Три недели — и в новую жизнь.

— Эй, заяц! — заорал он. — Куда попрыгал? Стоять, я сказал! Пацан замер как вкопанный. Медленно, очень медленно, обернулся. Лицо у него было белое, как мел, очки съехали набок. Он их даже не поправил — руки, видимо, тряслись. — Подошёл сюда, — поманил его Сёма. Пацан сделал несколько неуверенных шагов. Ноги его подкашивались. Он шёл, как на эшафот — медленно, обречённо, не поднимая глаз. Ромка смотрел на это и чувствовал внутри странную тяжесть. Он видел таких пацанов сотни раз. Он и сам любитель поиздеваться над такими ничтожными и слабыми пацанам, но сейчас… сейчас что-то было не так. Может, дело в очках. Может, в этих светлых волосах. Может, в том, что пацан напомнил ему Антона. А Антон — это единственное светлое пятно в его дерьмовой жизни. И смотреть, как это светлое пятно топчут, Ромка почему-то не мог. — В-восьмой «А», — пролепетал пацан, заикаясь. — Отпустите меня, пожалуйста… — Восьмой «А», — передразнил Сёмка. — А по коридорам хули носишься, как угорелый. Уроки прогуливаешь? — Я не прогуливаю, я в библиотеку бежал, книгу сдать надо было… — Ой, какие мы правильные, — скривился Сёма. Он оглядел пацана с ног до головы. — Жилеточка красивая. Мамочка связала? А ну-ка, дай посмотрю. Он дёрнул пацана за жилетку, притягивая к себе. Тот чуть не упал, очки слетели с носа и повисли на одном ухе. — Отпустите, — пискнул он, пытаясь вырваться. — Пожалуйста… — Стоять смирно, — рявкнул Сёма. — А то хуже будет. Ромка стоял в стороне, сжав кулаки в карманах. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что сейчас будет. Сёма начнёт его трясти, потом, может, ударит, отберёт что-нибудь, порвёт тетради. Обычное дело. Ромка сто раз такое видел. И всегда было плевать. Но сейчас почему-то не было. — Закурить есть? — спросил Сёма. — Я не курю… — А мы проверим. Бабурин полез в карман пацана, нашарил там что-то, вытащил. Это оказалась закладка для книг — старая, потрёпанная, с каким-то стихотворением. — О, Пушкин, что ли? — заржал Сёма. — Любишь Пушкина, зайчик? — Отдайте, — пискнул пацан, осмелев на секунду. — Это моё… — А ты отними! Сёма поднял руку высоко вверх. Пацан подпрыгнул, но не достал. Глаза его наполнились слезами. Ромка сжал зубы. Внутри всё кипело, но он стоял как вкопанный. Нельзя вмешиваться. Не его дело. Он всегда не вмешивался. Бяшка вон стоит, прислонившись к стене, и даже бровью не ведёт. Потому что это нормально. Так принято. Но пацан смотрел на Сёму с таким отчаянием, с такой мольбой, что у Ромки сердце разрывалось. Он вспомнил, как сам смотрел раннее на своих обидчиков также много лет назад, еще в начальной школе. И как никто не пришёл на помощь. — На, подавись, — Сёма швырнул закладку на пол и наступил на неё грязным ботинком. — Ой, извини, случайно. Пацан дёрнулся, чтобы поднять, но Сёма отпихнул его ногой. Тот отлетел к стене, ударился плечом и всхлипнул. — Слышь, зайчик, — Сёма подошёл ближе, нависая над ним. — Ты чё, плакать собрался? Ну давай, поплачь. Я люблю, когда ботаны плачут. И тогда это случилось. Сёма размахнулся и со всей дури врезал пацану кулаком в живот. Тот сложился пополам, как бумажный, и без звука осел на пол, хватая ртом воздух. Очки упали и разбились — трещина пошла по правому стеклу. У Ромки в голове что-то взорвалось. Он даже не понял, как оказался рядом. Просто в одно мгновение подлетел к Сёме, вцепился ему в плечо и с силой отдёрнул от пацана. — Ты что за хуйню творишь, мудила?! — заорал он, сам не узнавая своего голоса. — Ахуел что-ли совсем?! Сёма от неожиданности чуть не упал. Он уставился на Ромку круглыми от страха глазами — такого он точно не ожидал. Ромка стоял перед ним, весь красный, с бешеным взглядом, и дышал так тяжело, будто только что пробежал стометровку. — Ты чё, Ромка? — залепетал Сёма, пятясь назад. В голосе его появились противные, прихрюкивающие нотки. — Я ничё такого… Подумаешь, ботана пизданул. Ботаны для того и созданы, чтоб их пиздить, ты чё… — Захлопни рыльник!, — рыкнул Ромка, делая шаг к нему. Сёма вжался в стену. Он был крупнее Ромки, но сейчас выглядел нашкодившим щенком. И тут неожиданно оживился Бяшка. Он отделился от стены, неторопливо подошёл к Сёме и, не говоря ни слова, отвесил ему тяжёлый подзатыльник. Ладонь у Игоря была сухая и жёсткая — удар вышел звонким. — Ай! — взвизгнул Сёма, схватившись за затылок. — Ты чё?! — А то, — лениво процедил Бяшка, глядя на Сёму сверху вниз. — Дерёшься не по понятиям, на. Он же мелкий совсем. Ты бы ещё первоклашку пизданул, герой. Сёма открыл рот от удивления. Возразить ему было нечего. Он переводил взгляд с Бяши на Ромку и обратно, и в глазах его плескалось непонимание — как так, свои же против него? — Ну и пошли вы, — буркнул он наконец, оттолкнул Ромку плечом и, прихрамывая, побежал в противоположный конец коридора. Только пятки засверкали. Ромка проводил его взглядом и перевёл дыхание. Сердце всё ещё колотилось где-то в ушах. Он обернулся, чтобы посмотреть на пацана, но того уже не было. Только разбитые очки валялись на полу да затоптанная закладка с Пушкиным сиротливо белела у стены. Убежал. Испугался. Ещё бы — после такого не убежать. Ромка выдохнул и провёл рукой по лицу. Ладони дрожали. — Ну и что это было, на? — раздалось сбоку. Игорь стоял рядом, засунув руки в карманы. На лице его не было обычной ленивой ухмылки — скорее любопытство. Настоящее, живое любопытство. Ромка промолчал. Он смотрел на разбитые очки и думал о том, что сейчас, наверное, надо бы их подобрать, выкинуть, но ноги не слушались. — Ромка, — Игорь положил руку ему на плечо. Тяжело, но не агрессивно. — Ты чё за него заступился? Тебе-то какое дело, на? Ромка поднял на него глаза. Он и сам не знал ответа. Не знал, как объяснить, что этот мелкий напомнил ему Антона. Что Антон — это единственное, ради чего хочется просыпаться по утрам. Что утром он сам нагрубил Антону, и теперь совесть грызёт так, что хоть вой. Что он, может быть, просто пытается исправить хоть что-то в этом долбаном дне. Но всего этого он сказать не мог. — Не знаю, — ответил он хрипло. — Просто…заёб он меня. Бабурин этот, пидор. Бяша посмотрел на него внимательно. Очень внимательно. Так смотрят, когда видят, что человек врёт, но решают не давить. — Ладно, — сказал он наконец и убрал руку. — Пошли на урок. А то Антошека нас все-таки ебнет. Ромка кивнул. Они пошли по коридору, оставив за спиной разбитые очки и затоптанную закладку. Ромка не обернулся. _________ Пятифанов толкнул дверь кабинета литературы, и она противно скрипнула, привлекая внимание всего класса. Внутри было тепло, пахло мелом и старой бумагой. За окном всё так же падал снег, припорошив подоконник тонким белым слоем. В классе стояла тишина — кто-то отвечал стихотворение. Мученик у доски — щуплый парнишка с первой парты, кажется, Козлов — замер на полуслове, уставившись на вошедших. Все головы повернулись к двери. Антон стоял у окна, прислонившись плечом к подоконнику, и смотрел на опоздавших поверх круглых очков. — О-о-о, — протянул он, и в голосе его звенела усталая ирония. — Явились, не запылились. Ромка встретился с ним взглядом и тут же отвёл глаза. В груди кольнуло. Учитель выглядел уставшим — под глазами тени, рубашка мятая, будто он в ней уже вторые сутки. Или Ромке просто казалось. Но они с Бяшей, не спрашивая разрешения, прошли к своим местам. Бурят плюхнулся на стул, закинул ногу на ногу и откинулся на спинку — довольный, будто ничего не случилось. Ромка сел рядом, уставился куда-то вперед. Игорь, почувствовав, что пауза затягивается, лениво процедил: — Дела решали. Антон приподнял брови. В этом движении было что-то такое, от чего Ромке захотелось провалиться сквозь землю. Учитель смотрел на них с насмешкой — не злой, но колючей. — Ну да, — усмехнулся Антон, поправляя очки. — Малолеток гонять — прям великие дела. Царские. Класс захихикал. Кто-то прыснул в кулак, кто-то зашептался. Бяша хмыкнул, но ничего не ответил. Ромка сжал зубы. Антон, слава богу, отстал. Он снова повернулся к Козлову, который за это время успел вспомнить, на чём остановился, и теперь мямлил пушкинские строки, путая ударения. — Хватит, — остановил его Антон через минуту. — Достаточно. Иди на место. Козлов выдохнул и поплёлся к парте, бросая благодарные взгляды на учителя. Антон раскрыл классный журнал — старую, потрёпанную книгу в твёрдой обложке — и неторопливо вывел ручкой оценку. — Тройка, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Весьма красивая тройка. Есть в ней что-то художественное. Класс снова засмеялся. Козлов покраснел, но согласно кивнул — тройка лучше двойки, это факт. Антон закрыл журнал, поправил очки и медленно перевёл взгляд на Ромку. У Ромки внутри всё похолодело. — Ну что, Пятифанов, — голос Антона звучал ровно, но в нём чувствовалась та самая усталая усмешка. — Готов показать всем своё изумительное выразительное чтение? Или дела были так важны, что стих выучить было не суждено? Ромка поднял голову. Он смотрел на Антона и видел перед собой не просто учителя. Он видел человека, который утром протягивал ему ножницы, надеясь на помощь. Который кричал ему вслед «вернись обратно». Который сейчас стоял у окна, уставший, с тёмными кругами под глазами, и пытался делать свою работу, несмотря на идиотов вроде него. И Ромка вдруг отчётливо понял, что стихотворения он не знает. Совсем. Даже не открывал учебник. Какие стихи, когда в твоей жизни происходит полный хаос и крушение? Но сказать «я не выучил» — значит признать, что Антон был прав. Что дела — это просто отмазка. Что он, Ромка Пятифанов, обычный лентяй и мудак, который только и умеет, что грубить всем подряд. — Выучил, — вдруг сказал он. Игорь рядом удивлённо покосился на него. Даже сам Ромка удивился. Антон приподнял бровь ещё выше. В глазах его мелькнуло что-то похожее на интерес. — Ну давай, — кивнул он, отходя от окна и садясь на своё место за учительским столом. — Удиви нас. Только без запинок, Пятифанов. У нас тут, знаешь ли, литература, а не цирк. Класс затих. Все смотрели на Ромку. Кто-то с любопытством, кто-то со злорадством — ну да, Пятифанов сейчас опозорится, будет весело. Ромка встал. Ноги были ватными. Он вышел к доске, встал лицом к классу, спиной к доске, на которой мелом было написано название стихотворения: «Я вас любил». Пушкин. Чёрт бы его побрал. Ромка открыл рот. И ничего не сказал. В голове было пусто. Ни одной строчки. Только белый шум и стук собственного сердца. Он посмотрел на Антона. Тот сидел за столом, подперев щёку рукой, и ждал. Во взгляде его не было насмешки — скорее усталое ожидание. Будто он заранее знал, чем это кончится. И вдруг Ромка вспомнил. Закладка. Та самая, которую Сёма выбросил из кармана того пацана. На ней было напечатано это стихотворение. Он успел заметить краем глаза, пока Сёма топтал её грязными ботинками. «Я вас любил: любовь ещё, быть может…» — Я вас любил, — начал Ромка, и голос его прозвучал хрипло, неуверенно. — Любовь ещё, быть может, в душе моей угасла не совсем… Он замолчал. Дальше — пустота. Антон смотрел на него внимательно. Очень внимательно. — Но пусть она вас больше не тревожит, — подсказал кто-то с задней парты. — Сам знаю, — огрызнулся Ромка, не оборачиваясь. Он закрыл глаза. Попытался представить ту закладку. Белая бумага, чёрные буквы, потрёпанный край. Там было ещё что-то про то, как не хочется печалить… — Я вас любил безмолвно, безнадежно, — выдохнул он, открывая глаза. — То робостью, то ревностью томим. И замолчал. Опять. Антон вздохнул, снял очки, протёр их о край рубашки. Жест был усталым, почти домашним. — Садись, Пятифанов, — сказал он тихо. — Три строчки — это не стихотворение. Это попытка. Ромка не двинулся с места. Он стоял у доски и смотрел на Антона, и в голове у него было только одно: он подвёл его. Опять. — Я выучу, — сказал он вдруг. Громко, на весь класс. — К завтрашнему дню выучу. Всё стихотворение. От начала до конца. В классе зашептались. Бяшка присвистнул тихонько. Антон надел очки обратно и посмотрел на Ромку долгим, изучающим взглядом. — Обещаешь? — спросил он. — Обещаю. Антон усмехнулся, но в усмешке этой не было злости. Было что-то другое — может, удивление. Может, надежда. — Ладно, — сказал он. — Садись. Завтра посмотрим. Ромка вернулся на место. Сел, уставился в парту. Руки всё ещё дрожали. Бяшка наклонился к нему и шепнул: — Ты чё, реально выучишь? Ромка не ответил. Он смотрел на Антона, который уже вызывал следующего ученика, и думал о том, что сегодня ему придётся идти в библиотеку. Просить ту самую книгу с Пушкиным. И почему-то от этой мысли на душе стало тепло.