я задал один очень важный вопрос:       — Как ты себя чувствуешь?       Маша, слегка на выдохе и с явным удовольствием произнесла:       — Мне очень хорошо, Толенька, и очень комфортно. Как ни странно, но всё это оказалось… Приятнее, чем я ожидала. Так что ты умница!       И потрепала меня по голове. Я улыбнулся и продолжил, а она стала поглаживать мою спину.       В итоге всё закончилось тем, чем и должно было. Рад ли я? Безусловно. Тяжело ли на душе? Немного, но в самой глубине. На поверхности — безумная лёгкость и комфорт.

…

      Мы лежали в обнимку, негласно объявив небольшую передышку. Часы показали, что время неумолимо бежало к двум утра.       — Не хочешь покурить?       Моя пассия рассмеялась:       — Что, прямо так?       — Ну, можно вот так…       Я одел трусы и, оглядевшись, подал ей какую-то простынку с матрасов — чёрт знает, зачем она тут, но и пёс с ним. Она поняла намёк и слегка прикрыла самые сокровенные зоны, после чего мы вышли на веранду, заодно прихватив две сигареты.       Очевидно, сейчас по всему лагерю не было ни души, а уж тем более около нашего музклуба, так что стесняться особо было некого. Я достал одну сигарету из-за уха и протянул Маше, вторую же вставил себе в губы и, как и всегда, зажёг обе сразу, после чего приобнял партнёршу за её прекрасную талию и выпустил дым в сторону леса. Вот она, спокойная ночь…       — Как ощущения?       — Немного побаливает, но я рада. Мне безумно комфортно от того, что это было с тобой, а не с кем-то другим, а ещё от того, что я не упустила эту возможность, учитывая твои обстоятельства, — она выпустила дым, — …Мудак.       — Но любишь же?       — Люблю, конечно, и очень сильно! Но не думай, что от этого ты перестал быть мудаком!       Мы выпустили ещё несколько клубов дыма, скурив уже по половине сигареты.       — А ты как?       — Хорошо, конечно! Это… правда необычные ощущения, но мне понравилось каждое из тех, что мне достались за это время. И, конечно, я тоже рад, что не упустил эту возможность, учитывая, какой я мудак.       — Вот и хорошо, что ты это понимаешь!       Мы докурили, выкинули окурки за пределы территории музклуба и обнялись. Сильно-сильно. Так, что я мог чувствовать её сердцебиение сквозь эту тонкую белоснежную простынку, которую я ей дал. Кажется, это и правда была самая обычная простыня, но… Разве она всегда там была?.. Ай, не важно. Маша же, в свою очередь, аккуратным движением переместила одну из моих рук на грудь. Я с удивлёнными, но в то же время смирившимися глазами посмотрел на неё:       — Ещё раунд?       — А сам как будто не хочешь? — взглянула она на меня игривыми глазами. — Сам-то, вон, напрашиваешься…       — И то верно…       Мы вернулись в музклуб в поцелуе, еле закрыв дверь, после чего вновь упали на матрасы. Маша села на меня верхом и, облокотившись на мою грудь, произнесла:       — Последняя ли эта ночь вместе — не знаю, но коли может быть — я отдам тебе всю свою любовь, какую только смогу!       Я улыбнулся и, приподнявшись, поцеловал её. Наши языки вновь переплелись, и это уже был полноценный танец — вальс, не иначе.       Сохраню честь дамы и не буду описывать всё, что произошло в ту ночь в музклубе. Скажем так — остаться вне основных домиков было правильным решением, а Маша не соврала о своих намерениях.

…

      Через пару раундов мы всё-таки решили поспать. Но, в отличие от Маши, я уснуть не смог. Слишком меня всё это тяготило и облегчало одновременно. А потому я решил сходить на перекур. Напялил трусы, аккуратно вывернувшись из Машиных объятий, взял сигарету и направился на лавочку.       Я снял зажигалку с цепочки, чтобы стать более раскованным, а после уже привычным движением я щёлкнул колесом, поджёг фитиль и распалил сигарету, но вот закрывать крышку я не спешил. Ночь была безумно спокойной и тихой. Пламя, отдающее запахом бензина, практически не колыхалось. Было ровным и высоким. Я выпустил первый дым, но даже это не колыхнуло пламени.       А дальше… Я просто наблюдал за огнём. Наблюдал, как эти бесконечные языки сменяют друг друга, не нарушая единого потока, как эта до ужаса разрушающая стихия казалась настолько покорной и слабой в оковах зажигалки, но даже так — от неё веяло её могуществом. Стоит задуматься — а ведь от того, чтобы спалить весь лагерь, всех местных жителей и всю местную бесовщину, меня отделяет лишь пара неловких движений с этой зажигалкой в руках. А добавь в руки канистру бензина — и гореть будет всё, живое и мёртвое. Но нет. Пламя лишь горит и разгорается в рамках зажигалки, существуя по своей сути лишь для разжигания сигарет, бессчётного их количества. Интересно, можно ли назвать это изменой? Или измену к аналогиям жизней и смертей приплетать неграмотно? А ложью?..       Я закрыл зажигалку. Вновь открыл её, вновь зажёг пламя, потом опять закрыл с характерным щелчком, а затем повторил этот цикл ещё несколько раз. Забавно… Когда щелкать колесом о кремень, появляются яркие, но довольно маленькие и короткие искры, после чего на мгновение всё вокруг замирает. Будто бесполезно, будто не сработало. И вот, через долю секунды — фитиль горит, и всё-таки он оценил старания кремня, пусть и мимолётные, но не такие уж, как оказалось, беззвучные. Я затянулся и продолжил щёлкать.       Что это всё-таки было? Не знаю. Кто она? Не знаю. Кто такой Семён, кто такая Юля? Не знаю. Ничего я не знаю. И не знаю, верно ли поступил пару часов назад. Но, думаю, меня это не особо колышет. Стоило ли рассказывать Маше обо… всём том? Не знаю. Но точно знаю, что я не простил бы себе, если умолчал. Если я ей так много обещал, а в итоге просто молча ушёл бы ещё до того, как она меня увидела. Сильно ли что-то меняется от того, что я рассказал ей обо всём? Наверное, нет. Но хотя бы на душе легче. Мудак ли я?       Да. Однозначно и безоговорочно. Маша в очередной раз была права.       Я в последний раз щёлкнул зажигалкой, вернул её на шею и, выкинув бычок, вернулся в клуб. Снял трусы, чтобы не вызвать у Маши диссонанса с утра, лёг к ней и, приобняв, попытался заснуть.       — Курил?       Она немного меня испугала, но я максимум слегка вздрогнул.       — …Да. Не спалось так быстро, как тебе, да и мысли… Прости, не должен был оставлять тебя одну.       — Ничего, я не сержусь! Я и не особо спала, лишь посапывала. Да и наблюдать за тобой из окна было и правда захватывающе. Во тьме ночи ты выглядел… Задумчиво, наверное?.. Мне показалось, что в этот момент ты чем-то был похож на Семёна. Будто за душой у тебя какая-то тяжесть, но, чтобы облегчить ношу, тебе достаточно покурить и посмотреть на пламя зажигалки.       — Да, прости. Немного накатили размышления. О жизни, вселенной и вообще…       Маша повернулась, легла головой на мою грудь и стала смотреть мне прямо в глаза — но без угрозы, а, скорее, с интересом и умилением, как котёнок.       — Всё думаешь о том, правильно ли мы поступаем?       — Вроде того. Прошло же меньше недели, но мы уже перешли от простых неловких встреч до объятий, поцелуев, а теперь и…       — Если смотреть на это вне контекста, то это, конечно, морально неправильно. Но попробуй, — она сделала «проворачивающий» жест рукой, как бы «вкручивая лампочку», — посмотреть на это с другого угла. Я тут прошла ненамного меньше Семёна в количестве смен, и за всё это время общения с реальными людьми было не так много. Я соскучилась по общению. По близости, в конце концов. Я сама по себе довольно тактильная, но только с близкими людьми. Родителями и… тобой. И всего этого я была лишена. Есть ты, который… обкололся от тяжестей жизни. Сам понимаешь, насколько тебе самому было трудно, и сам должен понимать, насколько тебе самому не хватало близости. Как минимум душевной, банальных друзей, возможности выговориться. А ещё добавь в уравнение связь между нами, которую мы оба почувствовали практически сразу. Так что, как по мне, неудивительно, что мы сблизились так быстро. Нормально ли это — вопрос, конечно, другой. Но тут всё зависит от понятий нормы. А если мы вспомним, где мы вообще находимся прямо сейчас… Думаю, само упоминание норм не имеет смысла… Давай так. Ты любишь меня?       Я слегка удивился от неожиданности вопроса, но после недолгих раздумий ответил:       — Да, думаю, безумно.       — Тебе сейчас комфортно?       Я задумался сильнее, но всё же ответ не был секретом:       — Да, конечно.       Маша улыбнулась и вжалась в меня чуть сильнее, ткнув мне в нос указательным пальцем:       — И я тоже тебя люблю, и мне тоже с тобой комфортно. Тогда стоит ли переживать и что-то менять? Может, всё было как-то не так. Но мы же пришли к тому моменту, где находимся сейчас. И он нравится нам обоим. Так что не вижу смысла сожалеть ни о прошлом, ни о настоящем.       — А о будущем?       Маша задумалась:       — А о будущем… мне самой пока страшно думать. Я же тоже человек, Толь, и не могу знать всё. Мне до сих пор тяжело на душе от того, что ты сделал. И на всю жизнь для меня ты останешься мудаком за свой поступок, как бы всё ни вывернулось в итоге. Но после всего, что было… Мне и правда легче. Да, при всех «но»… Я всё ещё безумно люблю тебя. И я безумно хочу, чтобы ты был рядом в будущем. И я… клянусь, я постараюсь сделать всё за те 20-30 минут, которые у меня будут, чтобы вытащить тебя с того света. Я сделаю всё, что от меня будет зависеть, чтобы ты был жив. Потому что у нас уже слишком много планов на будущее, у нас слишком крепкая связь, чтобы я могла просто так тебя отпустить.       — Спасибо тебе, родная моя… Для меня это правда очень дорого…       — Да не за что, милый! Считай, я отплачиваю тебе за всё то удовольствие, комфорт и добро, что ты доставил мне за эту неделю!       Я просто молча приобнял её, а она вновь направила мою руку туда, куда пионерам заходить нельзя. Без слов мы поняли друг друга, и ещё через несколько долгих и душевных раундов мы всё-таки решили поспать хоть пару-тройку часиков до завтрака. Заснули мы в обнимку, практически в поцелуе, мои руки обнимали её за грудь и волосы, а её меня — за шею и спину. Но всё это никогда не сравнится с той близостью душ, которой мы достигли.