Пепел бабочки

Три дня пролетели как один долгий, изматывающий кошмар. Гермиона почти не спала. Расследование вело их по запутанным следам старых долгов, тёмных секретов и семейных проклятий. Каждая новая зацепка оборачивалась тупиком, каждый свидетель — ложью или провалами в памяти, обработанными Обливиэйтом. Скорпиус был рядом всегда. Он ходил за ней хвостом по Министерству, сидел в её кабинете, листая старые дела, заваривал чай, когда она забывала поесть, и молчал, когда видел, что она погружена в работу. Но его молчание не было тягостным — оно было тёплым, почти домашним. Слишком домашним. Гермиона ловила себя на том, что ищет его взглядом, когда он выходит из комнаты. Что прислушивается к его шагам. Что задерживает дыхание, когда их руки случайно соприкасаются за обеденным столом. Что ночью, лёжа в постели, вспоминает тепло его пальцев, переплетённых с её. Это было неправильно. Это было недопустимо. Это было... — Гермиона? Она вздрогнула и подняла голову от отчётов. Скорпиус стоял в дверях её кабинета с двумя чашками кофе в руках. Светлые волосы падали на глаза, рубашка была мятая — он опять ночевал на диване в Министерстве, потому что они не доехали до дома. — Ты опять не спишь, — сказал он с упрёком. — Третьи сутки. Ты себя угробишь. — Я главный аврор, — ответила она сухо, принимая кофе. — Мне положено не спать. — Тебе положено жить долго и счастливо, — буркнул он, усаживаясь на стул напротив. — А не умереть от истощения в сорок три. — Спасибо за напоминание о возрасте. Он виновато опустил глаза. — Я не то хотел сказать. Просто... я волнуюсь. — Не надо волноваться. Я справлюсь. Он хотел ответить, но в этот момент дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Гарри — взволнованный, запыхавшийся, с мантией нараспашку. — Есть свидетель, — выдохнул он. — Тео Нотт. Говорит, что знает, кто заказал Малфоев. Гермиона вскочила так резко, что стул едва не опрокинулся. — Где он? — В Лютном переулке. В «Кабаньей голове». Пьян в стельку, но клянётся, что готов говорить. Только с тобой. — Едем. Она схватила мантию и палочку. Скорпиус вскочил следом. — Я с вами. — Нет. — Она даже не обернулась. — Сидеть здесь. — Гермиона! Впервые он повысил голос. Громко, резко, почти криком. Гарри удивлённо переводил взгляд с одного на другого. — Это мои родители! — Скорпиус стоял перед ней, преграждая путь к двери. — Я имею право знать! Имею право слышать своими ушами! Не из отчётов, не из твоих пересказов — сам! Гермиона смотрела на него в упор. В его глазах горела такая отчаянная решимость, что она поняла — спорить бесполезно. — Хорошо. — Она сдалась первой, чем удивила даже себя. — Но будешь стоять за моей спиной и молчать. Ни слова, Скорпиус. Ты понял? Он кивнул, и они втроём вышли в коридор. *** «Кабанья голова» не изменилась за последние двадцать лет. Всё та же грязь, тот же запах дешёвого эля и немытых тел, те же подозрительные личности по углам. Аберфорт Дамблдор стоял за стойкой, протирая стакан, и при их появлении лишь кивнул в сторону лестницы. — Второй этаж, третья дверь. Только не убейте его сразу — он мне должен за выпивку. Теодор Нотт сидел за столом в маленькой комнате, обхватив голову руками. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка огденского огневиски. Увидев вошедших, он поднял мутные глаза и пьяно ухмыльнулся. — Грейнджер. Явилась. А это кто? — Он прищурился, вглядываясь в Скорпиуса. — Малфой-младший? Какими судьбами? Папашу пришёл оплакать? — Заткнись, Нотт, — оборвала Гермиона, садясь напротив. — Говори, что знаешь. — А что я получу взамен? — Нотт откинулся на стуле. — Защиту? Прощение долгов? Билет в Австралию? — Ты получишь возможность не сгнить в Азкабане за соучастие. Говори. Нотт долго молчал, раскачиваясь на стуле. Потом заговорил — тихо, сбивчиво, то и дело запивая слова огневиски: — Пророчество... старое пророчество, помнишь, Грейнджер? Ещё после войны. Какая-то старая ведьма напророчила, что ребёнок Малфоев... Скорпиус... он должен был жениться на девочке из древнего рода, и тогда... тогда Тот-кого-нельзя-называть вернётся. Или не вернётся. Там было мутно. — Пророчества всегда мутные, — процедила Гермиона. — Дальше. — Драко узнал об этом, когда Скорпиусу было года три. Испугался. Отправил сына во Францию, подальше от всего этого дерьма. А Астория... она была чистокровная, из рода Гринграссов. Она хотела, чтобы Скорпиус вернулся и женился по-нормальному, на чистокровной, как положено. — Мама не могла такого хотеть, — подал голос Скорпиус из-за спины Гермионы. — Могла, мальчик, могла. — Нотт посмотрел на него с пьяной жалостью. — Твоя мать была чистокровной леди до мозга костей. Она хотела, чтобы род продолжился. А твой отец... он хотел, чтобы ты жил. Они поссорились. Сильно. За месяц до смерти. Гермиона переглянулась с Гарри. — Из-за чего? — Из-за тебя, — Нотт ткнул пальцем в Скорпиуса. — Астория написала тебе письмо. Звала на Рождество. Хотела поговорить, убедить вернуться. Драко узнал и пришёл в ярость. Они кричали друг на друга так, что в Мэноре стены дрожали. Эльфы потом неделю ходили напуганные. — Откуда ты знаешь? — спросила Гермиона. — Я был там. Приезжал по делам, застал конец скандала. Драко был белый как мел, Астория плакала. Они даже не заметили, что я вошёл. — И ты ничего не сделал? — А что я мог сделать? — Нотт развёл руками. — Это не моё дело. Я уехал. А через неделю они были мертвы. В комнате повисла тяжёлая тишина. Гермиона слышала за спиной дыхание Скорпиуса — частое, сбивчивое. Он держался из последних сил. — Кто их убил? — спросила она жёстко. — Говори имя. — Не знаю. — Нотт покачал головой. — Честно, не знаю. Но знаю, что кто-то подслушал тот разговор. Кто-то был в доме, кроме меня. Я видел тень в коридоре, когда уходил. Думал, эльф. А теперь думаю — может, и не эльф. — Как выглядела тень? — Высокая. Худая. В мантии с капюшоном. Я не разглядел — темно было. Гермиона стиснула зубы. Опять тупик. — Зачем ты позвал меня? — Потому что мне страшно, Грейнджер. — В голосе Нотта впервые прозвучало что-то человеческое. — Если убили Малфоев за то, что они поссорились из-за пророчества, то кто следующий? Я? Ты? — Он кивнул на Скорпиуса. — Мальчик? — Я защищу его, — отрезала Гермиона. — Защитишь? — Нотт усмехнулся. — А себя защитишь? Ты же с ним живёшь, я знаю. Все знают. Скорпиус Малфой поселился у Гермионы Грейнджер. Как думаешь, что скажут люди? — Мне плевать, что скажут люди. — А зря. — Нотт встал, пошатываясь. — Потому что убийца — не дурак. Он знает, что мальчик — ключ ко всему. И он придёт за ним. А если ты будешь рядом — придёт и за тобой. Он доковылял до двери и обернулся. — Береги себя, Грейнджер. И своего малфоевского щенка. Он тебе ещё пригодится. Дверь захлопнулась. *** Обратная дорога в Министерство прошла в гробовом молчании. Гарри аппарировал сразу, сославшись на срочные дела в отделе. Гермиона и Скорпиус остались вдвоём на тёмной улице Лютного переулка. — Это правда? — спросил Скорпиус тихо, когда они шли к аппарационной точке. — То, что он сказал про маму? Она правда хотела... женить меня на ком-то? — Не знаю. — Гермиона шла быстро, не глядя на него. — Но даже если так — это не меняет того, что её убили. И твоего отца. — Меняет. — Он остановился, схватив её за руку. — Если они поссорились из-за меня... если я был причиной... — Ты не был причиной. — Гермиона резко обернулась. — Слышишь? Ты — жертва, как и они. Тебя использовали, тобой манипулировали, тебя прятали. Но ты не причина. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Потому что я вижу, кто ты. Ты — не пророчество. Ты — не ключ к возрождению Тёмного Лорда. Ты — просто человек, который любил своих родителей и теперь горюет по ним. И никто не имеет права делать из тебя оружие. Скорпиус смотрел на неё долго-долго. В его глазах блестели слёзы, но он не плакал — только сжимал её руку так сильно, что кости хрустели. — Гермиона, — прошептал он. — Я... — Потом. — Она мягко высвободила руку. — Сначала домой. Там поговорим. *** Дома было тихо и темно. Гермиона зажгла камин, наложила защитные чары на окна и двери (после слов Нотта она не рисковала) и только тогда позволила себе рухнуть в кресло. Скорпиус сел на диван напротив, обхватив голову руками. — Я не знал, — повторил он в который раз. — Я не знал, что они ссорились. Мама писала мне весёлые письма, про розы, про погоду, про книги. Она ни разу не упомянула, что они с папой... что у них проблемы. — Потому что она тебя любила. — Гермиона говорила устало, но твёрдо. — Любящие родители не грузят детей своими проблемами. — Но я уже не ребёнок! Мне двадцать три! — Для неё ты всегда был ребёнком. Поверь, я знаю. У меня двое своих. Скорпиус поднял голову и посмотрел на неё с болью. — А ты? Ты бы стала грузить своих детей? Если бы у тебя были проблемы? Гермиона задумалась. — Наверное, нет. Я бы тоже писала весёлые письма. Или звонила бы и врала, что всё хорошо. — Значит, ты понимаешь. — Понимаю. Они замолчали. В камине потрескивали дрова, за окном шумел вечерний Лондон. Гермиона чувствовала, как усталость наваливается тяжёлым одеялом, но спать не хотелось — мысли крутились вокруг показаний Нотта, вокруг той тени в коридоре, вокруг пророчества, которое никак не желало уходить в прошлое. — Гермиона? — Скорпиус нарушил тишину. — Можно спросить? — Спрашивай. — Ты боишься? Ну, того, что убийца придёт за мной? Она посмотрела на него долгим взглядом. — Боюсь. — А за себя? — И за себя. — Но ты же главный аврор. Ты сильная. Ты победила в войне. Чего тебе бояться? Гермиона усмехнулась. — Сила не значит бесстрашие. Я боюсь многих вещей. Например, боюсь не успеть. Боюсь ошибиться. Боюсь, что из-за моей ошибки пострадают люди. — Такие, как я? — Такие, как ты. Он встал с дивана и подошёл к её креслу. Опустился на колени рядом — так же, как тогда, в кабинете, но сейчас это было по-другому. Ближе. Интимнее. — Ты не ошибаешься, — сказал он тихо. — Я знаю. Ты всё делаешь правильно. — Откуда ты знаешь? — Потому что я рядом с тобой чувствую себя в безопасности. Впервые за тринадцать лет. С тех пор, как меня отправили во Францию. Он протянул руку и осторожно коснулся её лица — кончиками пальцев провёл по щеке, по скуле, по виску, где серебрилась седина. Гермиона замерла, не в силах пошевелиться. — Ты самая красивая женщина, которую я видел, — прошептал он. — И ты даже не представляешь, как на тебя смотрят другие. Как смотрю я. — Скорпиус... — Я знаю, что говорю глупости. Что я молодой, наивный, глупый. Что ты могла бы быть моей матерью. Но я ничего не могу с собой поделать. Когда ты рядом, у меня сердце останавливается. Когда ты уходишь, я считаю минуты до твоего возвращения. Когда ты спишь в соседней комнате, я не могу уснуть, потому что думаю о тебе. Гермиона молчала. Внутри всё кричало: «Остановись! Прекрати! Это неправильно!» Но она не могла произнести ни слова. — Я не прошу ничего, — продолжал он. — Просто хочу, чтобы ты знала. Ты для меня — всё. Ты заменила мне семью, дом, смысл жизни. И если когда-нибудь... если через много лет, когда я стану старше, а ты... ты всё равно будешь самой красивой... может быть, ты посмотришь на меня иначе? — Скорпиус, — наконец выдавила она. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Понимаю. — Он взял её руку и прижал к своей груди, к сердцу. — Чувствуешь? Оно бьётся так сильно только из-за тебя. Гермиона чувствовала. Сквозь тонкую ткань рубашки бился пульс — быстрый, неровный, молодой. И её собственное сердце отзывалось на этот ритм, хотя она запрещала себе это. — Нам нельзя, — прошептала она. — Ты слишком молод. Я слишком стара. Люди не поймут. — Плевать на людей. — Он подался вперёд, почти касаясь губами её губ. — Я хочу только тебя. — Скорпиус, нет... Но он уже целовал её — нежно, робко, неумело. И Гермиона, забыв обо всех запретах, ответила. *** Утро началось с грохота. Гермиона проснулась от звука разбитой посуды на кухне. Рядом никого не было — Скорпиус ушёл раньше. Она накинула халат и выбежала в коридор. Картина, открывшаяся ей, была хуже любого кошмара. На кухне стоял Рон. Рон Уизли, её бывший муж, отец её детей, с красным лицом и бешеными глазами. В руке он сжимал палочку, направленную на Скорпиуса. А Скорпиус стоял у стола, бледный как смерть, и сжимал в руке осколок чашки — единственное, что успел схватить для защиты. — Рон, какого чёрта? — Гермиона влетела между ними. — Опусти палочку! — Опустить? — Рон зарычал. — Я пришёл к бывшей жене поговорить о детях, а тут этот... этот малфоевский выродок в халате на её кухне! Ты спишь с ним, Гермиона? С сыном Пожирателя, который вдвое младше тебя? — Не смей так говорить! — выкрикнул Скорпиус, делая шаг вперёд. — Стоять! — рявкнула Гермиона, останавливая его жестом. — Рон, убирай палочку, или я вызову авроров. — Вызывай! Пусть все увидят, во что ты превратилась! — Рон не убирал палочку. — Я знал, что ты работаешь с ним, но чтобы ТАК работать... Ты опозорила себя, Гермиона. Ты опозорила наших детей. — Заткнись! — Скорпиус рванул вперёд, но Гермиона перехватила его за плечи, вжимая в себя. — Не лезь, — прошипела она ему в ухо. — Не дай ему спровоцировать себя. Рон смотрел на них с отвращением. — Какая трогательная картина. Защищает своего мальчика. А он, я смотрю, уже и в постель к тебе прыгнул. Долго ты его охмуряла, Гермиона? Или он сам прибежал, как щенок, за большой сиськой? — Вон! — закричала Гермиона. — Вон из моего дома, Рональд Уизли, иначе я лично отправлю тебя в Азкабан за нападение на свидетеля по делу об убийстве! — Свидетеля? — Рон рассмеялся. — Этот сопляк — не свидетель, он подозреваемый! Все знают, что Малфои — тёмные. Может, он сам заказал родителей, чтобы получить наследство? Ты об этом подумала? Скорпиус дёрнулся, но Гермиона держала крепко. — Убирайся, — повторила она ледяным тоном. — Сейчас же. Рон посмотрел на неё долгим взглядом, полным боли и злости, потом перевёл взгляд на Скорпиуса. — Берегись, мальчик. Она сломает тебе жизнь, как сломала мне. Грейнджеры не умеют любить — они умеют только работать. Он исчез с хлопком аппарации. В кухне повисла тишина, нарушаемая только звоном капель воды из неплотно закрытого крана. Скорпиус выдохнул и обмяк в руках Гермионы. — Прости, — прошептал он. — Это я виноват. Если бы я не остался... если бы ушёл вчера... — Замолчи. — Гермиона прижала его к себе, гладя по голове. — Ты не виноват. Это Рон — дурак. Всегда был дураком. — Он прав. Я тебя компрометирую. Я — малфоевский выродок, как он сказал. Мне нельзя быть с тобой. — Кому нельзя? Тебе? — Гермиона отстранилась и заглянула ему в глаза. — Скорпиус, послушай меня. Ты — не выродок. Ты — хороший, добрый, умный молодой человек. И если я захочу быть с тобой, никто — слышишь? — никто не укажет мне, что можно, а что нельзя. Он смотрел на неё с надеждой и страхом. — Ты правда хочешь быть со мной? Гермиона молчала долгую минуту. А потом, приняв решение, от которого у неё самой перехватило дыхание, кивнула. — Правда. *** День прошёл как в тумане. Они не поехали в Министерство — Гермиона взяла отгул впервые за много лет. Они сидели на кухне, пили чай, разговаривали — ни о чём и обо всём сразу. Скорпиус рассказывал о Франции, о тёте, о своих друзьях. Гермиона — о детях, о работе, о том, как трудно быть женщиной в мире, где мужчины до сих пор считают тебя слабой. К вечеру напряжение спало. Они ужинали при свечах — Гермиона сама не заметила, как это вышло, — и смеялись над глупыми шутками. Впервые за долгие годы она чувствовала себя живой. А потом пришёл Гарри. — Прости, что без приглашения, — сказал он, входя в гостиную и бросая быстрый взгляд на Скорпиуса, который сидел на диване с книгой. — Но у нас проблема. — Какая? — Нотт мёртв. Гермиона вскочила. — Что? — Нашли час назад в его квартире. Ритуальное убийство, похожее на Малфоев. И рядом — записка. Для тебя. Он протянул ей пергамент. На нём было выведено старинным почерком: «Грейнджер. Ты следующая. И твой малфоевский щенок тоже. Мы не позволим пророчеству сбыться. Убей мальчика, пока он не убил тебя». Гермиона прочла вслух. Скорпиус побелел и вцепился в диван. — Это они, — прошептал он. — Те, кто убил родителей. Они хотят и меня. — Не дождутся. — Гермиона скомкала записку и бросила в камин. — Гарри, усиль охрану. Я буду жить в Министерстве, пока дело не раскроем. — А он? — Гарри кивнул на Скорпиуса. — Он со мной. В моём кабинете, под моей защитой. Гарри вздохнул. — Гермиона, это опасно. Ты сама под ударом. — Я знаю. Но оставить его одного — ещё опаснее. Гарри посмотрел на неё долгим, понимающим взглядом. — Ты влюбилась в него, да? Гермиона вздрогнула. — Что? С чего ты взял? — Я тебя знаю двадцать пять лет, Гермиона. Я вижу, как ты на него смотришь. И как он на тебя. — Это... это просто работа. — Нет. — Гарри покачал головой. — Это не работа. И ты сама это знаешь. Просто будь осторожна. Для тебя, для него, для всех. Он ушёл так же внезапно, как появился. Гермиона осталась стоять посреди комнаты, глядя на Скорпиуса. А он смотрел на неё — с такой любовью и страхом одновременно, что у неё разрывалось сердце. — Я не хочу, чтобы ты умирала из-за меня, — сказал он тихо. — Может, мне уехать? Вернуться во Францию? Спрятаться? — Не поможет. — Гермиона подошла к нему и села рядом. — Если они хотят тебя достать, они достанут где угодно. Только вместе мы сможем выжить. — Вместе? — Он взял её за руку. — Ты правда хочешь быть со мной? Даже после всего? После Рона, после угроз, после этой дурацкой разницы в возрасте? — Правда. — Она улыбнулась — впервые за день по-настоящему. — Иди сюда. Он прильнул к ней, уткнувшись носом в плечо, и они сидели так долго-долго, слушая, как за окном шумит ночной Лондон. А где-то в темноте, за пределами защитных чар, за ними наблюдали. И ждали.