Пепел бабочки

Гермиона проснулась за час до рассвета. Это была привычка, выработанная годами аврорской службы — вставать раньше всех, чтобы успеть выпить кофе в тишине, просмотреть утреннюю почту и собраться с мыслями до того, как мир обрушится на голову новыми проблемами. Она накинула халат и бесшумно выскользнула в коридор, стараясь не разбудить гостя. В гостиной горел приглушённый свет — она забыла погасить его накануне, — и первое, что она увидела, был Скорпиус. Он спал на диване, даже не разложив его. Так и лежал поверх покрывала, в той же одежде, в которой приехал, только без мантии и обуви. Одна рука свесилась на пол, вторая покоилась на груди. Книга, которую он читал ночью — её любимое издание «Истории магической Европы» в кожаном переплёте, — лежала раскрытой на его лице. Гермиона невольно улыбнулась. Он выглядел совсем ребёнком — растрёпанные светлые волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, на щеке красный след от наволочки. Во сне исчезла та затравленная растерянность, которая делала его таким уязвимым при свете дня. Сейчас он был просто красивым молодым человеком, который уснул за чтением, как делают только очень доверчивые или очень уставшие люди. Она осторожно сняла книгу с его лица и положила на журнальный столик. Он не проснулся — только вздохнул во сне и подтянул колени к груди, сворачиваясь в клубок. «Замёрз, — поняла Гермиона. — Надо было дать ему второе одеяло». Она вернулась в спальню, взяла из шкафа тёплый плед — старый, вязаный ещё мамой, — и укрыла его. Скорпиус что-то пробормотал на французском, которого она не поняла, и уткнулся носом в край пледа. Гермиона замерла на секунду, глядя на него сверху вниз. В груди снова шевельнулось то странное, неуместное тепло, которое она пыталась заглушить логикой и профессионализмом. Она запретила себе думать об этом и ушла на кухню варить кофе. *** Через час, когда она уже успела выпить две чашки, просмотреть утренний выпуск «Пророка» (на первой полосе снова Малфои — «Тайна гибели древнего рода») и составить список вопросов для повторной экспертизы, в дверях кухни появился Скорпиус. Он стоял, протирая глаза кулаком, и выглядел так, будто только что вышел из боя с гриндилоу — волосы торчали в разные стороны, на щеке всё ещё алел след от подушки, а мантия была измята до состояния тряпки. — Доброе утро, — сказал он хрипло. — Я проспал? Который час? — Полседьмого. Выезжаем через час. У вас есть время умыться и позавтракать. Он кивнул и поплёлся в ванную, но на пороге остановился и обернулся. — Это вы меня укрыли? Пледом? — Вы замёрзли. — Спасибо. — Он улыбнулся — впервые с момента их знакомства. Улыбка у него была тёплая, открытая, совсем не малфоевская. — Никто не укрывал меня пледом с тех пор, как я уехал во Францию. Тётя считала, что мужчины должны спать в холоде, чтобы закалять характер. — Ваша тётя — дура, — отрезала Гермиона. — Идите умывайтесь. Скорпиус рассмеялся — удивлённо, коротко, но искренне. И этот смех почему-то отозвался в ней приятным теплом. *** Завтрак прошёл в напряжённой тишине. Скорпиус ел быстро, но аккуратно, то и дело поглядывая на неё из-под ресниц. Гермиона делала вид, что не замечает этих взглядов, и сосредоточенно перебирала документы. — Мисс Грейнджер, — начал он, когда тарелка опустела. — Гермиона, — поправила она, не поднимая глаз. — Если мы собираемся работать вместе, можете называть меня по имени. В неофициальной обстановке. — Гермиона, — повторил он с каким-то благоговением. — Красивое имя. Оно греческое, да? От Гермеса? — От Гермеса, да. Вестник богов. Мои родители любили античность. — Моя мама тоже. У нас дома были статуи — копии греческих. Она говорила, что магия была известна ещё древним, просто они называли её по-другому. Гермиона подняла голову и посмотрела на него с интересом. — Вы много знаете об античности? — Немного. Учил в университете. У нас был курс по магическим практикам древних цивилизаций. Греция, Рим, Египет... — Египет? — перебила она. — Это интересно. Я читала, что древнеегипетские ритуалы часто путают с тёмной магией, но на самом деле это просто другая система координат. Глаза Скорпиуса загорелись. — Да! Именно! У них не было разделения на «светлую» и «тёмную» магию — у них была магия жизни и магия смерти, и они считали их равноправными частями одного целого. А современные маги всё пытаются втиснуть в бинарную систему... Он осёкся, поняв, что увлёкся. Краска залила его щёки. — Простите. Я заболтался. Вы не обязаны это слушать. — Наоборот, — сказала Гермиона серьёзно. — Это может пригодиться. В убийстве ваших родителей прослеживаются элементы ритуальной магии. Если вы разбираетесь в древних культах, ваши знания могут помочь. — Правда? — Он просиял так, будто она подарила ему звезду с неба. — Я правда могу помочь? — Можете. Но для начала — одевайтесь. Мы выезжаем через сорок минут. Он вскочил из-за стола так резво, что едва не опрокинул стул, и умчался в гостиную — приводить себя в порядок. Гермиона проводила его взглядом и покачала головой. «Энтузиазм щенка, — подумала она. — И такие же преданные глаза. Бедный мальчик. Он даже не понимает, во что ввязывается». *** Особняк Малфоев встретил их промозглой сыростью и запахом увядания. За те несколько дней, что Гермиона здесь не была, мёртвый сад вокруг дома почернел ещё сильнее — теперь розы Астории напоминали обгоревшие скелеты, тянущие ветки к серому небу. — Боже, — выдохнул Скорпиус, когда они подошли к воротам. — Что случилось с садом? Мама так гордилась этими розами. Она выводила новые сорта, скрещивала, колдовала над ними... Они были её детьми. — Магия места умирает вместе с хозяевами, — пояснила Гермиона. — Особенно если хозяева были сильными магами и вкладывали душу в свой дом. Это нормально. — Нормально? — Скорпиус повернулся к ней, и в его глазах блестели слёзы. — Ничего нормального в этом нет. Они мертвы, а их дом умирает следом. Это... это неправильно. Он рванул вперёд, к дому, но Гермиона схватила его за руку. — Стойте. Там периметр. Нас пропустят только после того, как мы подтвердим личности. Он замер, но руку не отдёрнул. Так и стоял, дрожа от холода и сдерживаемых рыданий, пока Гермиона предъявляла аврорский значок магическим барьерам, охраняющим вход. Внутри особняк казался ещё более мёртвым, чем снаружи. Мебель стояла на своих местах, но казалась чужой, осиротевшей. Часы в холле остановились ровно в десять вечера — в момент смерти хозяев. Пыль медленно кружилась в лучах тусклого света, пробивающегося сквозь зашторенные окна. — Гостиная на втором этаже, — сказала Гермиона, направляясь к лестнице. — Эксперты уже там. Держитесь рядом и ничего не трогайте. Скорпиус послушно шёл за ней, но на полпути остановился. Он смотрел на стену, увешанную портретами — череда Малфоев, уходящая вглубь веков. Все они смотрели на него с одинаковым выражением надменного превосходства, и только один — самый новый, в серебряной раме — выделялся из ряда. — Мама, — прошептал Скорпиус. Гермиона обернулась. На портрете была Астория Малфой — молодая, красивая, с мягкой улыбкой и светлыми волосами, убранными в сложную причёску. Она держала в руках букет белых роз и смотрела на сына с такой любовью, что у Гермионы защемило сердце. — Она была прекрасна, — тихо сказала она. — Она была лучшей, — ответил Скорпиус, не отрывая взгляда от портрета. — Знаете, многие говорили, что она вышла за папу из-за денег и имени. Но это неправда. Она любила его. По-настоящему. Я помню, как они танцевали в гостиной, когда думали, что я сплю. Она смеялась, а он... он смотрел на неё так, будто она была всем его миром. Голос его дрогнул. Гермиона подошла ближе и положила руку ему на плечо. — Пойдёмте. Вы ещё успеете попрощаться. Но сначала — работа. Он кивнул, сглотнул ком в горле и пошёл за ней. *** В гостиной их ждали трое экспертов в белых мантиях и Гарри, который прибыл раньше, чтобы проконтролировать процесс. Увидев Скорпиуса, он слегка напрягся — старая привычка реагировать на Малфоев как на врагов, — но быстро взял себя в руки и протянул руку. — Скорпиус, примите мои соболезнования. Я Гарри Поттер. Скорпиус пожал руку, глядя на него с каким-то странным выражением — смесью любопытства и робости. — Я знаю, кто вы, мистер Поттер. Папа часто о вас говорил. — Неужели? — Гарри усмехнулся. — И что же он говорил? — Что вы были достойным противником. И что он сожалеет о том, как всё вышло в школе. Гарри удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал. Гермиона мысленно отметила, что это заявление стоило бы запомнить — возможно, оно пригодится при анализе характера Драко. — Ладно, — сказала она, хлопая в ладоши. — Приступим. Эксперты, докладывайте. Главный эксперт — пожилая ведьма с пронзительным взглядом и седыми волосами, собранными в пучок, — подошла к ним с планшетом в руках. — Главный аврор, мы провели повторный анализ магического фона. Результаты неутешительны: никаких следов тёмной магии, кроме тех, что были зафиксированы в первый раз. Но есть кое-что странное. — Что именно? — Смотрите. — Она подвела их к центру комнаты, где на полу всё ещё светились фиолетовые линии от аметистовой пыли. — Мы наложили новые чары выявления. Обычно они показывают направление удара — от источника к жертве. А здесь... Линии расходились от центра круга в две стороны, но не резко, как при ударе, а плавно, словно энергия перетекала от одного человека к другому. — Это похоже на обмен, — сказала Гермиона, вглядываясь в узор. — Не нападение, а именно обмен. Драко и Астория стояли друг напротив друга и... обменивались магией? — Именно, — кивнула эксперт. — Мы проверили по архивам. Есть древний ритуал, называется «Узы крови». Супруги могут связать себя им, чтобы разделить жизненную силу друг с другом. Если один умирает, второй умирает следом. Но это не тёмная магия, это — древняя, из дохристианских времён. Его использовали, чтобы показать неразрывность брака. Гермиона нахмурилась. — Но зачем им это сейчас? Они прожили в браке больше двадцати лет. Зачем проводить ритуал именно сейчас? — Возможно, кто-то заставил, — тихо сказал Скорпиус. Все обернулись к нему. — Или... или они знали, что кто-то хочет их убить, и решили, что лучше умереть вместе, чем жить в одиночестве. Повисла тяжёлая тишина. Гермиона смотрела на линии на полу и видела в них уже не просто улики, а трагедию двух людей, которые любили друг друга до самой смерти. — Проверьте ритуал, — приказала она экспертам. — Найдите, кто мог его провести или подсказать. И проверьте все контакты Малфоев за последний месяц. — Будет сделано. *** Следующие два часа Скорпиус молчал. Он ходил за Гермионой по дому, пока она осматривала комнаты, задавала вопросы экспертам, фиксировала каждую мелочь в блокноте. Он не мешал, не перебивал, просто был рядом — тихой тенью, которая напоминала ей, ради кого всё это делается. Только когда они зашли в спальню его родителей, он не выдержал. Это была большая комната с огромной кроватью под балдахином, туалетным столиком, заставленным баночками и флаконами, и камином, в котором всё ещё лежали остатки пепла от последнего огня. На подушках — две, рядом — всё ещё виднелись вмятины от голов. Астория, видимо, любила читать перед сном — на тумбочке лежала раскрытая книга. — «Сонеты Шекспира», — прочитал Скорпиус дрожащим голосом. — Она читала их каждый вечер. Говорила, что там вся мудрость мира. Он подошёл к тумбочке и осторожно взял книгу в руки. Из неё выпала фотография — старая, пожелтевшая. На ней были Драко и Астория, совсем молодые, счастливые, и маленький Скорпиус лет десяти, сидящий на плечах у отца. — Это наш последний совместный снимок, — сказал Скорпиус, глядя на фото. — Через год меня отправили во Францию. — Почему? — спросила Гермиона тихо. — Почему они отослали вас так далеко? Он долго молчал, прежде чем ответить. — Из-за пророчества. Вы знаете, было пророчество — сразу после войны. Какая-то старая ведьма наговорила, что ребёнок Малфоев принесёт погибель или спасение магическому миру. Точно никто не помнил. Но папа испугался. Он боялся, что меня попытаются убить или использовать. И отправил во Францию, к тёте, под чужим именем. Я стал просто «племянником из Англии», без фамилии, без прошлого. — Вы помните это время? — Смутно. Помню, что плакал, когда уезжал. Мама обещала приезжать каждые каникулы. И приезжала. Все тринадцать лет. А папа... папа писал. Каждую неделю. Но сам приехал только раз, когда мне исполнилось восемнадцать. Боялся, что кто-то узнает, проследит за ним и найдёт меня. Гермиона смотрела на него и видела не взрослого мужчину, а того десятилетнего мальчика с фотографии, которого отправили в чужую страну, чтобы спасти. — Это было жестоко, — сказала она. — По отношению к вам. — Нет. — Скорпиус покачал головой. — Это была любовь. Они любили меня так сильно, что готовы были жить без меня, лишь бы я был в безопасности. Понимаете? Они отказались от меня, чтобы я жил. Он поднял на неё глаза, полные слёз, и улыбнулся сквозь них. — И теперь я должен узнать, кто отнял их у меня. Даже если это убьёт меня. *** Они вернулись в Лондон поздно вечером. Скорпиус был измотан до предела — молчаливый, бледный, с тёмными кругами под глазами. Всю дорогу в машине (Гермиона настояла на маггловском транспорте — так безопаснее) он просидел, уткнувшись лбом в стекло, и не проронил ни слова. Дома он сразу прошёл в гостиную и рухнул на диван, даже не сняв мантии. Гермиона хотела сказать, чтобы он поел, но передумала. Иногда людям нужно просто побыть в тишине. Она сварила себе кофе и села за кухонный стол с отчётами. Но строчки расплывались перед глазами — мысли постоянно возвращались к Скорпиусу, к его словам о родителях, к той фотографии, которую он спрятал в карман. «Они отказались от меня, чтобы я жил». Гермиона вспомнила свою дочь Розу. Смогла бы она отказаться от неё, чтобы спасти? Отправить в другую страну, видеть раз в год, писать письма? Ответ был однозначным — нет. Она бы скорее умерла, чем отпустила ребёнка. Но Драко и Астория смогли. Потому что любовь бывает разной. — Гермиона? Она вздрогнула и подняла голову. Скорпиус стоял в дверях кухни — без мантии, в одной рубашке, босой, с красными глазами. — Я не могу уснуть, — сказал он тихо. — Можно я посижу с вами? Просто рядом. Молча. Она кивнула и указала на стул напротив. Он сел, обхватил кружку с чаем, которую она молча поставила перед ним, и уставился в одну точку. Так они сидели в тишине минут двадцать. Потом он вдруг заговорил: — Знаете, я никогда не думал, что буду сидеть на кухне у Гермионы Грейнджер. Для меня вы были легендой. Грейнджер, которая победила тёмных магов, которая стала главным аврором, которая... ну, вы понимаете. — Я просто человек, Скорпиус. — Нет. — Он посмотрел на неё с неожиданной твёрдостью. — Вы не просто. Вы — та, кто держит весь этот мир на плечах. И при этом вы варите кофе, укрываете пледом замерзших идиотов и разбираетесь в древнеегипетских ритуалах. Вы... вы невероятная. Гермиона почувствовала, как щёки начинают гореть. Она отвернулась к окну. — Вы преувеличиваете. — Ни капли. — Он помолчал. — Можно я задам один вопрос? Очень личный? — Смотря насколько личный. — Почему вы одна? Она резко повернулась к нему. — Простите? — Ну, у вас была семья — Рон Уизли, дети. А сейчас вы живёте одна. Почему? Вы же... вы же могли бы иметь всё. Любого мужчину. Гермиона долго молчала. Она не привыкла обсуждать личную жизнь с посторонними, тем более с молодыми людьми, которых знала всего два дня. Но в его глазах не было любопытства сплетника — только искреннее желание понять. — Мы разошлись, — сказала она наконец. — Рон и я. Это было трудно, но правильно. Мы хотели разного. Он хотел тихой жизни и ещё детей, а я... я хотела работать. Меня всегда обвиняли в том, что я слишком много работаю. — Это не преступление. — Для некоторых — да. Рону нужна была жена, которая будет ждать его дома с ужином. А я не умею ждать. Я умею только бежать вперёд. Скорпиус смотрел на неё с каким-то новым выражением — восхищением, смешанным с нежностью. — Он был дурак, — сказал он просто. — Если у вас есть Гермиона Грейнджер, зачем вам ужин? Она рассмеялась — неожиданно для себя самой. Смех вышел хриплым, усталым, но искренним. — Вы невозможны, Скорпиус Малфой. — Я знаю, — улыбнулся он в ответ. — Мне все говорят. *** Ночью Гермиона снова не спала. Она лежала в постели и смотрела в потолок, прислушиваясь к звукам из гостиной. Скорпиус ворочался на диване — видимо, тоже не мог уснуть. Около трёх ночи она услышала шаги. Он шёл на кухню — наверное, за водой. Но вместо этого она услышала, как открылась дверь в её спальню. — Гермиона? — шёпот в темноте. — Вы не спите? — Нет. — Можно войти? Я не могу один. Мне страшно. Она включила прикроватную лампу. Скорпиус стоял на пороге — бледный, растрёпанный, сжимая в руках подушку. — Что случилось? — Кошмар, — признался он. — Я видел их. Маму и папу. Они звали меня, а я не мог подойти. Между нами была стена из стекла, я бил в неё кулаками, а они... они умирали, а я не мог... Он замолчал, кусая губы. Гермиона вздохнула и откинула одеяло. — Ложитесь. — Что? — Ложитесь, говорю. Только без глупостей. Просто спите. Он помедлил секунду, потом подошёл и лёг на край кровати, свернувшись калачиком и поджав ноги. Гермиона укрыла его своим одеялом и легла рядом, на самом краю, стараясь сохранить дистанцию. — Спасибо, — прошептал он в темноту. — Спите. Она уже почти задремала, когда почувствовала, как его рука осторожно, робко коснулась её ладони под одеялом. — Можно? — шёпот. Гермиона промолчала, но руку не убрала. Так они и лежали — не двигаясь, не разговаривая, просто держась за руки, пока сон не забрал их обоих. *** Утром Гермиона проснулась первой. Скорпиус спал, повернувшись к ней лицом, и их руки всё ещё были переплетены. Во сне он выглядел спокойным — впервые за эти дни. Никакой боли, никакой растерянности — просто мальчишка, который наконец-то выспался. Она осторожно высвободила руку, встала и ушла в ванную. Стоя под душем, она смотрела на свои руки — на морщины, на пигментные пятна, на возраст, который уже не скрыть никакими зельями. А потом вспомнила его пальцы, переплетённые с её, и почувствовала, как сердце пропускает удар. «Остановись, — приказала она себе. — Он просто испуганный ребёнок. Ты для него — замена матери, не больше». Но где-то глубоко внутри она знала, что это неправда. И это знание пугало её больше любого тёмного мага. Когда она вышла из ванной, Скорпиус уже сидел на кровати, протирая глаза. Увидев её, он покраснел до корней волос. — Я... простите. Я не должен был вчера... это было неправильно. Я переступил границы. — Ничего, — ответила Гермиона ровно. — Вам нужна была поддержка. Забудьте. Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось что-то, чему она боялась дать название. — Я не забуду, — сказал он тихо. — Никогда. И вышел из комнаты, оставив Гермиону стоять посреди спальни с бьющимся сердцем и мыслями, которые она запрещала себе думать.