Fraus ECF, или Miu-Mio

      С тех пор много воды утекло. Кажется, лет 8 прошло. Кратко говоря, вот что произошло после…       Пока Маша плакала, на её крики пришли медработники, но, поскольку была глубокая ночь, нас оставили в покое и отложили всё до утра. С утра меня проверили и заключили — небольшие провалы в памяти и сознании, небольшие временные трудности в управлении телом — но жив и здоров, почти как бык. Потом отпустили нас с Машей. Сначала мы решили отдохнуть один денёк, просто передышка. За эту неделю мне капнуло немного денег за мои музыкальные творения, на них купил тортик — чтобы было, чем даму угостить. Привёл в свою халупу — на удивление, дверь не выбили, только замок, а потом обратно прилепили, так что даже не упёрли ничего. Стыдно, конечно, было. Но она поняла. Даже не осуждала, ни за мой заросший внешний вид, ни за срач. Помылся, где-то даже шампунь нашёл. Побрился какими-то станками, которые где-то откопал — вроде с каких-то подарочных наборов. В божеский вид себя привёл, короче. Потом Маша помогла убраться, я покормил её, кофе заварил. Приводили моё жилье в порядок. Она родителям написала, что сегодня не вернётся, так что мы погрузились в уборку. Не очень удобно получилось, но она, как и обещала как-то давно, много чего купила. И поесть еду нормальную, и всякие средства для уборки, и швабру, и новую щётку себе, и стиральное всякое… Да даже шампунь мне потом купила новый и бритву человеческую! Я в шоке был. Но весь день проработали. Постельное бельё стирали, одежду выстирывали, новое бельё достал откуда-то из запасов, диван раздвинул, чтобы оба поместились. Полы отмывали, пыль протирали, даже окна помыли! В общем, за день в божеский вид квартиру привели. Потом я ей свою музыкальную «студию» продемонстрировал в полной мере. Она в восторге была, влюбилась она в мою коллекцию. Особенно в аквамариновую электрогитару. Поиграли немного. А вечером… Я повспоминал то, чему меня в детстве учили. И сделал весьма неплохой ужин, горжусь им до сих пор! Давно я не ел хорошей, насыщенной еды. Маше тоже понравилось! Потом мы покурили на балконе и, проведя немного времени наедине, легли спать.       А потом — закрутилось. Всё и не расскажу, не вспомню. Оказывается, мы с ней с одного вуза — просто она училась тогда до сих пор на последнем курсе, а я уже как год закончил. Потом она меня к своим родителям привела — наиприятнейшие люди! С теплотой приняли меня в семью. Её мама восхитилась тем, что я японский знаю — так сразу её расположение и завоевал. Мы когда поздоровались, она Маше по-японски сказала вроде:       — А он неплохо выглядит. Где ты с ним познакомилась? В вузе? Ты раньше о нём не говорила.       А я, на таком же чистом японском, влез с ответом:       — Не совсем в вузе, но мы из одного, я тоже ядерщик. А познакомились волею судьбы, свела она нас! И спасибо, приятно получить вашу похвалу!       Она казалась удивлённой, но улыбнулась и пригласила на чай. Маша немного приврала по поводу знакомства — мол, мы уже год вместе, встретились на моём выпуске, она хотела что-то узнать как у старшего товарища, а там закрутилось. Когда её отец услышал, что я выпускник, так сразу обрадовался и спросил, как я учился. Ну я и ответил, мол, учился хорошо, но работу не нашёл. Бедствую. Связей, общительности не хватило. Отец удивился, сказал, что я не выгляжу замкнутым, и предложил свою помощь. Задал парочку бытовых вопросов, даже не самых сложных из тех, что мы разбирали в вузе, плюс пару на логику. На все я ответил правильно, слегка задумавшись над каждым, чтобы точно не выглядеть глупо. Ну и для парочки попросив бумагу — для обоснования на примерах. Он похвалил меня, отругал фаворитарность всей этой системы и сказал, что с начала рабочей недели пригласит меня на официальное собеседование, а ещё уверил, что это будет чистейшая формальность. Заочно я уже его работник, пусть пока и низший, как и положено. Но работу и возможность для роста он мне даст, потому что видит, что я далеко не дурак. Я был невероятно рад это слышать, как и Маша. Мы пожали руки, а за чаепитием Маша спросила разрешения переехать ко мне. Рассказала, что у меня своя квартира, и она хочет попробовать жить отдельно. Мол, её комната тут — всё ещё её комната, и она будет регулярно приезжать в гости. Её отец сначала был настроен скептически по поводу средств, на которые мы будем жить. Но Маша напомнила, что он до сих пор её ими обеспечивает, а скоро возьмёт меня на работу, а её мама заверила отца, что мы не пропадём, с их-то дочерью. И она была чертовски права, и отец тоже это понимал, поэтому дал добро. Мы взяли все важные для неё вещи и перевезли ко мне на автобусе — на самом деле, разговор был остановок пяти. Мы жили не так уж далеко. Маша похвасталась своим фотоаппаратом, коллекцией снимков. А потом мы постепенно перевезли и её одежду, и купили ко мне отдельный большой шкаф для её вещей — у неё правда оказалось довольно много платьев, а многое нижнее бельё уже было мне знакомо, но далеко не всё. Так и началась наша совместная жизнь.       Потом и правда её отец взял меня на работу и похвалил за знания. Я исправно ездил туда каждый день, и уже через годик я заметно вырос в должности и зарплате и смог сам обеспечивать нашу с Машей семью. А она, окончив вуз, решила не устраиваться на работу к отцу, а заняться музыкой. Отец её поддержал, он был уверен, что его дочь не дура, а заработок у неё есть благодаря мне. Позже в нашем доме появилось любимое Машино фоно. Не рояль, конечно, не поместился бы, но пианино, и весьма недурное. Я и сам любил заниматься музыкой в свободное от работы время, да и Маша меня, в конце концов, натаскала на фоно. Так что я освоил ещё один инструмент. Но, конечно, самое приятное было, что, возвращаясь домой холодным зимним вечером, меня встречала не такая же холодная квартира, а весьма симпатично и по-домашнему откровенно одетая Маша, с тёплыми объятьями и горячим ужином.       А ещё Маша, как и обещала, обработала наши обереги, не без помощи и подсказок своей матери. Однако теперь они должны прожить чуть ли не больше нашего с ней, и это не могло не радовать! Мы сделали в них небольшие дырочки и стали вешать себе на шею на красные нити, чтобы такой знак всегда был рядом с нашими сердцами. Когда это было неудобно, мы меняли верёвочки на более короткие и вешали на пояс, но такое всегда было при нас. Мы не снимали их никогда — только на замену нитей или перед ванной. Но дома, на работе, на улице, где угодно — они были рядом.       Ещё через пару лет мы поженились. Без роскошной свадьбы, никто из нас её не хотел, но с церемонией, а потом — с хорошим ужином на четверых: меня, Машу и её родителей. Всё было очень по-домашнему уютно и скромно, но именно эта атмосфера и сделала этот день особенным для всех нас. Тогда же Маша поделилась со мной своей мечтой, которую мы тут же претворили в жизнь.       Мы создали свою группу. Написали не так много собственных песен: по большей части исполняли каверы на уже известные, но дорогие нам хиты. Всё началось с концертов в небольших барах практически за бесплатно в мои отпуска. У нас собралась небольшая фанбаза, и мы стали выкладывать свои каверы в интернет. Они со временем набирали определённую популярность в узких кругах, но клубы и бары уже узнавали нас по названиям и говорили, что многие их посетители просили нас пригласить. Такие места посещали обычно такие же люди, как мы — любители старой и новой, но хорошей и цепляющей музыки, ценители качественного, чистого звучания, приятных голосов и небольших дополнений к оригиналам.       Спустя ещё пару лет мы накопили достаточно денег и стали отправляться в туры по разным городам. Либо небольшим, либо тем, в которые нас звали слушатели. Концерты проходили отлично. Даже в маленьких городах, практически деревушках, на нас собирались поглазеть многие — целое же событие! Но и среди них находилось много таких же, как мы сами — и мы обретали поддержку. Нашу музыку ценили и любили. А мы были рады делиться с людьми своим счастьем. А потом случился этот день…

…

      Я, как обычно, возвращался с работы домой. Тогда мне дали премию, и я хотел вернуться к Маше, жене уже, то есть, с радостной новостью. Домофон, лифт, звонок в дверь — и вот меня встречает эта красавица и незаменимый запах ужина.       — Привет! У нас, кажется, паста? — попытался угадать я.       — Приветик! — она обняла меня. — Угадал! Сегодня решила сделать её. Первый раз пробую такую, надеюсь, тебе понравится! Проходи, не стой столбом!       Я всё ещё не очень привык к такому теплу за столько-то лет! Но я последовал её совету и прошёл внутрь, закрыв за собой дверь. Она была одета в облегающий костюмчик, напоминающий свитер, но с вырезами в области декольте, на бёдрах и животе, а также несколькими в области рук. Поверх были только чулки. В общем, самый романтичный домашний образ, какой только можно представить. Волосы её вновь были длинными, красивыми и шелковистыми — мне показалось, она только что из ванной, судя по запаху шампуня. Волосы, кстати, как оказалось, у неё от природы белые — только кончики были окрашены. Как я понял, это была какая-то мутация вроде локальной формы альбинизма, которая задела все её волосы на голове, но не коснулась ни глаз, ни кожи. Хотя венозный рисунок на её груди сохранился — он был почти такой же, как в лагере. Возможно, это связано, но не могу утверждать. Всё-таки это не совсем то, что хочется обсуждать, да и не так уж и важно.       — Ты сегодня прекрасна, родная, как и всегда! — сказал я, вешая пальто у входа.       — Знаю, стараюсь же!       Я улыбнулся и чмокнул её. Она лишь улыбнулась мне в ответ, но такая улыбка до сих пор напоминает мне радость котёнка, которого гладили чуть ли не часами.       Оставив портфель у двери, я решил уточнить у Маши кое-что:       — Милая, а ужин подождёт минуток 30? Хочу помыться сегодня и побриться, думал сделать перед ужином, чтобы уж все дела закрыть.       — Подождёт! Я знала, что у тебя могут наметиться дела, так что немного не до конца приготовила. Как раз, пока закончу, минут 15 пройдёт, а там потомится немного просто, ничего страшного не будет! Так что у тебя есть время привести себя в порядок, не переживай!       — Ага, так и сделаю, надо же для тебя ухоженным быть! — сказал я с улыбкой. — Спасибо тебе за заботу!       — Всё ради тебя, любимый!       Я улыбнулся, ещё раз удивившись счастью своих будней. Скинул с себя одежду, повесил на вешалку и, взяв чистые трусы, направился в ванную. Немного поотмокал в тёплой воде, помылся, голову помыл, побрил всё, что было нужно — даже щетину убрал, которая за день накопилась. Так и так каждое утро её убираю, но сегодня мне хватило сил на второй заход. Посушил волосы и, наконец, вышел к любимице. Ухмыльнулся и сделал резкое движение головой, чтобы всколыхнуть и так пушистые волосы. Она положила голову на бок, умиляясь, и предложила:       — Может, заплести тебя?       — Думаю, не стоит. Вечером лень будет распускать. Просто в хвост соберу, да и хватит с них.       — Ну ладно!       Я немного прихорошился, одел домашнюю рубашку с шортами — Маша очень любила такой мой домашний образ. Я, конечно, знал это и решил немного порадовать её в ответ за всё, что она для меня сделала. Когда я подошёл на кухню, она как раз раскладывала ужин по тарелкам, подавая их к столу.       Не успел я и слова сказать, как она добавила тарелочку с миниатюрными бутербродами с салом — она знала, как я люблю такие закуски, поэтому всегда добавляла к еде что-нибудь подобное. Либо бутерброды, с салом, колбасой или сыром, что-то из этого в чистом виде, посоленные помидоры и огурцы, зелёный лук или любые другие комбинации всего этого. Я улыбнулся и, пожелав приятного аппетита, приступил. Паста была с креветками, от неё даже пахло как-то особенно благородно. Уж не знаю, как она добивается такого эффекта, но у неё всегда получается. С бутербродами вообще заходило на ура, да и, кажется, самой Маше тоже нравилось — их трескать она тоже любила, вдобавок к основной еде или вместо неё.       — А попить у нас найдётся? — спросил я, уплетая очередной бутерброд.       — Попить или выпить? — уточнила она, вставая из-за стола.       — А есть выпить?       — Найдётся. Держим же! — сказала она, направляясь к «пьяному уголку», как мы его называем.       На самом деле, мы не так часто пьём, и только вместе, но иметь отдельное место с маленьким холодильником, где при надобности можно найти всё, от пива до водки и ликёров — дело правильное и приятное. Пополнять изредка только не забывать, но это пока не создавало проблем.       — Покрепче, полегче? — уточнила она, наклонившись.       — А средненького есть хорошее?       — Есть… Думаю, вот это неплохо подойдёт.       Она поставила на стол бутылку белого вина — хорошего, на самом деле, но не роскошного. Но к морепродуктам и бутербродам должно зайти.       Пока я открывал бутылку, Маша достала бокалы, которые я наполнил примерно до половины.       — Прошу!       Мы продолжили ужин. После первого глотка я сделал резкое движение головой и издал странный звук — это было импровизированное чихание. Когда пью что-то крепче пива, всегда нос чешется, но после первого же глотка перестаёт. Маша слегка посмеялась — её эта картина всегда забавляла. Однако она была права — это вино и вправду дополняло и раскрывало пасту, как бы разбавляя её законченность своей приятной горечью. Когда паста закончилась и остались лишь бутерброды, Маша дорезала овощей и, посолив их, вернулась к столу.       — Есть новости?       — Есть, конечно! — сказал я, продолжая восполнять запас питательного и алкогольного в своём организме. — Проект сегодня Юрию Павловичу сдавали.       — И как?       — Неплохо, он оценил! Ему понравилась задумка с экономией материалов на производстве носителей, наши аргументы оказались весомыми. Дал добро и финансирование на разработку. Он же у тебя не дурак тоже, когда мы ему расчёты показали и доказали, почему наша форма эффективнее при меньших затратах, он и согласился.       — Угу, знаю! Меня бы такую тебе не вырастил!       — Ну вот. Стёпа сразу приободрился, как зелёный свет дали. Пошёл дальше что-то рассчитывать, думаю, до сих пор считает. Я не особо вдавался в подробности, он и не рассказывал. Что-то про методы транспортировки в реактор и замены старых на новые, мол, как это сделать при меньших потерях и без пересборки всего комплекса. А Серёга что-то за питание принялся вроде, про подачу. Захотел удостовериться, что мы всё правильно учли. У него, он говорил, со школы сдвиг на подобном. Всё перепроверять на ошибки. А я дальше рассчитывал основную конструкцию, я же за капитана стою, хоть и советуюсь всегда всё равно с отделом. Надо было уточнить плотность и толщину покрытия, чтобы и условия выдерживали, и всё остальное, плюс и правда учесть транспортировочные нюансы, то есть ещё придумать, как нам перевозить их безопасно… В общем, все в делах.       — Ну, как всегда, ты же свободен не бываешь!       — Извини уж, родная. Как повышение дали, так и приходится вкалывать. Зато пока мы разработкой занимаемся, я свободен от офиса. Пару раз туда приехать да связь держать. А ещё… Можешь отцу своему спасибо сказать, он премию дал, как главе отдела за продуктивность команды! Так что у меня для тебя предложение есть. Помнишь, ты говорила, что хотела бы в Питере побывать?       — Говорила, было! Такой красивый город, столько же всякого наснимать можно!       — Так вот, предлагаю туда и скататься на следующей неделе, заодно и концерт дать местным. Давно же просят Москву и Питер, но в Москве, думаю, дороговато будет, да и слишком оживлённо, а Питер — самое то!       Глаза у неё загорелись, как и всегда:       — Правда?.. Ты чудо, Толя! Знаешь, что я тебя очень люблю?       — Знаю, конечно, потому и радую!       Она улыбнулась, подошла и уткнула меня головой в свою грудь. Мне не оставалось ничего, кроме как улыбнуться и обнять её в ответ. Как же я её люблю всё-таки…       Я немного помог ей убраться: пока она мыла посуду, я убирал со стола всё остальное, а потом вытирал чистое и убирал на места. После того, как мы привели кухню в порядок, мы направились в комнату, точнее — на балкон. Перекур, конечно же.       — А ведь так и не бросили… — сказала Маша, затягиваясь.       — Это уже традиция. Стоило бы бросить, конечно… Но это уже настолько неотъемлемая часть наших будней, что сложно представить нас без этого. Да и, в конце концов… Это же ещё и дань памяти.       — Да… С них же всё и началось…       — Ага. Стоял за столовой и курил, а тут ты…       — Да я вообще не ожидала кого-то встретить! Честно говоря, я тогда в музклуб шла, думала о тебе. Хотела сочинить что-нибудь, что передавало бы то, что я чувствую. Ну, ты знаешь.       — Да-да, рефлексия через музыку. Знаю, конечно. Сам же такой.       — Ну вот. А тут ты, прямо передо мной. Я чуть не взорвалась на месте от стыда — как-то показалось, что я тут, мол, с такими мыслями о тебе, а тут ты, застал…       — Зато к чему всё привело в итоге?       — Сложно спорить. В целом, как бы ужасен лагерь ни был, он много нам дал. Друг друга, как минимум…       — Ага… И столько воспоминаний! А помнишь Семёна с Юлей?       — Помню, конечно. Таких забудешь! Интересно, выбрались они или нет, да и что с ними сейчас…       — Интересно, да. Но со мной Юля с самого попадания обратно не связывалась. А с тобой?       Она покачала головой:       — Со мной тоже. Не слышала ничего от неё.       — А без неё мы и про Семёна вряд ли узнаем. Но мужик недурный был.       — Ага. Он хоть и старше нас, как мне кажется, ненамного, но тогда казался намного более взрослым, чем должен быть на самом деле. Это и странно, — она погрузилась в мысли, — он же немногим больше моего провёл в лагере. Он, конечно, заставляет взрослеть… Но не на несколько же десятков! А по его манерам я бы ему меньше 35 или даже 40 не дала. Он казался слишком взрослым, даже с учётом смен.       — Возможно, было ещё что-то, о чём мы просто не знаем. Кто знает?       — Бог знает. Юля, то есть. Но она не связывается, не рассказывает. Так что и не узнаем.       — Ну и бог с ними. Нам и двоим хорошо.       — Конечно!       Она прижала меня свободной рукой. Так мы и докурили. Потом — удобный диван, конечно же. К чёрту её такие костюмы… Они очень красивые, спору нет, но с каким же геморроем снимаются!

…

      А потом был перелёт — решили всё-таки самолётом, не таскаться по поездам. Без происшествий, конечно, не впервой же. А в Питере… Красота.       Маша от фотика в самом деле не отлипала! Мы и культурную программу организовали себе, так что ей было, где разгуляться. Но, по-моему, ни в одном из городов она так много не снимала! Питер стал нашим личным рекордом. Целая коллекция получилась бы. А ближе к концу…

…

      Последний вечер перед концертом. Он будет вечером следующего дня, так что мы не особо спешили собираться, а просто неспешно проводили время в гостинице.       — Даже репетировать не будем? — спросил я с ухмылкой, попивая кофе, пока она пересматривала все снимки, что сделала за день.       — Не-а! — весело сказала она, даже не поднимая взгляд. — Не хочу, да и тем более знаю же, что мы справимся. Может, завтра поиграем немного, чтобы размять руки, но сейчас-то чего? Рано же.       — Тоже правда, — я сделал очередной глоток. — не хочешь?       — Не откажусь! — сказала она и тоже сделала пару глотков. — Вкусно! И сладко. Любитель же ты!       — Любитель, и не скрываю! Зачем излишне лишать себя удовольствия?       — А если растолстеешь?       — Да с тобой растолстеешь! Ты же мне устраиваешь и прогулки всякие, и поездки. Не даёшь.       — Тоже правда. Тогда приятного аппетита!       — Спасибо!       Я присел к ней. Хотелось посмотреть, чего же такого интересного она набрала.       — …Смотри, вот тут ты очень хорошо получился!       На кадре я был в три четверти и смотрел вдаль. Маша немного поигралась с экспозицией, так что выглядело и правда недурно. Небольшой недостаток освещения и… моя задумчивость добавили в снимок небольшую недосказанность, открытость к интерпретации.       — Да, действительно. Кстати, — я вспомнил кое-что, — помнишь, как я тебя сфоткал? Ну, у Невы. На набережной.       — А, да, помню! Мне очень понравился, я уже видела. Секунду…       Она переключилась на нужный снимок и протянула мне фотоаппарат, чтобы я мог посмотреть. Здесь мне, наоборот, получилось поймать её более живой и радостной. Свет падал очень удачно, и, как мне кажется, теплоту у снимка было бы резонно даже слегка поднять искусственно, на этапе обработки. Я щёлкнул её со спины, пока она весело и довольно шагала вперёд. И эту эмоцию мне очень хорошо удалось передать.       — Она в мою коллекцию пойдёт, не сомневайся! У меня в целом фотки самой себя-то только те, что ты делал, и эта точно попадёт к ним!       — Рад слышать, что у меня получилось!       Она прижала меня и, быстро чмокнув, продолжила смотреть кадры. Пока она занималась этим, я, с её разрешения, отлучился на перекур на наш балкон. Благо гостиница была далеко не самая худшая, так что была даже красивая пепельница. А как-то у нас мы такую не додумались поставить, в обычную банку скидывали, из-под каких-то старых закаток, что ли. Надо будет купить…       Я поджёг сигарету зажигалкой, которая, хоть уже и не висела на груди, всё равно всегда была со мной рядом. А потом достал телефон и стал проверять информацию по завтрашнему дню. Так, начало у нас… Значит… Ага. Хорошо, а ехать сколько?..       Так понемногу я составил расписание и понял примерно наш план на завтра. Докурив и выкинув бычок в пепельницу, я посмотрел на улицу — холодно сегодня, и весьма мерзковато. Так-то там снег обещали на днях… Первый, кажется, в этом году. Ну и пёс с ним.       Я вернулся к Маше и пересказал ей задумки по поводу распределения времени. Она согласилась — в это время она уже закончила со снимками, поэтому просто лежала и отдыхала, почитывая, кажется, Стругацких.       — «Трудно быть богом»? — поинтересовался я.       — Да. Не отпускает, — ответила она, явно погружённая в чтение.       — Ну и хорошо, не отвлекаю тогда тебя, солнышко!       — Ты и так не отвлекаешь, любимый! — сказала она, прижимая меня к груди и валя на кровать. — Но подожди чуть-чуть, я главу дочитаю и всю ночь я твоя. Договорились?       — Договорились!       Я чмокнул её и пошёл заварить чаю. На двоих. Почему бы и нет?

…

      Очередной выход на сцену. Опять. Я наряженный, Маша наряженная — красавица моя. Ей очень идут платья, этого у неё не отнять. Сегодня у нас остались… Кажется, «Потерянный рай», «Kawaki wo Ameku» и «Hikaru Nara». Сегодня у неё день отдыха — она поёт, я играю. Одну на гитаре, две на фоно. Необычно, но с фоно я уже выступал даже на сценах разных, так что уже всё знаю наизусть.       И вот, вновь ослепительные прожекторы. Весь зал кажется тёмным, но уже не пугающе. Я знаю, что там сидят не случайные тени, а те, кому мы интересны, кому мы нравимся. И таких много — и они нас поддержат. И они поддерживали. Один только выход собрал такие бурные аплодисменты, что мне стало неловко. Я же обычный любитель, как и Маша — мы не имеем образования, степени, категории какой-то. Мы инженеры, просто оба любим музыку. И хотя такие овации я слышал далеко не в первый раз, каждый раз меня не отпускает ощущение, что они незаслуженные.       Зал стихает, я стою с гитарой, Маша встаёт у микрофона. На четыре удара носком её туфель мы вступаем, и я играю ту самую аранжировку.       И на этот раз я всё слышу, чертовски хорошо слышу. Слышу каждую мелочь в своей игре, слышу каждую ноту в голосе возлюбленной и слышу, что она тоже всё это слышит. Потому что чертовски точно попадает в самую точку.       Всё проходит, как обычно. Разве что в одном месте она будто на секунду срывает голос, но вновь возвращается на место практически моментально. Я это, конечно, услышал, но не придал особого значения. Может, переволновалась, устала. Да или просто сбилась разок. С кем не было, пускай в меня камень бросит. После последней ноты зал вновь разорвался от аплодисментов, пока я садился за рояль.       — …Для кого-то эта песня может значить очень много, а для кого-то — ни крошки. Но мы считаем, что тема лжи важна и актуальна в любое время, в любой ситуации, в которой есть хотя бы один человек. А потому мы хотим сыграть для вас безумно красивый опенинг, который мы сами очень высоко оцениваем!       Я легонько разминал руки, пока Маша заканчивала свою речь. Я посмотрел на неё, она — на меня. Мы поймали взгляды друг друга, и она отстучала привычные четыре «до».       Мои руки сначала были медленными и плавными. Можно было бы даже сказать, что это было какое-то выступление классиков для бабушек — настолько в тот момент всё звучало невинно.

Юная, жестокая,

И всё равно

Красоту свою хранит…

      Но стоило Маше допеть эту фразу, как мои руки тут же сорвались с места. За что я люблю фоно — так это за то, насколько он многогранный в плане исполнения. На гитаре добиться такой же передачи характера во время игры гораздо сложнее, но игра на фоно сложнее сама по себе, особенно в таком темпе. Конечно, мне понадобился не один месяц и не один год, чтобы достигнуть такой скорости и ритмики, которую в хороших песнях старательно сбивают. И всё же… Мне кажется, у меня получается по крайней мере неплохо. «Басовая» рука, как я её называю, в этом произведении в целом была очень многогранной. Иногда уходила на высокие ноты, иногда играла плавно, иногда даже нежно, а иногда — просто «срывами». Правая же стабильно играла мелодию, но, пожалуй, её скорость вполне могла впечатлить зрителей. А из-за экранов и камер её было видно весьма и весьма прекрасно.

Жить без судьбы не имею права,

Но сколько ни заводи разговор,

Всё с места ни на шаг не сдвинулось до этих пор.

Богатство, слова, любовь —

Их жаждать я устала вновь и вновь.

Дежавю — чем же снова ты так недоволен?

Хоть и превышен капризов лимит,

Расскажи, к чему ещё сейчас душа лежит?

Но эту твою черту

Возненавидеть не могу я.

      Я уже говорил, что обожаю Машин голос? Так вот, он просто чудесен. Она… мастерски умеет наполнять его эмоциями. Сейчас она будто «говорила по душам», но с нотками «меня всё раздражает до крайней степени, но я сделаю вид, что всё хорошо».

Ну всё…

«Сколько ещё будешь мне это повторять?»

На полпути всё надоело бросать!

Хватит!

То, как ты всё преподносишь,

То, как о любви меня просишь, —

В шутку говорить вроде так легко,

Но всё под откос всерьёз пошло.

Слова твои красивы, но невыносимо

Слышать эту болтовню из раза в раз!

Может, гонки предрешён был давно исход.

На слова, что пустили мы в ход,

Изранив друг друга,

Пора запрет наложить давно.

Пускай холодный дождь меня обходит стороной.

      А сейчас — она сорвалась. Её голос стал иногда переходить на тот самый крик. И её пение сейчас, то, как она передавала текст… Это был крик. Крик души лирического героя. Она сорвалась, она не справилась. И она кричит, она изливает душу. И это отражалось и в моей игре — она стала заметно более рваной и скомканной, но при том оставалась мелодичной и плавной. Этот контраст и вызывал те самые противоречивые чувства при прослушивании. Такие же, как закладывались автором. Бинго!

Слова пустые

Терпеть не могу —

Хватает самой мне нескольких фраз,

Так излагай покороче сейчас.

Мотылёк пунцовый

Никогда писем мне не пришлёт.

Раскрыв крылья-веера,

Он красотой может и затмить небосвод!

Если

Ответа не даёшь, скройся с глаз моих долой!

Сомнения достали? Просто дай побыть одной!

Если аргументы не услышаны сейчас,

Если эти действия — залог моего покоя,

И капли дождя смоют слёзы,

Лучше поскорее спрячусь под зонтом!

Пускай вот так всё дальше будет продолжаться.

Глаза закрою, начну меняться,

Казаться взрослой пытаясь,

Но ведь обратно нет пути…

Пускай не затихают дожди.

      Я поражаюсь тому, как у такого откровенно посредственного аниме получился такой глубокий и душевный опенинг. Такой цепляющий… Не знаю. Просто не знаю. Знаю только, слышу, что играю без ошибок, а Маша великолепно поёт, не просто подпевая фоно, а выступая с ним наравне — они дополняли друг друга, но не заменяли.

Копировать,

Вставить,

Удалить,

Повторить несколько раз.

Вдох,

Выдох.

Хотя теперь…

Мне всё равно, если даже боль причиняет любовь!

Хватит!

То, как ты всё преподносишь,

То, как о любви меня просишь, —

В шутку говорить вроде так легко,

Но стать серьёзнее время подошло.

Меня ты кормишь ложью. Что если возможно

Запрет и на неё наложить?

Может,

Гонки предрешён был давно исход,

Фразы твои — гениальный расчёт,

Но ранить друг друга

Давно бы прекратить пора.

Надеюсь, что пока не прояснятся небеса…

      После соло игра вновь стала спокойнее только лишь для этих двух строчек. Вновь вернулась старая атмосфера. Цикл замкнулся, и ничего уже нельзя изменить.

Сегодня снова дождь.

Я, закрывая зонт, мокну по пути домой.

      Как только Маша отпустила ноту, а я убрал руки с клавиш, зал вновь разразился овациями. Но я слышал тяжёлое дыхание своего котёнка — конечно, такие эмоциональные песни не проходят для неё бесследно. Но, кажется, в целом всё хорошо — учитывая, что она не сказала мне, не взяла перерыв, а вновь подошла к микрофону и продолжила речь:       — Это было неплохо, как я думаю, но не совсем то! Для этой песни мне нужно было вжиться в роль, чтобы поделиться с вами теми чувствами, что сокрыты внутри. А вот для следующей… Мне даже вживаться не нужно. Прошу!       Очередная порция аплодисментов, пока я потрясывал руками. Привычные «до», и привычное, но от того не менее прекрасное вступление. Эти вздохи, эти взлёты и падения настроения, темпа, сил… Я вижу и ощущаю в этом самую чёткую метафору.

После дождя цветы вокруг,

Радуги яркий полукруг —

Всё кругом горит цветным огнём.

Я полюбил тебя тогда,

Взгляд синее неба —

Ты моей любви звезда!

Не станет бледной никогда

Та плёнка, что снимали мы тогда!

Всё в моём сердце так глубоко,

Помнить так легко!

      Красота этой песни в том, что слов можно совершенно не знать — и ты всё равно поймёшь смысл и эмоции. Сама мелодия, сама аранжировка даёт тебе полную картину о состоянии лирического героя, о его отношении, о его чувствах… Самое прекрасное — выражать эти чувства. Мир ведь как хлеб — постепенно начинает черстветь, и не весь сразу — с отдельных крошек он начинает становиться твёрже и твёрже. Всё более жёстким и неприглядным. Всё, что можем мы — лишь накрыть или хотя бы прикрыть его полотенцем. Мы не спасём его, но лишь ненадолго отсрочим. Но это уже больше… Чем молча черстветь самому. И, думаю, Маша, поющая всё это, чувствует сейчас то же самое.

Да, это ты,

Это только лишь ты

Снова заставишь понять —

Даже во мраке ночи мечты

Звёздами станут сиять!

Станет улыбкой снова печаль,

Только её ты не прячь!

Звёздам над нами света не жаль

Для наших по…

      В одно мгновение я услышал, хотя, скорее, даже почувствовал какой-то странный звук, исходящий из Маши. Он был похож на какой-то странный бульк, будто она резко сглотнула очень много слюны, но при этом гораздо более глухой, глубокий и влажный. Я бы и не заметил его, если бы не был с ней так близко и не вслушивался сейчас в каждую мелочь, что происходит вокруг. Сначала я, собственно, и не обратил внимания — какие только биологические бульки не способен выдавать человек? Бывает. Но через пару секунд я понял, что Маша не поёт.       Продолжая играть, я обернулся посмотреть, что происходит, и увидел, как Маша падает на колени и начинает судорожно кашлять, не то пытаясь откашляться, не то пытаясь выхаркать что-то. Кашли и само дыхание казалось мне абсолютно жутким — я сразу перестал играть и подпрыгнул к ней, пытаясь поддержать и понять, что вообще происходит. Её лёгкие… Казалось, будто их что-то сдавливало, причём не с одной стороны — судя по бульканью дыхания, казалось, будто лёгкие работали уже не на воздух. Маша побледнела пуще обычного, и рано или поздно выхаркивать она стала уже кровь. Светлую, даже слегка пенящуюся…       Нить тряслась так, что, казалось, она сама себя вот-вот разорвёт. Привычно спокойная и неподвижная, сейчас она была необычайно, тревожно дёрганой.       Я был в панике. Я не понимал, что происходит. Я тут же достал телефон и вызвал скорую, пока Маша лежала на моих руках и пыталась откашляться.       — Маша, Машенька, что случилось?!       — Дышать… — произнесла она с заметной тяжестью и похрипыванием, со множеством вздохов, — …тяжело…       — Я уже вызвал скорую, тебе сейчас помогут, совсем чуть-чуть осталось подождать! — я взял её за руку. — Чуть-чуть, Машенька! Справишься?       Но в ответ я не услышал ничего, кроме кашля. Такого же, как и раньше. Но гораздо больше и глубже, что ли…       На глазах моих наворачивались слёзы, и совсем скоро они потекли ручьём, но мне было плевать. Я пытался докричаться до неё, пытался уговаривать справиться, но, поставив два пальца на её сонную артерию, я понял ужасающий факт — мне кажется, скорой она не дождётся…       Пульс был зашкаливающе высок, кажется… около 120-130 ударов в минуту, как я смог насчитать, но при этом невероятно слабым. Дыхание у неё всё ещё было очень тяжёлым, но кашляла она без устали. Я был в такой панике, что вообще не мог понять ни что происходит, ни как мне сейчас поступать.       — Маша!       — Живи… дальше… — еле набралась сил проговорить она. Сквозь кашель и бульки я смог различить лишь эти слова. — Сбереги… меня…       — Маша!       Но Маша уже… Не слышала. Она успела лишь улыбнуться.       Нить оборвалась. Разлетелась на две половинки, навсегда разделив меня и Машу.       Пульс прекратился, она перестала кашлять, и всё, что передо мной осталось — её улыбающееся тело, руки, запятнанные кровью, снег, падающий на нас, и гробовая, гнетущая тишина, прерывавшаяся лишь шёпотом слушателей… И моими собственными криками. Моим срывом.

…

      — Её не спасти, — заключил врач, — она уже умерла. Причину установить пока не получилось, возвращайтесь через час, сделаем быстрый анализ на подозреваемые заболевания.       Я никуда и не уходил. Я не мог бросить Машу. Но час тянулся мучительно долго.

…

      — С сожалением сообщаем, что смерть наступила вследствие разрыва лёгочной артерии и обильного кровоизлияние в грудную полость. Причина — вероятнее всего, как ни сложно мне поверить при моём опыте, — он тяжело вздохнул, — синдром Элерса-Данлоса сосудистого типа. Невероятно редкое заболевание, но… Чаще всего диагноз посмертный. Вы ничего не могли изменить…

…

Вы ничего не могли изменить.

…

      Эти слова разнеслись эхом по моему пустому телу. Я… Ничего не мог изменить?..       Кажется, после этого он говорил ещё что-то, но мне уже было всё равно. Я упал на ближайший стул в полнейшем отчаянии, и… Мыслей в голове не было совершенно, но в то же время…       Маша… Умерла? Ушла? Насовсем?.. В смысле, я больше никогда её не увижу, никогда не услышу её голоса, никогда не почувствую её любви?..       Я не чувствовал нити. Чувствовал связь, но… не ощущал её присутствия. Всё, что осталось — лишь кровавый обрывок на мизинце. Такой… Короткий…

…

      …Свидетельство о смерти. Они плакали вместе со мной. Потеря дочери оказалась для них неожиданным и самым сильным полученным ударом за всю жизнь, и они не могли успокоиться. Особенно мать. Отец хоть как-то держался. Пытался держать лицо, успокоить свою жену. Но в глубине души ему тоже было тяжело, как и нам. Но мать не сдерживалась. Оно и понятно — в дочери она находила себя, а сейчас…

…

      …Домофон, лифт, ключ с третьего раза…       — Я дома.       Дом не отвечал. Дома было темно. Дома было до омерзения холодно. Дома было удушающе много свежего воздуха. Дома не было Маши. Дома… Не было.       «Живи дальше»? Как мне, блядь, жить дальше, любимая? Как мне жить… без тебя?.. Я достал бутылку егермейстера. Обычно… Его хватало на двоих, на несколько дней. Но сейчас… Его не стало критически быстро, как и Маши.       Я уже потянулся, было, за бутылкой коньяка, но одёрнулся. Маша… мне бы не позволила. Маша меня бы отругала за пьянство. И тем более… без неё.       Я вышел на балкон и стал курить. Сигареты улетали одна за одной — кто знает, сколько я скурил… Да и к чёрту. Мне это было необходимо. Прости, милая, что не поделился. Хотя…       Я достал очередную сигарету, но, вместо того, чтобы сразу поджечь, положил её на подоконник. Это твоя, Маша. Скури… Когда будешь в настроении.       Я вернулся в комнату. Голова уже слишком сильно болела, но… Спать я не мог. Я не мог заставить себя опуститься одному на тот же диван. Маша бы на меня обиделась.       Я посмотрел на музыкальное оборудование, и на меня нахлынули воспоминания…

…

      …Благо, всё организовали они, так что мне не пришлось связываться с этим лично. Да и… Я бы не выдержал.       Маша, как и её родители, не были религиозными, поэтому никаких отпеваний не проводилось. Лишь отдельно, по моей просьбе, мне позволили увидеть её в последний раз. Она была бледна, она была даже слегка посиневшей… Но она была прекрасна. Как всегда прекрасна. На ней было всё то же платье, но руки уже не были в крови. И… Она больше не улыбалась. Конечно, сколько времени-то прошло… Она наверняка устала.       — Отдохни, милая, — выдавил из себя я, — ты заслужила…

…

      Холод. Мерзкий скрип снега под ногами. Я бреду, не зная, куда и зачем…       Я бреду на похороны. Вслед за деревянным ящиком… со своей любимой.       Не без помощи четвёрки крепких ребят гроб опустили на дно, после чего его стали забрасывать. И забрасывать. И забрасывать… Навсегда.       Никогда… Никогда больше я её не увижу. Никогда.

…

      …Он похлопал меня по плечу, а мать лишь обняла, прошептав:       — Мы всё равно с тобой, рядом…       Мне было плевать. Я не обращал внимания. Я смотрел на надгробие. Она улыбалась… Я не мог оторвать взгляда. Уже была глубокая ночь, падал снег. Я лишь достал зажигалку, разжёг пламя и воткнул её в снег, рядом с её лицом, чтобы она не сидела в темноте. Я смотрел то на неё, то на кольцо на пальце. Она захотела, чтобы оно у меня было потолще. Так что у меня был практически перстень, но с неизменным камешком. Аквамарином. Её любимым…       Её кольцо было на ней. Я настоял, чтобы его не снимали. Маша никогда его не снимала, куда бы ни шла и что бы ни делала. Подходило оно к образу или нет — это было единственным, что она никогда не трогала…

…

      — …А помнишь наш лагерь? Первые дни? Как мы встретились за сигаретой, как курение свело нас? Я тогда жутко переживал из-за возраста… А ведь так и не узнал, сколько тебе было в рамках лагеря. А помнишь наши посиделки в музклубе? Как мы играли, чай пили… Как «Потерянный рай» учили? А помнишь вторник? Тот самый дождливый день, когда я тебя из старого лагеря спасал. Мы тогда признались друг другу в чувствах и впервые поцеловались. А помнишь четверг? Как я потерял слух на концерте? Как мне помогла нить? — я посмотрел на свою руку. — В этот раз она не помогла. Она порвалась, представляешь? Она думает, что наша связь разорвана, представляешь? Но я же чувствую, что нет, чувствую, что ты всё ещё моя… Но теперь у меня нет доказательств… А помнишь тот вечер? Наш первый раз? Помнишь, как стеснялись тогда, как не понимали, что нужно делать? Ты посмелела за эти годы, хочу сказать. Ты выросла. И доросла… А помнишь Семёна и Юлю? Тех самых ребят, которые помогли нам выбраться? Чёрт, а я до сих пор не знаю, что с ними стало… Но весёлые были, согласись? А помнишь, когда я очнулся в больнице? Как ты чуть не засыпала? Я же тебя даже не узнал сразу, так вдарило сильно…

…

      — …Красивая получилась история, как думаешь?..       Но мне никто не отвечал. Она наверняка слышала, просто… Наверное, я её чем-то обидел, и она не хотела со мной разговаривать. Но она точно слышала… Она не могла меня не слышать…

…

      …Я упал на колени от усталости, время, кажется, было за половину пятого. Слёзы всё ещё стекали по моим щекам, слёзы всё ещё капали на снег передо мной.       — …А помнишь… А помнишь… А помнишь наши талисманы, которые ты нам сделала?       Я потянулся и снял с шеи этот деревянный прямоугольничек, протянув и показывая его Маше.       — …Я же его так и не снимал! Не мылся, не переодевался, я даже забыл о нём, а он — вот он, всегда рядом, всегда у сердца… Как ты и хотела… И у тебя он тоже у сердца! Я никому не разрешил его снять! Теперь он будет с тобой, как тебе бы и хотелось!       Я смотрел на него и понимал — это последнее, что прошло через всё вместе с нами. Это последнее, что помнило наши первые дни. Это — самое длинное совместное наше воспоминание.       — …Хочешь, я оставлю его тебе? Он будет всегда напоминать тебе, что я рядом, даже если я отойду! А хочешь… Я вообще никуда не уйду?.. Я, честно говоря, и не хочу никуда уходить…       Слёз стало больше.       — Прости, родная, я не могу выполнить своё обещание… Я не хочу жить дальше… Мне не нужна эта жизнь, если в ней нет тебя! Каждый раз, возвращаясь домой, я не знаю, когда ты вернёшься, каждый раз, когда я вижу наш диван, я думаю, где же ты так долго ходишь, каждый раз, когда я курю, я виню себя за то, что не поделился с тобой, каждый раз, когда я ем, я жалею, что не рассказал тебе, каково оно на вкус, каждый раз, когда я хочу выпить, я останавливаю себя, потому что ты бы этого не хотела, ты бы не хотела, чтобы я был пьян, каждый раз, пытаясь что-то сделать, я вспоминаю тебя. Я не могу без тебя, Машенька! Я не смогу жить дальше!       — Постарайся, пожалуйста…       Я почувствовал, что почвы под ногами уже нет. Я оказался в каком-то пространстве, где пространства не было. Бескрайняя тьма. И… Маша.       Маша стояла передо мной, издавая небольшое свечение. Я хотел обнять её, хотел вскочить… Но не смог. Мне не хватило сил. Я лишь сидел, разрыдавшись только сильнее.       Она опустилась на корточки передо мной и подняла мою голову за подбородок так, чтобы я смотрел прямо в её глаза.       — Не говори так, пожалуйста. Я очень хочу, чтобы ты жил дальше. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело… Но я не хочу, чтобы ты прекращал свою жизнь ещё раз. Не для того я тебя спасала тогда. Сам же говоришь, что помнишь!       — Помню, конечно… Но мне очень нужна ты, Маша! Я готов на всё, готов отдать всё, что могу и не могу, что нужно и не очень, чтобы быть с тобой! Я… Просто… Хочу быть с тобой вечно… Чего бы это ни стоило…       Маша немного ушла в себя и задумалась.       — На всё, говоришь?..       Она встала.       — Прости…       Она начала что-то шептать, закрыв свои бесконечно глубокие глаза, но я не мог разобрать ни слова.       Наши талисманы, на её груди и в моей руке, стали немного светиться, как и мы оба. Нас окутала какая-то кроваво-красная аура. Я почувствовал, что в глазах моих потихоньку темнеет, и я вновь… теряю Машу. Перед полной темнотой я различил лишь одно её слово, после которого последовало две ярких вспышки, и мы погрузились в небытие:

…Аминь!