Пепел бабочки

Они не спали всю ночь. Гермиона сидела в кресле с палочкой наготове, вслушиваясь в каждый шорох за окном. Скорпиус устроился на полу у её ног, положив голову ей на колени, и время от времени проваливался в тревожную дремоту, но тут же просыпался от собственных кошмаров. Под утро он замер в глубоком сне — обессиленный, измотанный до предела. Гермиона смотрела на его бледное лицо при свете уличных фонарей и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое и пугающее одновременно. «Я влюбилась в него, — подумала она с ужасом. — В мальчишку, который мог бы быть моим сыном. В Малфоя. В дурака, который смотрит на меня, как на божество». Она осторожно провела рукой по его волосам — мягким, светлым, пахнущим дождём и чем-то сладким, как детство. Он вздохнул во сне и крепче прижался к её ногам. — Гермиона, — прошептал он сквозь сон. — Не уходи. — Я здесь, — ответила она тихо. — Я никуда не уйду. *** Утро принесло новые проблемы. Во-первых, «Пророк» вышел с разгромной статьёй под заголовком: «Главный аврор и наследник Малфоев: скандальная связь или служебное преступление?» Кто-то слил информацию — скорее всего, Рон вчера наговорил лишнего в баре, и журналисты ухватились за сенсацию. Во-вторых, из Министерства пришёл официальный запрос от отдела внутренних расследований. Гермиону вызывали на ковёр — давать объяснения по поводу «неподобающих отношений с лицом, проходящим по делу об убийстве». В-третьих, Скорпиус проснулся с температурой. Сказались бессонные ночи, постоянный стресс и вчерашнее потрясение. Он был бледен, слаб и пытался убедить её, что всё в порядке, но каждые пять минут начинал кашлять. — Ты никуда не пойдёшь, — заявила Гермиона, укладывая его обратно на диван. — Лежи. — Но Министерство... твой вызов... — прохрипел он. — Подождёт. Я главный аврор или где? Она сварила ему зелье от простуды, напоила горячим чаем с мёдом и укутала в три пледа. Скорпиус смотрел на неё с обожанием, от которого у неё подгибались колени. — Ты как мама, — сказал он тихо. — Моя мама тоже всегда укутывала меня, когда я болел. Гермиона замерла. — Я не твоя мама. — Я знаю. — Он поймал её руку. — Ты лучше. Ты — моя Гермиона. Она хотела ответить что-то резкое, но в этот момент в дверь постучали. На пороге стоял Гарри — с выражением лица, которое бывает только у людей, принёсших дурные вести. — Они хотят временно отстранить тебя от дела, — сказал он без предисловий. — Пока идёт проверка. — Кто они? — Министерский совет. Шеклболт пытается тебя прикрыть, но пресса раздула скандал. Говорят, ты спишь со свидетелем и покрываешь убийцу. — Какого чёрта? — Скорпиус вскочил с дивана, шатаясь. — Она ничего не покрывает! Она делает свою работу! Это я... я во всём виноват! — Ляг, — приказала Гермиона, толкая его обратно. — Гарри, я не отстранюсь. Это моё дело, и я доведу его до конца. — Гермиона, если ты откажешься подчиниться, тебя могут уволить. Совсем. — Пусть попробуют. Она говорила спокойно, но внутри всё кипело. Двадцать пять лет безупречной службы, спасённые жизни, раскрытые преступления — и всё это перечёркивает какая-то газетная утка? — Я пойду в Министерство, — сказала она. — Поговорю с Шеклболтом лично. Скорпиус, ты остаёшься здесь. Гарри, приставь к дому охрану. — Я с тобой! — Скорпиус попытался встать, но тут же сел обратно — голова закружилась. — Ты со мной, если доползёшь до двери, — усмехнулась Гермиона. — Лежи. Я скоро вернусь. Она оделась и вышла, оставив его на попечение Гарри и двух авроров у подъезда. *** Министерство встретило её гулом сплетен. Каждый встречный клерк провожал её взглядом, полным любопытства и осуждения. В лифте две молодые ведьмы перешёптывались и хихикали, пока она не обернулась и не посмотрела на них так, что они прижались к стенке и замолчали. Кабинет министра был на девятом уровне. Шеклболт ждал её — усталый, осунувшийся, с папкой отчётов на столе. — Гермиона, — сказал он без приветствий. — Садись. Нам нужно поговорить. Она села, сложив руки на коленях. — Я слушаю. — Ты понимаешь, в каком положении оказалась? Пресса рвёт тебя на куски. Общественность требует крови. Чистокровные семьи в ярости — ты, Грейнджер, магглорождённая, спишь с наследником одного из древнейших родов, да ещё и по делу об убийстве. — Я не сплю с ним в том смысле, который вы имеете в виду. — Голос Гермионы был ровным. — Он живёт у меня под защитой, потому что на него открыта охота. Это всё. — А вчерашняя сцена у тебя дома? Рон Уизли клянётся, что застал вас вместе. В халатах. — Рон Уизли — мой бывший муж, который до сих пор меня ревнует и готов на всё, лишь бы насолить. Его слова — не доказательство. Шеклболт вздохнул. — Я знаю. Я тебя знаю двадцать лет, Гермиона. Но Совету нужны не мои знания, а формальные объяснения. Тебя временно отстраняют от дела Малфоев. Передай все материалы Робардсу. — Нет. — Что значит «нет»? — Это значит — нет. Я не отстранюсь. Это моё дело, и я доведу его до конца. Если Совет хочет меня уволить — пусть увольняет. Но пока я главный аврор, я буду делать свою работу. Шеклболт долго смотрел на неё. Потом покачал головой. — Ты не изменилась, Грейнджер. Всё такая же упрямая. — Это помогло нам выиграть войну. — Это может стоить тебе карьеры. — Возможно. — Гермиона встала. — Но если я сейчас отступлю, я перестану быть собой. А без этого моя карьера ничего не стоит. Она вышла из кабинета, не дожидаясь ответа. *** Дома её ждал сюрприз. Скорпиус не лежал на диване, как она велела. Он стоял у плиты — бледный, шатающийся, но упрямо помешивающий что-то в кастрюле. — Ты что делаешь? — ахнула Гермиона. — Готовлю обед. — Он обернулся с виноватой улыбкой. — Ты целый день на ногах, а я тут валяюсь. Нечестно. — Ты больной идиот. — Я твой больной идиот. Она хотела рассердиться, но не смогла. Вместо этого подошла и забрала у него половник. — Сядь и смотри, как надо. Иначе мы все отравимся. Он послушно сел за стол, подперев щёку рукой, и смотрел, как она колдует над кастрюлей. В его взгляде было столько нежности, что Гермионе становилось жарко. — Ну что там, в Министерстве? — спросил он тихо. — Хотят отстранить. — Из-за меня? — Из-за газет. — Это одно и то же. Гермиона обернулась. — Скорпиус, если ты сейчас начнёшь себя винить, я тебя убью. Понял? — Понял. — Он улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Просто... я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Может, мне правда уехать? Во Францию, к тёте. Спрятаться, пока не найдут убийцу. — Не найдем, если ты уедешь. — Гермиона выключила огонь и села напротив. — Слушай меня внимательно. Тот, кто убил твоих родителей, хочет тебя. Если ты уедешь, ты станешь лёгкой мишенью. Здесь, под моей защитой и защитой Министерства, у тебя есть шанс. — А у тебя? У тебя есть шанс, если ты будешь рядом со мной? — У меня был шанс уйти, когда я впустила тебя в дом. Я не ушла. Он смотрел на неё долго, изучающе. — Почему? — Потому что... — Гермиона запнулась. — Потому что ты мне небезразличен. Глупо это отрицать. — Небезразличен? — Он усмехнулся. — Гермиона, я вчера целовал тебя, а ты отвечала. Это называется не «небезразличен». Это называется «я хочу тебя так же сильно, как ты хочешь меня». — Ты слишком самоуверен. — Я просто честен. — Он взял её руку. — Скажи мне прямо: ты чувствуешь ко мне что-то? Не как к подопечному, не как к свидетелю, а как к мужчине? Гермиона молчала. Внутри всё кричало: «Скажи правду!», но разум цеплялся за последние остатки приличий. — Я... — начала она. — Тсс. — Он приложил палец к её губам. — Не надо слов. Просто покажи. И поцеловал её. На этот раз всё было по-другому. Не робко и неумело, как в первый раз, а требовательно, страстно, почти отчаянно. Гермиона забыла, сколько ей лет, забыла о скандале в прессе, забыла об угрозах убийцы. Был только он — его губы, его руки, его сердце, бьющееся в унисон с её. — Я хочу тебя, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Не как маму, не как защитницу, не как героиню. Как женщину. Как тебя, Гермиона. — Скорпиус... я боюсь. — Чего? — Что ты разочаруешься. Что увидишь меня без одежды и поймёшь, какая я старая. Что морщины, что кожа уже не та, что... — Замолчи. — Он закрыл ей рот поцелуем. — Ты самая красивая. Для меня. Всегда. — Это пройдёт. — Не пройдёт. — Он взял её лицо в ладони. — Посмотри на меня. Я знаю, что ты старше. Я знаю, что люди скажут. Но мне плевать. Мне есть дело только до тебя. Гермиона смотрела в его серые глаза и видела в них такую чистую, такую искреннюю любовь, что защищаться стало невозможно. — Я не обещаю, что у нас получится, — сказала она тихо. — Я не обещаю, что это надолго. Я вообще ничего не обещаю. — А я и не прошу обещаний. — Он улыбнулся. — Я прошу тебя. Сегодня. Сейчас. Она взяла его за руку и повела в спальню. *** Гермиона взяла его за руку и подвела к кровати. Села на край, потянула его вниз, заставляя сесть рядом. Медленно, глядя ему в глаза, она расстегнула его брюки, помогла снять их. Он остался в одних боксерах, и даже сквозь ткань было видно, как сильно он возбуждён. — Ляг, — сказала она. Скорпиус послушно лёг на спину, глядя на неё снизу вверх с таким обожанием и страхом, что у неё перехватило дыхание. Гермиона встала, повернулась к нему спиной и медленно, очень медленно разделась. Чёрная ткань скользнула вниз, открывая спину, потом плечи, потом... Скорпиус сел на кровати, забыв дышать. Она повернулась к нему, и платье упало к её ногам. Она стояла перед ним в чёрном кружевном белье — тонком, почти прозрачном, идеально подчёркивающем каждый изгиб её тела. — Мерлин... — выдохнул он. — Ты... ты самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел. Самая прекрасная на свете. Гермиона улыбнулась, подошла к кровати, встала на колени и, нависая над ним, поцеловала. Медленно, глубоко, со вкусом. Она чувствовала, как дрожит его тело под ней, как его руки сжимаются в кулаки от желания прикоснуться, но боязни сделать что-то не так. — Можно трогать? — прошептал он. — Можно всё, — ответила она. — Всё, что хочешь. Его руки взметнулись к ней — сначала робко, потом всё смелее. Он гладил её спину, бёдра, талию, не веря, что это реальность. Когда его пальцы коснулись кружева на груди, он замер, спрашивая разрешения взглядом. Она кивнула. Скорпиус медленно, почти благоговейно, стянул кружево вниз, и его ладони легли на её грудь. Он смотрел на неё с таким изумлением, словно видел чудо. — Какая ты мягкая... — прошептал он. — Какая тёплая... Он наклонился и поцеловал её грудь, сначала робко, потом смелее, и Гермиона откинула голову, наслаждаясь его неумелыми, но такими искренними ласками. — Скорпиус, — выдохнула она, — ложись. Он послушно лёг, и она начала медленно целовать его тело. Плечи, грудь, живот, спускаясь всё ниже. Каждый поцелуй сопровождался его прерывистым дыханием и тихими стонами. Когда она спустилась на пол и её губы коснулись его плоти через ткань, он выгнулся дугой и зашипел. — Гермиона... — Тихо, — прошептала она, стягивая с него боксеры. — Просто расслабься. То, что произошло дальше, превзошло все его фантазии. Её рот был таким тёплым, таким нежным, таким умелым... Скорпиус вцепился в простыни, пытаясь сдержаться, но это было невозможно. Он кончил через минуту, выгнувшись и выкрикнув её имя. — Прости, — выдохнул он, закрывая лицо руками. — Прости, я... я не хотел так быстро... Гермиона тихо рассмеялась, поцеловала его в живот и легла рядом. — Всё в порядке, — прошептала она. — Мы только начали. Она лежала рядом, гладя его грудь, и чувствовала, как постепенно успокаивается его дыхание. А потом она взяла его руку и положила себе между ног. — Чувствуешь? — спросила она. — Здесь. Медленно. Я покажу тебе. Скорпиус смотрел на неё с таким вниманием, с такой благодарностью, с такой любовью, что у неё защипало в глазах. Он делал всё, как она говорила — медленно, осторожно, прислушиваясь к её реакциям. Когда она застонала и выгнулась под его пальцами, он почувствовал такую гордость, такое счастье, каких не испытывал никогда в жизни. — Вот так? — шептал он. — Здесь? Сильнее? Гермиона, скажи мне... — Да, — выдыхала она. — Да, Скорпиус, да... Когда она кончила, содрогаясь и выкрикивая его имя, он почувствовал себя самым могущественным волшебником на свете. Они лежали, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу. А потом Гермиона повернулась к нему, провела рукой по его члену — он снова был твёрдым — и улыбнулась. — Теперь ты, — прошептала она. — Ты готов? — Да, — выдохнул он. — Да, пожалуйста. Она легла на спину, раздвинула ноги и потянула его за собой. Скорпиус навис над ней, глядя в её глаза, и медленно, очень медленно вошёл. Ощущение было невероятным. Тепло, теснота, влажность — он думал, что сойдёт с ума. Он замер, давая ей привыкнуть, и смотрел на неё с таким обожанием, с такой любовью, что у неё перехватило дыхание. — Всё хорошо? — спросил он хрипло. — Всё прекрасно, — выдохнула она. — Двигайся. Медленно. Вот так. Он двигался медленно, боясь сделать больно, боясь кончить слишком быстро, боясь разрушить это мгновение. Но Гермиона обхватила его ногами, притянула ближе, заставляя войти глубже, и застонала: — Сильнее, Скорпиус. Не бойся. Он подчинился. Толчки становились быстрее, глубже, ритмичнее. Он чувствовал, как сжимается вокруг него её тело, слышал её стоны, видел её глаза — затуманенные страстью, полные желания. — Гермиона, — выдохнул он, — я сейчас... — Вместе, — прошептала она, сжимаясь вокруг него. — Со мной. Он кончил с её именем на губах, чувствуя, как она содрогается под ним в тот же момент. Это было так сильно, так остро, так правильно, что слёзы выступили на глазах. Он рухнул рядом, прижал её к себе и зарылся лицом в её волосы. Они лежали молча, восстанавливая дыхание, и это молчание было красноречивее любых слов. — Я люблю тебя, — прошептал Скорпиус в тишину. — Я так сильно тебя люблю, что это пугает. — Ты как карта звёздного неба, — сказал он задумчиво. — Каждая родинка — созвездие. — Ты говоришь глупости. — Я поэт в душе. — Он поцеловал её в плечо. — Гермиона? — Ммм? — Я люблю тебя. Я знаю, что рано об этом говорить, что это глупо, что я молодой идиот. Но я правда люблю. Всей душой. Она повернулась к нему и посмотрела в глаза. — Ты правда идиот. — Знаю. — Но я... — Она запнулась. — Я, кажется, тоже. Он просиял так, будто ему подарили весь мир. — Правда? — Правда. И это самое страшное, что со мной случалось. Даже война была не так страшна. — Почему? — Потому что на войне я знала, что делать. А тут... я не знаю. Я просто плыву по течению, и это пугает. Он прижал её к себе крепче. — Не бойся. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. — Не говори того, чего не можешь выполнить. — Могу. — Он поцеловал её в макушку. — Ты просто ещё не знаешь, какой я упрямый. Она улыбнулась в темноте и закрыла глаза. Впервые за много лет ей не хотелось никуда бежать, ничего решать, никого спасать. Хотелось просто лежать вот так, в его руках, и слушать, как бьётся его сердце. *** Утром их разбудил настойчивый стук в дверь. Гермиона накинула халат и пошла открывать. На пороге стояла взволнованная молодая ведьма — её секретарь из Министерства. — Главный аврор! Там... там срочно! Нашли ещё одно тело! — Кто? — Дафна Гринграсс. Сестра Астории Малфой. Убита той же ночью, тем же способом. Гермиона похолодела. — Тётя Дафна? — Скорпиус появился за её спиной, бледный как полотно. — Нет... только не она... — Одевайся, — скомандовала Гермиона. — Едем. *** Место преступления находилось в особняке Гринграссов на окраине Лондона. Дафну нашли в её собственной спальне — те же следы ритуальной магии, тот же круг, те же непроизнесённые заклинания. Скорпиус стоял в дверях, вцепившись в косяк, и смотрел на тело женщины, которая заменяла ему мать все тринадцать лет во Франции. — Почему? — прошептал он. — За что? — Она что-то знала, — ответила Гермиона, осматривая комнату. — Знала об убийстве сестры и молчала. Или собиралась заговорить. — Или её убрали, чтобы она не рассказала о пророчестве, — добавил Гарри, появившийся следом. — что именно в том пророчестве? — спросил Скорпиус. Все трое переглянулись. — Пора тебе рассказать, — сказала Гермиона. — Поехали домой. *** Дома, на кухне, за кружкой чая, она выложила всё. — Пророчество, о котором говорил Нотт, существовало на самом деле. Мы нашли его в архивах Отдела Тайн. Текст неполный, но смысл ясен: «Дитя двух древнейших родов, зачатое в год Падения Тёмного, станет либо спасителем, либо погибелью магического мира. Кровь его изберёт путь, и никто не в силах повлиять на выбор». Скорпиус молчал, переваривая. — То есть я — это дитя? Малфои и Гринграссы — древнейшие роды. Я родился в 1998-м, в год падения Волдеморта. — Да. — И поэтому меня отослали? — Да. Твой отец боялся, что кто-то захочет использовать тебя. Или убить, чтобы предотвратить пророчество. — А мама? — Мама... — Гермиона помолчала. — Мама, видимо, считала, что пророчество можно обернуть в пользу рода. Что если ты женишься на чистокровной, то станешь спасителем, а не погибелью. — Поэтому они ссорились. — Поэтому. Скорпиус закрыл лицо руками. — Боже. Я даже не знал. Все эти годы я думал, что они просто хотели меня спрятать от тёмных магов, которые мстят Малфоям. А они спорили о моей судьбе. — Скорпиус... — Гермиона хотела обнять его, но он отстранился. — Нет, подожди. Я должен понять. Если пророчество существует, значит, убийца — кто-то, кто верит в него. Кто-то, кто хочет либо использовать меня, либо убить, чтобы не дать сбыться. — Логично. — И этот кто-то убил моих родителей, потому что они спорили о моём будущем. И убил тётю, потому что она знала правду. — Тоже верно. — Значит, я — причина их смерти. Гермиона встала и подошла к нему вплотную. — Слушай меня. Ты не причина. Ты — жертва. Как и они. Убийца — вот причина. И мы его найдём. — А если я действительно стану погибелью? — Он поднял на неё глаза, полные боли. — Если пророчество сбудется и я уничтожу мир? — Тогда я буду рядом, — сказала Гермиона твёрдо. — И не дам тебе этого сделать. — Ты не сможешь вечно меня контролировать. — Я и не собираюсь. Я собираюсь любить тебя, несмотря ни на что. Даже если ты станешь монстром. Он смотрел на неё долго, не веря. — Ты правда так думаешь? — Правда. Он обнял её — крепко, до хруста костей, и прошептал в плечо: — Я не хочу быть монстром. Я хочу быть с тобой. Только с тобой. — Тогда будь. — Она гладила его по голове. — А с пророчеством разберёмся. *** Ночью они снова лежали в обнимку, но спать не могли. Каждый думал о своём, но молчали — слова были лишними. — Гермиона? — нарушил тишину Скорпиус. — Ммм? — А что, если пророчество уже сбывается? И я — погибель? — В каком смысле? — Ну, я влюбил тебя в себя. Разрушил твою карьеру. Подставил под удар. Может, я уже начал уничтожать твой мир? Она повернулась к нему и посмотрела в глаза. — Ты не уничтожаешь мой мир. Ты делаешь его лучше. Я двадцать лет жила как автомат — работа, дом, работа. А ты... ты вернул мне чувства. Ты вернул мне жизнь. — Правда? — Правда. И если это погибель — я согласна. Он улыбнулся — впервые за день. — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. — Я тоже тебя люблю, глупый мальчишка. — Я не мальчишка. Я твой мужчина. — Докажи. Он доказал. И впервые за долгое время Гермиона заснула с улыбкой, забыв о возрасте, о пророчестве, об убийце и обо всём на свете. Потому что возраст — это просто цифры. А любовь — это когда находишь дом в глазах другого человека.