Fraus ECF, или Miu-Mio

      Снов в эту ночь у меня не было, но и без них она была фееричной. Утром мы проснулись не от будильника, а от горна. На завтрак.       Я повернул голову направо и увидел умилительное, пробуждающееся лицо Маши, которой явно совершенно не хотелось вставать. Мне кажется, если бы она могла — она бы сделала эту ночь вечной.       — …Уже вставать, что ли?..       Я потрепал её по волосам:       — Вообще пора бы, но, если так уж хочется — могу попросить тебе завтрак сюда. Принесу.       — Не-а, не надо… Если уж и не идти, то вдвоём, а одной тут валяться… Не хочу.       Мы с трудом приподнялись и, найдя трусы, одели их. Минимально, но уже прикрылись, и на том спасибо. Только вот… По-моему, у Маши чего-то не хватает…       — А, точно. Подожди секунду.       Я сходил в гримёрку и принёс оттуда остальную нашу одежду, которую мы туда заботливо сложили вчера. А заодно и Машин лифчик. Она же немного подрумянилась и прикрывала грудь руками, пока я ходил туда-сюда.       — Даже после всего стесняешься?       Она покраснела чуть сильнее:       — Честно говоря, не уверена, что это стеснение, просто… Спасибо, что принёс!       Я улыбнулся, протянул ей её одежду, а сам стал одеваться в свою. После недолгих совместных попыток застегнуть лифчик я помог Маше немного привести волосы в порядок, благо она подсказала, где в гримёрке можно найти расчёску. Она же в ответ причесала меня и заплела новый колосок. Когда мы посчитали, что готовы, мы пошли на завтрак.       В столовой, как всегда спустя такое время после горна, было битком. Но всё же нам удалось найти свободный столик, и даже с двумя местами. Взяв свои порции, мы составили компанию рыжему дуэту.       — Здорово, музыканты! — бодро поприветствовала нас Ульянка.       — И вам не хворать! — так же бодро постарался ответить я, присаживаясь. — Как вам выступление?       — Классно играли, — неожиданно ободрительно заявила Алиса. — Нет, правда! Не слышала этих песен раньше, но последняя была чем-то похожа на наш рок. Откуда вы её узнали, и почему я до сих пор была не в курсе?       Маша ехидно улыбнулась ей и с явной издёвкой в голосе ответила:       — А потому что если музыку любишь, нужно было в клуб вступать, тогда бы, может, и рассказали!       — Да вы бы её не взяли уже! — так же ехидно заметила Ульяна.       Я посмотрел на Машу, а она — на меня:       — И то верно! — отметила Маша и подмигнула мне.       Алиса лишь посмотрела на меня искоса:       — Испортил ты Машульку, хвостатый. Раньше всегда меня к себе тащила, а теперь уже, видите ли, не пустила бы!       — Вот именно! — поддержала её Ульяна. — Вы бы хоть свою романтику скрывали получше, и так понятно, что Машулька у нас единственного парня утащила, так тут ещё и открыто признаётесь, что музклуб теперь у вас, понимаете ли, место для…       Маша, сидящая рядом с ней, с показательным раздражением потянула её за ухо, отчего та оборвалась на полуслове и, немного покричав, умолкла. Алиса прокомментировала:       — Влюблённая женщина — безумная женщина…       Маша зыркнула и на неё:       — За женщину сейчас тоже получишь!       — Да поняла я, поняла! Девушка!       — Так-то лучше!       Кажется, «безумная» её не смутила… Ну да ладно. Посмотрев на эту сценку, я лишь усмехнулся и продолжил есть. Как же я постарел для таких разговорчиков… Или просто отвык за отсутствием в своей жизни такого?..       Наши тарелки, к счастью или сожалению, очень быстро опустели, а потому мы попрощались с рыжими и направились в музклуб. Времени у нас не так уж много, но нам надо успеть привести его в порядок.       По дороге мы, естественно, покурили. Куда без этого уже… Пепел, дым, затушенные бычки… В который раз это повторилось за эту неделю?.. Чёрт знает. Но мы оба получили удовольствие, как и от поцелуя на крыльце музклуба после.       — Ой…       — Что такое? — заинтересованно спросил я.       — Я тут это… — она покраснела, — пометила тебя, в общем. Сядь на матрасы и подожди чуть-чуть!       Я последовал её совету, а она пошла в гримёрку и вернулась с йодом. Я не очень понял, что произошло, пока она не указала мне прямым текстом и не ткнула меня лицом в косметическое зеркало — засосы на шее после бурной ночи, вот что её смутило. Может, именно они были причиной разговоров Алисы и Ульяны… Чёрт знает.       — Не дёргайся, я тут рисую!       Спустя небольшое время на моей шее и ключицах появились небольшие йодные сердечки — те самые…       — Ну вот! Обещала же, что нарисую, извини за задержку!       — Спасибо, солнце моё!       Я обнял её покрепче. Так приятно, когда кто-то помнит даже о таких мелочах… Мне очень с ней повезло.       — Какие у нас планы? — спросил я.       Маша задумалась.       — Вообще, прибраться бы надо… Но у нас кекс остался, не хотелось бы выбрасывать, а ещё я бы от кофейка не отказалась!       — Понял, уже делаю!       Пока я копошился с чайником, чашками, тарелкой, ножиком и остатками наших сладких запасов, Маша пристроилась у рояля и, приподняв крышку, произнесла:       — Если ты не против, я хочу сыграть тебе кое-что, пока у нас есть время…       — Да, конечно, — сказал я, ожидая чего-то вроде лёгкого джаза для работы.       Мои ожидания, как всегда, оказались ошибочны. Она сыграла ту самую песню, из того самого аниме. Чёрт её побери, как же она точна…       Её руки не прыгали. Не скакали. Они скользили, плыли по клавишам, создавая мелодичное, плавное звучание. Иногда она била по ним, как будто пытаясь выговориться, как будто пытаясь выразить накопившееся отчаяние, давая волю небытию глубоко внутри себя, но потом снова возвращалась к плавности. Эти порывы… Были словно мимолётные нервные срывы, но которые настолько идеально подходили к музыке, что, не вслушиваясь и не следя за происходящим, невозможно было сказать, были ли то её эмоции или часть произведения.       Она не пела. Она молча играла, играла, делясь со мной не то нежностью, не то грустью, в некоторые моменты она буквально кричала, но её рот не издал ни звука. Пожалуй, это её выступление было самым эмоциональным, что мне довелось видеть. В её игре была вся жизнь: взлёты и падения, мгновенные передышки, в которые рояль играл сам по себе, но она быстро бралась за него вновь, в некоторые моменты казалось, что клавиши она готова разорвать, в другие — что эти клавиши были самым нежным и близким, что у неё вообще только есть на всём белом свете. В какой-то момент, в особенно «тяжёлый» момент игры я заметил, что с неё слетают блестящие, серебряные капли — она плакала. Беззвучно, молча. Но никогда она не плакала столь громко, никогда она не рыдала так, во весь голос. В некоторые моменты мне казалось, что её «голос» подрагивает от всего этого, мне казалось, что она вот-вот остановится, прекратит игру и просто разревётся. Но нет — она играла и играла, сменяя одну ступень жизни за другой, сменяя срывы покоем, сменяя настроение настроением. Но всё это время она плакала, всё это время вокруг неё летали маленькие жемчужинки, а все клавиши, как и юбка, глаза, лицо становились безудержно влажными, а затем и насквозь промокшими.       В какой-то момент, ближе к концу произведения, рояль стих, а она стала играть лишь на верхних октавах. Я, пожалуй, никогда не видел её движения настолько гармоничными и плавными. Всё говорило об одном: она на пике. Затишье перед бурей — она бы не смогла столь быстро замолчать после всех своих криков, значит, скоро это вырвется наружу. Я же решил не бросать её — стал подпевать в тот момент, когда она в этом нуждалась.

Да, это ты,

Это только лишь ты

Снова заставишь понять:

Даже во мраке ночи мечты

Звёздами станут сиять!

Станет улыбкой снова печаль,

Только её ты не прячь!

Звёздам над нами света не жаль

Для наших побед и удач!

      Её руки уже было стали затихать, но снова набрали былые обороты. Она вышла к послесловию, к «эпилогу» этой жизни, этой жизни в пяти минутах. Я не спорил, покорно следовал за её руками: эпилоги всегда договаривают то, чего недоставало, и ставят все необходимые точки над необходимыми «и».

Все вопросы и ответы —

Лишь суета. Время — вода.

Знаешь,

Пусть судьба даёт советы,

Выбран и путь навсегда…

Все безумные страданья

В пламени лжи

Ты удержи

Крепко, но

Надежды и желанья

Исполнить сейчас поспеши!

      Само произведение должно было быть лёгким и романтичным, но… Порою своими ударами Маша заставляла сердце в груди сжиматься, будто каждое движение её пальцев, таких плавных и нежных, звучало как приговор Небесного Суда. Слушая её, вслушиваясь в её игру, невозможно было не содрогаться, не бояться её рук, которые, казалось, были настолько близкими, но в то же время столь далёкими и возвышенными, будто это была совершенно не игра девочки в пионерлагере. Не знаю, что у неё было на уме… И не уверен, что готов знать.       Её пальцы медленно остановились, но от клавиш «отлипли» с видимым недовольством. Когда она повернулась ко мне после нескольких секунд неподвижности, я увидел, что она до сих пор плачет. Она не выглядела растерянно, она не выглядела расстроенно. На её лице была улыбка, но словно вымученная — казалось, будто за эти пять минут она пережила столько мыслей и эмоций, сколько через неё не прошло за всю остальную неделю вместе взятую. Её глаза были мокрыми, красными и искрящимися не то от радости, не то от облегчения.       — Прости… Я хотела выговориться, хотела…       Я подошёл и обнял её, прижав её голову к груди так, чтобы она прекратила бессмысленные словесные срывы.       — Всё будет хорошо, Маш. Я рядом, я очень ценю тебя и твои эмоции. Спасибо, что решилась поделиться тем, что у тебя на душе. Мне это важно, и я очень благодарен тебе за твою открытость.       — Тебе спасибо, что поддерживаешь меня, — сказала она, вжимаясь в меня сильнее обеими руками. — На самом деле, эта песня для меня даже ценнее и важнее, чем «Потерянный рай». Та тоже хороша, и тоже цепляет, но по сравнению с «Hikaru Nara»… Нет, не дотягивает. Если «Потерянный рай» — какой-то далёкий идеал, которого нужно достичь, то вот эта песня — горькая, но красивая правда. Моя откровенная истина. Слишком настоящая, чтобы я могла сместить его с первого места.       — Да, согласен… Но «Потерянный рай», думаю, всё равно занимает для меня уверенное второе место.       — Как и для меня!       Маша улыбнулась сквозь уже высыхающие слёзы и попыталась сдвинуть мою руку в район своей груди, но я, воспротивившись желанию, вернул её на место:       — Мы не успеем, Маш. Не глупи, пожалуйста.       — Ну, тогда мы точно успеем…       Она взяла меня за галстук и, притянув к себе, поцеловала. Очень нежно, с практически дрожащим языком, но ей нужна была эта поддержка, и я не стал лишать её удовольствия.       — Ну так что, по кофейку? — спросила она, слегка отстранившись.       — Да, пожалуй!       И мы полакомились сладким кофейком со сладким кексом. Неудивительно, что он улетал, даже вместе с остатками старого, которые я сложил к нему в кучу. На удивление, но он был до сих пор свежим и мягким, несмотря на всё время, которое он пролежал тут. Чудо, но… нас всё устраивало.       Спустя небольшое время к нам постучали. Я был удивлён гостям, в нашем-то местечке, но, недолго раздумывая, крикнул:       — Открыто!       На пороге появился Семён — да, обещал же зайти сегодня.       — Здравия!       — И вам, — ответил я, ожидая во дверях Юлю, — или тебе? — уточнил я, не увидев её.       — Желательно бы обоим, но сегодня я к вам без Юли. Или вы против?       — Нет, заходи! — доброжелательно пригласила его Маша. — Кофе, чай?       — Не отказался бы от чашечки ароматного кофе.       Я снова направился к чайнику, пополнив наши с Машей чашки и налив третью.       — Тебе с сахаром? — спросил я, добавляя пару ложек в наши с Машей чашечки.       — Без. Горчинка бодрит.       — Как решишь.       Я подал всё к столу и пригласил его угоститься и кексом тоже, придвинув ему стульчик.       — Не откажусь, спасибо! — сказал он, приступая. — А ты у нас, стало быть, в домохозяины прописался?       — Не-а, просто не хочу напрягать родную душу. Думаю, ей и так нелегко.       Семён повернулся ко мне с явным и очевидным вопросом в глазах.       — Да, я ей рассказал. Не удержался, — пояснил я, присаживаясь на матрасы к Маше.       — И как ты? — спросил он у неё, делая глоток кофе с куском кекса в руке.       — Мудак он, — пожала плечами Маша, — но я всё равно люблю его, так что и обижаться долго не смогла.       Семён, чуть не поперхнувшись, рассмеялся:       — Я думал, тебе это дастся тяжелее! Прости, недооценил выбор этого… — он посмотрел на меня, пытаясь подобрать прозвище, — мудака, как ты выразилась.       Маша слегка нахмурилась, сохранив серьёзный тон и продолжая невозмутимо пить кофе:       — Эво нет, не наглей, а то по морде получишь. Мудак он только для меня, а тебе он вроде ничего не сделал, чтобы стать таким.       — Справедливо, извини, — он улыбнулся и снова запнулся, пытаясь подобрать слово, — коллега.       — Так-то лучше! — ухмыльнулся я. — Как дела-то у тебя? Нашёл адреналин за ночь?       — Нашёл, конечно, и сколько! Не один лагерь обнёс. Не спалось в последнюю ночь, да и… честно говоря, Юля не давала.       — Славно, рад слышать! Надеюсь, всё у нас пройдёт без сучка.       — Ни пуха! — грандиозно заявил Семён, с чашкой в руке вознеся вторую руку с кексом к небу.       — К чёрту! — хором ответили мы с Машей и рассмеялись, а спустя мгновение к нам присоединился и Семён.       Когда кекс и кофе закончились, Семён ненавязчиво предложил:       — Перекур?       — Согласен, — ответил я и вопросительно посмотрел на Машу.       — Я с вами! Надоело мне, что вы без меня курите!       Мы вышли и аккуратно закурили. Семён — своими спичками, а мы с Машей — моей зажигалкой. Недолго думая, мы расслабленно выпустили дым и расположились на перилах.       — Ну, и какие у вас планы извне? — поинтересовался Семён, кажется, искренне заинтересованный в нашей жизни.       — Когда я вытащу с того света этого мудака, — сказала Маша, глянув на меня, — займёмся ростом. Квартира есть, работу я ему найду, начнёт зарабатывать. Накопим, а там уже и можно будет задуматься о счастье. Например, можно стать группой и проводить в гастролях свободное время. Звучит как неплохое совмещение туризма и удовольствия.       — Per aspera ad astra? — уточнил Семён с ухмылкой.       — Вроде того, — ответил я, рассмеявшись, вспоминая нашу с Машей клятву той ночью, — прорвёмся!       Маша и Семён улыбнулись, а я обратился к последнему:       — А ты? Какие у тебя планы?       Он заметно «потяжелел» внешне и лицом:       — Не знаю… Если получится, хотелось бы, конечно, обеспечить Юлю тёплым домом и счастливой жизнью. Как кошке, такое ей должно понравиться, особенно в сочетании с мягкой кроваткой.       — Ещё сомневаешься? — спросил я, не ожидавший от него нерешительности.       — Вроде того, — ответил он, всё ещё будто с грузом на душе. — Простите меня, ребята, — неожиданно сказал он, погрустнев, — простите за всё.       — За что? Ты же ничего нам не сделал, наоборот, только помогал! — возразила Маша.       Семён лишь отмахнулся, затягиваясь. Он всем видом показал, что он не готов развивать эту тему, и вновь вернул себе привычную для себя мимику — нелёгкую внешне, но лёгкую душевно.       — Ладно, спасибо за гостеприимство! Скоро увидимся ещё, а пока хочу отдохнуть. Юля меня встретит, не переживайте. Adios!       Мы пожали руки, Маше он лишь помахал и, выкинув бычок в траву подальше, направился в лес. Спустя пару секунд после того, как он скрылся за деревьями, я почувствовал знакомую свежесть. Значит, уже смотался.       — Нравится мне этот запах, — подметила Маша, затаптывая окурок, — озон, кажется? После дождя или грозы так же пахнет.       — Ага, он самый. И правда приятный запах, не поспоришь, — согласился я, затаптывая свой.       Мы вернулись в клуб и стали приводить его в порядок: поправили гитары и инструменты, протёрли рояль, сложили матрасы в кучу, чашки и чайничек убрали к сервизу и туда же положили остатки кофе, чая и сахара, как и оставшуюся пачку батончиков — потомкам. Проверили гримёрку, повесили костюм и платье, прибрались и там. Уже спустя полчаса музклуб выглядел так, будто мы совершенно в нём и не «жили» как минимум неделю. Задёрнув шторы и забрав наши пакеты с банным, мы подошли к двери, но остановились на пороге. Маша развернулась и прошептала:       — Спасибо тебе, дорогой мой клуб. Спасибо за всё это время!       — Спасибо, — подхватил я, — за то, что свёл нас с ней вместе!       Мы улыбнулись, чмокнулись и вместе, двумя руками провернули мой ключ в последний раз. Маша достала свой и повесила оба на одно кольцо.       — Ну вот, прошла эпоха!       — А куда деваться? — спросил я с ноткой иронии. — Время бежит!       — И не говори!       Через лесок мы направились к нашему домику, дабы собрать остальные вещи, как мне казалось. Но когда дверь закрылась…       Маша, щёлкнув замком, повалила меня на кровать и, устроившись верхом, неумолимо направила мою руку на её грудь, параллельно расстегнув пуговицу.       — А сборы? — с недоумением спросил я. — У тебя же вещей полный шкаф!       — Не отмазывайся, Толь, — с улыбкой сказала она, — в сборах нет необходимости. Все вещи всегда переносились сквозь смены, собирала я их или нет. А раз уж мы выбираемся, не думаю, что нам нужно что-то, кроме пода, медиатора, плеера и талисманов, а они в шаговой доступности!       Она достала под из кармана юбки и дала мне дунуть, я не отказывался и выпустил в неё насыщенный ягодный клуб пара. Она же рассмеялась и выпустила в меня такой же.       — Как ёжики в тумане!       — Ага!       И всё-таки я с небольшим сомнением посмотрел на неё:       — Точно хочешь сейчас? Ты готова, после прошлой-то ночи?       Она посмотрела на меня с шуточной серьёзностью:       — Если бы не хотела, не делала бы этого, — сказала она, сжав мою ладонь, которая всё ещё была на её кружевном лифчике. — Мы всё успеем, да и я не могу отказаться от возможности, потому что… не нужно беспокоиться о презервативах, да и… этот раз может стать последним, будем честны.       — Ладно, убедила!       Маша улыбнулась и, расстегнув рубашку, направила мою руку прямо под лифчик. И мы ушли на раунд, который… и в самом деле может оказаться последним.

…

      Мы оба получили удовольствие и выпустили все накопившиеся эмоции и чувства. После всего мы просто улеглись на кровать в обнимку и стали целоваться. В какой-то момент мы прервались, и Маша немного встревоженно спросила:       — Который там час?       — Близится, — сказал я, глянув на часы. — Минут через 20 мы отъезжаем, а сдачу ключей вожатой мы уже просрочили.       Маша посмотрела на меня с улыбкой, которая выражала нечто между «а не всё ли равно?» и «а я ни о чём не жалею!».       Но всё-таки мы встали, оделись и, собрав те самые «нужные» вещи, конечно, покурив перед этим, так же двумя руками закрыли домик и направились к вожатой.       Она уже собиралась, и, кажется, была раздражена нашим опозданием:       — Явились — не запылились. Вам не говорили раньше, что задерживаться некрасиво?       Маша состроила ей глазки, и вожатая, цокнув, сказала:       — Ладно, чёрт с вами. Давайте ключи сюда.       Мы протянули ключи от музклуба и домика, она их приняла и, повесив подписанные бирки на кольца, отправила их в какой-то мешочек.       — Ну вот и всё. Закончилась ещё одна смена, — грустно сказала вожатая. — У вас есть ещё немного времени, можете погулять, посидеть тут или сразу пойти к остановке. Автобус скоро приедет.       — Спасибо вам, Ольга Дмитриевна! — сказали мы хором.       — Да не за что, вам спасибо! — сказала она, повеселев. — Вы сделали эту смену действительно интереснее остальных, похожих друг на друга, как десяток различных, но бесконечно повторяющихся капель воды.       — А вы всё так же способны на глубокие идеи! — подметил я. — Не теряйте этого качества, пожалуйста!       — А почему это «всё так же», на возраст намекаешь? — немного сменила тон вожатая.       — Ты же сам небось мне ровесник, если тебя настоящего брать!       — Ну, смотря сколько вам…       — До попадания сюда так-то 23 было. А сколько сейчас — уж не знаю. Смены по две недели как правило длятся каждая, а этих смен столько было, что и не сосчитаю.       — Эво как! Так я даже на год старше вашего буду, если смены не считать, а так, наверное, примерно ровесник?       — Не думаю, — погрустнев и задумавшись отметила Маша. — По словам Семёна я тут одна из первых тоже, и на своей памяти видела как минимум за сотню смен, а то и за несколько… А это, по нехитрым подсчётам… Года четыре, не меньше.       Я немного удивился от реального числа. Я прекрасно помнил фразу про сотню смен, но думал, что… Это скорее что-то метафорическое, да и как-то не ощущалось, что эти люди здесь так долго…       — Тогда это что это получается, все вы, кроме меня, глубокие старики за 30?       Мои собеседницы переглянулись и рассмеялись, но Маша стала серьёзнее и легонько ткнула меня в бок:       — Ещё раз старухой назовёшь, стукну, понял? Даже если мне за 30, я не старуха, а девушка в рассвете золотых лет, как и Ольга Дмитриевна!       — Да понял я, понял! Шучу же, что вы…       Ольга Дмитриевна смотрела на нас с некоторым умилением. Кажется, она достаточно повзрослела ментально, чтобы получать удовольствие от наблюдения за ростом и развитием молодого поколения, хоть мы и, по факту, практически ровесники.       — Ладно, — подытожила вожатая, — идите уж! Не отвлекаю, и вы меня не отвлекайте! Пару дел закончу и пойду к вам, на остановку! Скоро уже автобус приедет, опаздывать не советую!       — Хорошо, удачи вам! — сказала Маша.       Я лишь доброжелательно улыбнулся в ответ, после чего мы с Машей направились к нашей любимой дорожке к музклубу, потому что через неё до ворот было короче всего.       — Покурим напоследок? — предложила Маша.       — Да, стоит бы.       Я достал пачку и заметил, что в ней осталось ровно две сигареты. Прямо для нас…       Раскурив и приостановившись в лесочке, мы обнялись и быстренько повторили наш план действий после того, как выбираемся, а я ещё раз напомнил Маше свой адрес.       — Всё, теперь точно всё… Ни пуха…       — К чёрту, Толь. К чёрту это всё.       Мы немного помолчали, любуясь тихим и умиротворённым лесом. А потом поцеловались. Непривычно сильно. Мы оба не хотели друг друга потерять, отпускать куда-то. Но так было нужно. А потому, выкинув окурки, мы направились к остановке.       Там уже собрались все знакомые и незнакомые: Шурик стоял с Серёжей и, как мне показалось, они яростно обсуждали что-то из разряда электродинамики, Лена сидела на бордюре и читала, Женя, кажется, тоже, но поодаль, Славя издалека следила за порядком между детьми, Алиса ходила рядом с представителями младших отрядов и не то поучала их, не то заигрывала с ними, а Ульянка… Она просто носилась, куда душе вздумается. Веселилась по-своему, чем, кажется, напрягала замвожатую, но та не особо возмущалась, не считая пристального взгляда. Помимо знакомых, была и куча других мальчишек и девчонок помладше, которые тоже либо просто разговаривали между собой, либо бегали и играли во что-то активное. Были и плачущие, кажется, нежелающие уезжать. Но в целом картина казалась весьма гармоничной. Мы с Машей переглянулись и подошли к Славе — кажется, рядом с ней было безопаснее всего.       — Приветик! — довольно радостно сказала ей Маша. — Как у вас тут дела? Буянят?       — Немного, но в целом пока не покалечились, и на том спасибо, — со вздохом сказала замвожатая. — А у вас как дела? Далеко там Ольга Дмитриевна?       — Скоро придёт, — заверил я её, — у неё вроде не так много дел осталось, а мы последними «должниками» были.       — Ну вот и отлично! А то автобус скоро подъехать должен. Нехорошо будет задерживаться, а без вожатой загружаться права не имеем.       Мы ещё немного поболтали и, попрощавшись со Славей, мы с Машей направились чуть дальше, к полю. К тому полю, на котором, недалеко от дороги, неделю назад я и очнулся. Природа здесь действительно впечатляла своими просторами. Не знаю… Меня всегда впечатляли и цепляли подобные широты и долготы. Когда ты видишь блядский горизонт, в конце концов, когда ты понимаешь, что не находишься в загоне бесконечных жилых бетонных заборов. И иногда единственный твой горизонт в таких условиях — горизонт событий.       — Даже не верится, что всё это — иллюзия…       Маша задумчиво и, кажется, заворожённо смотрела вдаль, крепко держа меня за руку.       — Ты права. Но я очень хотел бы выбраться в реальной жизни в подобные места. В нашем городе мне не хватает… этой свободы.       — Мне тоже, Толь, — она сжала мою руку крепче. — Иногда, в будничные дни, ты совершенно об этом не думаешь, а иногда кажется, будто у тебя и свободы-то никакой нет. Как будто да, всё, что ты делаешь — это твой выбор, но такое ощущение, будто и твой выбор кем-то определён. Может, это и есть судьба, не знаю. Но в подобных просторах… забываешь об этом охотнее.       — Ага. Что правда, то правда…       Мы ещё немного полюбовались видами: поля, вблизи обычная трава, а вдали, кажется, подсолнухи и сельхозкультуры вроде пшеницы, а на самой границе видимого — леса, которые подступали к лагерю, окружая поля, и в итоге сам лагерь и оказывался тем самым «вторым берегом» этого зелёного океана. Но спустя совсем небольшое время мы услышали рёв двигателя — это был подъезжающий автобус. Тот самый, рядом с которым я и очнулся здесь. Мы в последний раз поцеловались под свежим природным ветром и направились к концу нашей смены.       Вожатая уже, конечно, подошла и понемногу загоняла младших в автобус. Мы махнули ей, и нас провели к нашим местам. Обычные сдвоенные сиденья, ничего нового, но нам оно и на руку. Маша глянула мне на часы — уж не знаю, зачем. А по нашей отдельной просьбе два места рядом оставили свободными — для Семёна и Юли. Все остальные всё равно загрузились, и, удостоверившись, что мы никого не забыли, вожатая дала водителю знак, что пора трогаться. Уезжали все… Кроме неё. Она лишь смотрела на нас, когда мы тронулись, и ещё долго продолжала смотреть вслед.       Поездка была, казалось бы, самой обычной. Маша села у окна, а потому я мог прекрасно видеть, что происходит у остальных — кто-то играл в карты, кто-то спал, а Шурик и Электроник до сих пор что-то ожесточённо обсуждали, но теперь уже из раздела механики. Я посмотрел на спутницу — она лишь глядела в окно. Продолжала любоваться пейзажами.       — Настолько не интересно, чем заняты остальные?       — А какая разница? — с некоторой грустью спросила Маша. — Им осталось… — она вновь взглянула на мои часы, — 48 секунд.       — В каком смысле?       — А ты посмотри, и сам поймёшь.       Интересно. Я принялся ждать эту минуту, продолжая осматривать автобус и чувствуя небольшую накатывающую усталость. А кто…       Забавно. Водителя у нас не было — это было несложно заметить в висящее над его местом зеркало. Руль крутился сам по себе, без какой-либо помощи. Я даже не особо удивился, в этом лагере видали и не такое, но блин… Бывает же.       А ровно через предсказанные Машей секунды все остальные пионеры, как один, начали… Не знаю, как описать. Они стали потихоньку пропускать сквозь себя свет. Становились прозрачными, продолжая заниматься своими делами, пока совершенно не исчезли в течение максимум 15 секунд.       — Ну, как тебе?       — Неожиданно, но… Не особо удивительно.       — Эх, а я так надеялась… Знал бы ты, как я в первый раз испугалась! Ехала себе с Леной, болтали о чём-то, а она взяла и начала исчезать! Потом привыкла, конечно. Через пару циклов.       — Ну… Зато теперь мы здесь только вдвоём.       Маша посмотрела на меня немного задумчивым взглядом, но потом быстро вернулась в своё обычное состояние.       — Нет, нельзя. Скоро должен появиться Семён. Зато вот что можно…       Она взяла меня за шею и, притянув к себе, поцеловала. Очень душевно, но не излишне страстно.       Я указал на свои колени:       — Не хочешь полежать?       — Хочу. Но нам нельзя спать, а, если прилягу, я наверняка засну. Сам не чувствуешь? Уже клонит.       Я прислушался к себе.       — И правда. Тогда… Надо что-нибудь придумать, чем себя занять. Чтобы не отрубиться сразу.       — Ну, могу предложить поболтать, — разразился басистый голос с соседних мест, — карт с собой нет, уж извините.       Это был Семён, а рядом с ним сидела Юля, с интересом рассматривающая автобус.       — Приветик! Удобно вы тут устроились! Не каждую смену в автобусе бываю, но тут и правда весьма клонит поспать, укачивает!       — Вот-вот, теперь понимаешь? — спросила Маша с небольшим ехидством. — Я же говорила тебе, что не спать — не такое уж и лёгкое дело!       Я улыбнулся и глянул на Семёна — он посмотрел на меня и понимающе кивнул в ответ.       — Как ты? — спросил я у него. — Нормально пока?       — Ага! — ответил он бодро. — Я перед попаданием сюда три укола сделал и ещё три с собой взял, на всякий. Теперь точно раньше положенного не усну и не укручусь.       — Ну и славно.       Юля же продолжала изучать автобус, сохраняя свои кошачьи повадки: прыгала с кресла на кресло, покачивала хвостом, в какой-то момент даже стала драть спинку одного из сидений. Было видно, что резвилась она весьма натурально, и, кажется, она давно не отдыхала подобным образом. Хотя… так ли у неё много дел, чтобы не было времени побегать?..       Маша предложила мне под, который всё ещё был у неё. Я не отказался, но старался сильно не дымить — кто знает, есть ли здесь какая-то система пожаротушения.       — Можешь не особо скрываться, — ответил на мой немой вопрос Семён, — ничего вроде пожарок тут нет, а я уже покурил перед переносом, так что просить не буду.       — Хорошо, спасибо!       — Да мне-то что? — ухмыльнулся он. — Не я же системы отсюда вырезал.       Маша решила размяться и направилась к Юле. Кажется, решила как-то с ней поиграть. Я же продолжил диалог с Семёном:       — И что, всегда один и тот же приезжает?       — Всегда, — ответил он, став более серьёзным. — Один и тот же, с теми же номерами, с той же грязью в моторе. Да и в целом… Лагеря тут всегда одинаковые. Один раз увидишь что-то — можешь быть уверен, встретишь это в каждой следующей смене, на том же месте… И, вероятно, при тех же обстоятельствах. Здесь всё поразительно одинаковое — привыкаешь, конечно. Но после этого с трудом воспринимаешь «настоящую» жизнь. Сложно представлять, что… Вся жизнь может быть не бесконечным повторением себя самой, что она может быть непредсказуемой. Так что… Мне даже немного страшно возвращаться, честно говоря.       — Боишься потерять положение? — с намёком спросил я.       — Вроде того, — ответил он, очевидно, не понявши посыла. — Боюсь потерять предсказуемость обстоятельств вокруг. Знание ведь сила, а здесь, спустя столько смен… знаешь уже всё, вдоль и поперёк. А значит, получаешь и безграничную силу. А извне лагерей… Я потеряю это, конечно. Но я так соскучился… Да по зиме, в конце концов. Не хватает тут снега, морозов. Максимум — прохладный ветерок по ночам, а остальное время — солнце, если не сказать пекло.       — А я из зимы как раз. Не успел ещё соскучиться…       — Завидую. Хотя я тоже вроде из зимы, так что… Наверное, всё не так уж и плохо.       — Быть может.       Мы немного помолчали, полюбовавшись играющими на задних сиденьях девочками. Кажется, обеих совершенно не беспокоила наша судьба — для всех, кроме меня, происходящее было будто привычным и естественным. Меня стало ещё сильнее вырубать, глаза уже начали слипаться, но я понимал — спать нельзя. А потому продолжил диалог с «коллегой», чтобы хоть как-то себя занять:       — Какой шанс у нас выбраться?       Семён посмотрел на меня, кажется, излишне серьёзно:       — У тебя и у твоей спутницы, думаю, близок к сотне, около 95, как я думаю.       — А у тебя?       — А у меня, — продолжил он с невероятно тяжёлым вздохом, — не знаю. Всё зависит от одной судьбы — как она повелит, так и будет. Моя дальнейшая жизнь в её руках, и я не знаю, захочет ли она отпускать меня отсюда. Но я уже устал, правда. Я больше не могу здесь. Мне нужно наружу, мне нужно на другую ветвь, хотя бы на другой лист, и я не знаю, что я сделаю, если по воле этой судьбы я там не окажусь.       — Удачи тебе с этим, надеюсь, всё получится, а если и нет — ты сможешь найти правильное решение. Мне так кажется.       Он немного вздрогнул, кажется, что-то его всё-таки зацепило. А затем он ухмыльнулся и вновь повернул голову назад, к Юле:       — Думаю, ты прав… Сильно рубит?       — Да, порядком. Но пока держусь. А вот она, — кивнул я в сторону подходящей Маши, — не знаю.       — Чего не знаешь? — слегка устало спросила она, всё ещё сохраняя бодрость в голосе.       — Не знаю, насколько ты устала.       Маша прошла к своему креслу и буквально упала, положив свою руку на мою. По одной только руке я понял всё без слов и просто сжал её посильнее. В рамках своих сил, конечно.       — Адрес-то его помнишь? — спросил Семён со смесью беспокойства и желания поддержать бессмысленный диалог.       — Помню, конечно, — сказала она и, как на зубок, выпалила весь адрес, будто заучивала.       Семён зааплодировал:       — Похвальная речь, от певицы и не ожидал меньшего! Ой…       Он дёрнулся и начал потрясываться, но быстро взял себя в руки и, достав из кармана знакомый шприц, сделал укол, после чего откинулся на спинку, вздохнув с облегчением.       — Крутит уже? — спросил я.       — Ага, в автобусе начинает раньше, чем обычно. Таков уж закон.       Я пытался придумать тему для разговора, но совершенно ничего не лезло в голову. Единственная мысль была о сне, о том, как хорошо было бы поспать…       И вдруг в груди стало как-то легче, как будто ногу убрали или… Было похоже на удар в солнечное сплетение, но наоборот. Резкое ощущение, но потом ты не теряешь возможность дышать, а, напротив, приобретаешь её. Маша тоже, кажется, это почувствовала, и с недоумением посмотрела сначала на меня, а потом на Семёна.       — Это была связь с лагерем! — ответил голос над головой.       Это была Юля, расположившаяся на спинках наших кресел.       — А теперь можете спать! — ответила она. — И ты тоже, Сём. Засыпайте, и всё у вас будет хорошо.       — А ты? — спросил Семён.       — И я тоже! — ответила Юля, прыгая к Семёну на колени и устраиваясь там поудобнее.       Маша посмотрела на меня, а я — на неё. И всё, на что меня хватило — лишь натянутая улыбка. Она же поняла мою усталость и потянулась поцеловать. А потом… кажется, поцелуй мы так и не закончили, а вырубились прямо так.

…

      Очнулся я в каком-то нематериальном пространстве. Тёмном, хоть глаза выколи. Что за?..       Что я, умер что ли в итоге?       — Не-а, пока нет! — ответил знакомый голос.       Это была Юля. Она сидела… Ни на чём, и покачивала ногами, будто была на ветке или какой-то скамейке.       — Ты не умер. Но ты на грани.       — Так что произошло в итоге?       Она нахмурилась, будто пытаясь вспомнить.       — Ну, вы выбрались, и Маша сразу понеслась на твой адрес, вызвав скорую. А что дальше — пока сама не знаю. Связь с Машей будто обрывается, так что не могу пересказать, что происходит там прямо сейчас. Но если я ещё тут — значит, ты ещё жив, хотя, кажется, прошло немало времени. Может, ты просто долго спал в автобусе?       — Ну уж извини, не знаю, — ответил я в смешанных чувствах: непонимании и… радости, что пока ещё не умер.       — Да не виню я тебя, я и не ждала ответа! Лучше ты меня извини, — потупила она взгляд, — этот мир вне моей власти, а поэтому я не могу просто ускорить время для тебя. Придётся ждать и следовать местным правилам.       — Да ты тоже не извиняйся. Не должна же.       Мы немного побыли так в тишине, пока я не решил всё-таки спросить:       — А где мы, собственно?       Юля задумалась:       — Наверное, из всех слов, что я помню, лучше всего подойдёт «небытие». Какое-то такое место, которое с вашим миром связано очень слабо, но существовать без других миров не может. Честно говоря… я и сама не знаю, как тут идёт время, может, медленнее вашего мира, а может — быстрее. Так что не знаю, сколько тебе придётся ждать, пару минут или пару лет.       — Звучит не очень утешительно, знаешь ли… Можно тогда сесть хотя бы?       — Можно, конечно, садись!       Но она ничего не сделала, лишь махнула рукой в пригласительном жесте.       — В каком смысле? — уточнил я с недоверием.       — Да в прямом! — слегка рассмеялась она. — Представь, куда хочешь сесть, и сделай нужное движение, не переставая думать. Тогда и правда получится!       Я задумался, и… решив, что больше всего хочу очутиться в собственном мире, я представил собственный город — зима, снег, панельки, холодные, но такие тёплые. Я думал, что мне достаточно будет представить город, и я окажусь на какой-нибудь скамейке в парке. Я попытался сесть… Странные ощущения. Всё вокруг как будто одновременно и существовало, и нет. И под ногами ничего нет, но я на чём-то стоял, и попытки сесть, наверное, выглядели странно, но всё же у меня получилось. И стоило мне принять нужную позу…       Как я очутился на крыше одного из домов, которые представил. Я сидел на самом краю, свешивая ноги с этой девятиэтажки. Вокруг падал снег, дул ветер, но не сдувал меня, максимум развевал мои волосы. Юля, появившаяся будто в небе и всё ещё сидя и болтая ногами как ни в чём не бывало, сказала:       — Интересное у тебя представление о том, где нужно сидеть. Это твой город, кажется?..       — Ага, он самый. Наверное, это потому, что я представил только город?       Юля лишь пожала плечами:       — Возможно. Я же не знаю наверняка, как оно работает.       Я немного посидел и полюбовался видом. Да, тот самый родной город. Глубокая, глубокая ночь. Если бы не облака и не снег, я бы наверняка увидел бесчисленное количество звёзд. Но пока снег — мои звёзды.       — О!       — Что такое? — с интересом спросил я.       — Я чувствую Машу. Кажется, ей тяжело, но, я думаю, вы уже в больнице. Сколько времени — пока не знаю.       — Ну и хорошо. Значит, успели.       — Ага! Жить будешь!       — Надеюсь…       — Извини, не уверена, что смогу быть с вами на протяжении всей вашей жизни, но очень постараюсь сохранять с вами связь. По крайней мере пока я не могу даже пообщаться с Машей, всё как будто в тумане. И не уверена, что у меня получится научиться. Так что, возможно, это — последняя наша встреча.       — Жаль… Спасибо тебе, Юль. И от меня, и от Маши. Я уверен, она тоже тебе благодарна. Ты много для нас сделала, большое спасибо, правда.       Это её, кажется, зацепило. Я увидел её неожиданно растроганной, будто её впервые оценили или похвалили. Она спрыгнула со своего «места» и, подойдя ко мне прямо по небу, обняла. Сильно, но не романтически, я думаю. Она выражала благодарность таким образом.       — Да не за что, Толя! Я должна была, я обязана была это сделать. Для меня ваша счастливая жизнь была главной целью, и я буду только рада, если смогу помочь вам её достичь!       — Сможешь, конечно! Если меня откачают — считай, ты уже сделала очень много. И больше, чем я заслужил.       Она подняла глаза и посмотрела на меня по-кошачьи. С расширившимися зрачками, так, будто ей было очень важно всё то, что я говорил. Но в какой-то момент она вернула себе свой обычный взгляд, успокоила свой нрав и сказала:       — Кажется, всё. Сейчас тебе уже нужно будет просыпаться, я чувствую.       — Уже? Тогда ещё раз большое спасибо тебе!       — Не за что! — сказала она, отстраняясь и выставляя руку вперёд. — Знайте же, что я продолжу стараться над вашей жизнью и оберегать вас какое-то время, какое только смогу. Прощай, Толя. Живи счастливо, и когда-нибудь… Мы встретимся снова.       Она щёлкнула пальцами с очень звонким звуком, после чего всё вокруг пропало и потемнело. Снова?..

…

      Но на этот раз ощущения были другими. Я не чувствовал себя бестелесно и в непонятном пространстве — я скорее чувствовал, что очень глубоко сплю и почему-то пытаюсь проснуться.       С большим трудом, но мне удалось-таки раскрыть глаза. В них мне сразу ударил яркий цвет, и только спустя пару минут я смог привыкнуть и осмотреться. Я лежал на больничной койке в одиночной палате с довольно яркими лампами, которые меня и ослепляли.                   Несмотря на это, за окном, кажется, была ночь. По крайней мере солнечного света я не видел, а повернуть голову и удостовериться я не мог, лишь видел время на часах, висящих на стене: 2:48. Но всё моё тело будто онемело, и в целом, кроме движения глаз, я не мог сделать ничего.       А рядом с койкой сидела девушка. Её голова была наклонена, а глаза закрыты. Кажется, она спала, но не крепко, а, скорее, по нужде. Потому что организм не желал больше бодрствовать. Она держала меня за руку своими двумя, но я это только видел. Ощутить что-то для меня всё ещё было невозможно.       Она была небольшого роста, учитывая, что она сидела — думаю, она будет мне по подбородок, может, слегка больше. Она была в чёрном свитере, с подвеской с бирюзовым камешком в форме сердечка и с распущенными волосами. А её волосы… Они были до талии, может, лишь слегка меньше. По большей длине они были серебристо-белыми, но не седыми — цвет был слишком насыщенным, живым и естественным, чтобы быть сединой. А кончики её волос постепенно, градиентом, окрашивались в бирюзовый. Красивый цвет… Интересно, какая часть её волос — окрашивание?..       А её формы подозрительно что-то мне напоминали. Пока чувства возвращались ко мне, я думал, насколько же её размеры во всём являются золотой серединой и как они мне нравятся. И в этот момент я почувствовал свою руку. И почувствовал, как её обвивает незримая красная нить, тянувшаяся от моего мизинца… и замыкающаяся на мизинце этой девушки. Неужели…       Моя рука дрогнула. Кажется, вместе с этой дрожью ко мне вернулся контроль над ней… А ещё от неё проснулась та, что меня держала. Её голова приняла ровное положение, а глаза с трудом открылись, будто она очень хотела проснуться, но давалось ей это нелегко. Её глаза были бирюзовыми, необычайно насыщенного и глубокого оттенка, с небольшими переливами внутри и, кажется, если сравнивать её глаза с океанами, то внутри виднелись даже какие-то «островки». Кажется, она и сама с трудом привыкала к свету больничной койки, но, как только её зрачки сфокусировались и она увидела меня, она улыбнулась и тихо начала плакать:       — Живой… Живой, Толенька мой!       Она разревелась и, сжав мою руку сильнее, буквально упала на мою грудь, продолжая плакать. Если она знает моё имя, тогда…       — …Маша?.. — с трудом произнёс я. Говорить было непривычно и нелегко.       — Конечно я, глупый! Столько дней сидела, а ты уж и не узнаёшь?       — Ты… изменилась…       — Да не изменилась я, такая же, какая и была, просто знал ты не совсем меня!.. — бормотала она сквозь слёзы. Она в них чуть ли не захлёбывалась.       — Что… произошло-то?.. — выдавил из себя я, желая понять, что происходит.       — Спасли мы тебя! Как проснулась после автобуса, так сразу с автобуса сошла и к тебе побежала, не так далеко была, и скорую сразу вызвала на твой адрес, сказала про дверь, про смесь, про всё! Никогда теперь не забуду! Прибежала, скорая чуть раньше подъехала, уже вывозили тебя, в маске, с трубкой, я подбежала, сказала, мол, я вас вызвала, он мне очень дорог, дайте с вами поеду! А они такие, не положено… Но как увидели меня, спорить не стали, доехали до больницы, там тебя на нормальный аппарат подключили, капельницы какие-то, ещё что-то… Ты прямо на грани смерти был, пара минут — и не успели бы! Так ты неделю в коме и провалялся, сначала под ИВЛ, потом отключили, сказали, что всё, что могли, они сделали, теперь только от тебя зависит, проснёшься или нет, а я знаешь, как переживала? Да я умирала сама, я тут неделю провела, заказывала еду прямо сюда, из палаты не выходила, спала прямо тут, на этом стуле, вся на нервах была, успела или нет? Всё ждала, ждала, когда ты проснёшься наконец, все показатели у тебя выровнялись, но ты всё равно в коме лежал, так и я тут тоже… Всё это время… Боже, как я рада, ты бы только знал! Ты жив!       — Жив, жив… Спасибо… Милая…       Она дрогнула, но лишь громче разревелась. А мне ничего не оставалось, кроме как обнять её рабочей рукой и наслаждаться запахом и шелковистостью её волос… А они всё такие же прекрасные. Как и вся Маша. Моя дорогая Маша.