Три недели — и в новую жизнь.

За школой, за старыми гаражами, где снег лежал грязными островками, а ветер задувал особенно сильно, Ромка и Игорь сидели на перевёрнутых ящиках и курили одну на двоих — всё та же «Прима», всё та же экономия. Ромка зло затягивался, выпуская дым в серое небо. Перед глазами всё ещё стояло лицо Антона — разочарованное, с этим взглядом, будто Ромка для него теперь пустое место. И от этого взгляда внутри всё переворачивалось, разъедало изнутри хуже любой кислоты. — Ну не справедливо же, бля, — бормотал Ромка, сжимая сигарету так, что та чуть не ломалась. — Я ж убрать хотел, понимаешь? Я ж не для того, чтобы... А он даже слушать не стал. Сразу: «Вали, дневник давай». Как будто я для него уже всё, конченый. Игорь молчал, слушал, изредка кивая. Он знал, что сейчас Ромке надо выговориться. Если не дать — рванёт так, что мало не покажется. — И этот уёбок ещё, — продолжил Ромка, и голос его стал злее. — Козлина жирная. Подложил эту херню, а сам в кусты. Я ж видел, как он лыбился, когда Антон меня погнал. Довольный стоял, сука. — Сёма всегда таким был, — отозвался Бяша. — Трусливый, гнилой, на. За спиной только и может пакостить. — Да знаю я, блять, — Ромка затянулся в последний раз, выкинул окурок в снег. — Но он за это ответит. Я ему, суке, устрою. Игорь посмотрел на него внимательно. — Ты чего задумал? — А ты как думаешь? — Ромка повернулся к нему, и в глазах его горел тот самый огонь, который появлялся перед дракой. — Надо сучонка проучить. Чтоб неповадно было. Чтоб знал, что хуйню в мою сторону крутить — себе дороже. — А если Борисыч узнает? — осторожно спросил Бяша. — Тебе ж теперь драться нельзя. Отработки эти... если ещё раз попадёшься — вылетишь из школы, на. Никто за тебя впрягаться не будет. Ромка задумался. На секунду в глазах мелькнуло сомнение — Антон, отработки, обещания, которые он сам себе дал. Но потом злость перевесила. — А кто сказал, что я буду драться? — усмехнулся он криво. — Я просто поговорю с ним. По-мужски. А если он не поймёт, ну, значит, помогут. Игорь усмехнулся в ответ. — Понял. Значит, собираем ребят, на? — Ага. Только наших. Чтоб без лишних. Игорь кивнул, вытащил из кармана мятую пачку сигарет, но она оказалась пустой. Выругался, смял и выкинул. — Пошли, на, — сказал он, поднимаясь. — Знаю, где сейчас они. __________________ Звонок на пятый урок прозвенел, но Ромка с Игорем даже не думали идти в класс. Вместо этого они обошли школу, заглянули в столовку, прошлись по коридорам и нашли тех, кого искали. Глеб Петров и Ярик Якушев из 11 «Б» курили в туалете на первом этаже — их территории, которую они делили с «бэшками», но сегодня там было пусто. Глеб — высокий, накаченный, с вечно прищуренными глазами, похожий на хорька. Ярик — коренастый, с квадратной челюстью и кулаками-кувалдами. С ними Ромка когда-то дрался, а потом подружился — обычная история для пацанов. Санёк Славянин из 10 «В» обнаружился в раздевалке — переобувался после физры. Свою кличку он получил за светлые волосы и голубые глаза — настоящий славянский тип, как говорила его бабка. Спокойный, рассудительный, но если надо — врубался без разговоров. Егор Сидоров из 10 «А» сидел в библиотеке — единственный из всей компании, кто ещё пытался учиться. Ромка вытащил его за шкирку, пообещав, что всего на полчаса. Через пятнадцать минут вся компания собралась за теми же гаражами. Ветер здесь задувал особенно сильно, но пацаны привыкли — не первый раз. — Короче, дело такое, — начал Ромка, обводя всех взглядом. — Бабурин, мудак этот, подставил меня перед Антошкой. Подложил кнопку на стул ему, а когда я полез убирать, Антон зашёл и подумал, что это я. Выгнал с урока, дневник отобрал. Глеб присвистнул. — нихуя себе. А ты чё, реально не при делах? — Реально, — подтвердил Игорь. — Я сам видел. Сёма подложил, Ромка отталкивать его полез, а тут «Белоснежка». — И чё хотите делать? — спросил Ярик, сжимая кулаки. — Навалять ему? — Навалять, — кивнул Ромка. — Но аккуратно. Мне сейчас драться нельзя — отработки у Антона, если ещё раз попадусь — вылечу нахуй. Поэтому в основном будете вы, а я так, для моральной поддержки. — А если он заяву накатает? — осторожно спросил Егор. — Мне мать уебёт, если в милицию заберут. — Не накатает, на, — уверенно сказал Бяша. — Он трус. Такие никогда не жалуются — боятся, что потом хуже будет. Санёк кивнул. — Бяша прав. Бабурин ссыкло. Он только из-за угла гадить может. В открытую не полезет, уебище. Ромка посмотрел на каждого. Свои. Те, на кого можно положиться. Не предадут. — Значит, так, — сказал он. — Ловим его после урока. Отводим за школу — туда, где физрук турники ставил. Там никто не ходит. И там уже разбираемся. — А если он с урока сбежит? — спросил Глеб. — он? Ещё чё, на? Да и вообще, там до конца минут пятнадцать осталось.  — Отлично, — Ромка усмехнулся. — Значит, ждём. _________________ Семёна выловили прямо у выхода из школы. Всё-таки, с последнего урока он всё же уйти.  Он шёл, довольно улыбаясь, что-то насвистывая себе под нос — видимо, всё ещё радовался удачной шутке с кнопкой. И тут из-за угла вынырнули Глеб и Егор. — Здорова, Сёма, — сказал Глеб, хватая его за локоть. — Пойдём-ка с нами. Поговорить надо. Семён дёрнулся, попытался вырваться, но Глеб держал крепко, а Егор уже подхватил с другой стороны. — Вы чё, пацаны? — заныл Сёма, бледнея. — Я ничё не делал... — Иди, иди, не рыпайся, — сказал Егор, подталкивая его в сторону пустыря. — Там разберёмся. Они провели его через всю территорию, за старые гаражи, мимо покосившихся турников, туда, где начинался пустырь, занесённый снегом. Здесь никто не ходил, ничего не строилось — просто пустое место, засыпанное снегом и заваленное мусором. Ромка уже ждал там. Вместе с Бяшей, Яриком и Саньком. Глеб и Егор поставили Семёна в центр круга. Тот озирался, как загнанный зверь, переводя взгляд с одного на другого. — Пацаны, — залепетал он. — Вы чё? Я ж ничего... — Заткнись, — оборвал его Ромка. Глеб и Егор взяли Семёна под руки — крепко, так, чтобы не дёргался. Ярик и Санёк встали по бокам, на всякий случай. Игорь остался рядом с Ромкой. Ромка шагнул вперёд. Встал прямо перед Семёном. Посмотрел ему в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, холодный, как этот дующий ветер. — Слышь, Сёма, — начал он тихо, но так, что каждое слово звучало отчётливо. — Ты, я смотрю, совсем берега попутал. Решил, что можно меня подставлять и ничегошеньки за это не будет? — Я ничего... — попытался вставить Семён, но Ромка не дал. — Молчать, я сказал. Ты кнопку подложил. На стул Антону. А когда я полез убирать, ты стоял и лыбился, гнида. Из-за тебя меня с урока выгнали. Из-за тебя Антон теперь думает, что я... — он запнулся на секунду, но взял себя в руки. — В общем, ты подставил меня. И за это ответишь, мразота.  Бабурин побледнел ещё сильнее. Губы его задрожали. — Ром, я не хотел... Я просто пошутить... — Пошутить?! — переспросил Ромка, и в голосе его зазвенела сталь. — Ты считаешь, это шутки?! А знаешь, что я сейчас с тобой сделаю, блять? Это тоже будет шутка. Весёлая такая. Он сделал шаг, приблизившись вплотную. Семён дёрнулся, но Глеб с Егором держали крепко. — Знаешь, какое твоё место, Сёма? — спросил Ромка. — Твоё место у параши. Потому что ты гнида, каких поискать. — Ром, прости... — Поздно просить, — отрезал Ромка. И зарядил ему кулаком прямо в пятак. Удар вышел сочный, хлёсткий. Голова Семёна мотнулась назад, из носа брызнула кровь, залившая снег алыми каплями. Он взвыл, попытался закрыться руками, но Глеб и Егор держали его, не давая увернуться. — Бейте! — скомандовал Ромка, отступая на шаг. И началось. Бяша подскочил первым — въехал Семёну в живот, так что тот сложился пополам. Глеб и Егор отпустили его, и он рухнул в снег, пытаясь закрыть голову руками. Но пацаны насели со всех сторон. Ярик бил ногами — методично, тяжело, как кувалдой. Санёк добавил пару раз по корпусу. Глеб успел въехать по рёбрам. Даже Егор, самый мирный из всех, пару раз пнул для порядка. Ромка стоял в стороне и смотрел. Он не бил больше — первый удар был его, остальное пусть другие. Но от этого зрелища внутри разливалось что-то тёмное, удовлетворённое. Минуты через три Семён перестал даже мычать. Он просто лежал в снегу, скрючившись, закрывая голову руками, и мелко дрожал. Лицо у него было всё в крови, снег вокруг покраснел, одежда порвана. — Всё, хватит, — сказал Ромка. Пацаны остановились, тяжело дыша. Отвели руки, отряхнули снег с одежды. Ромка подошёл к лежащему Семёну, наклонился. — Слышь, ты, — сказал он тихо. — Запомни: если ещё раз хоть пальцем тронешь Антона, если ещё раз увижу тебя среди наших, если ещё раз на моём пути встанешь — я тебя закопаю здесь. Понял? Семён не ответил. Только всхлипнул. Ромка выпрямился, посмотрел на остальных, давая этим финальный сигнал. Игорь первым сплюнул на лежащего. Потом Глеб, Ярик, Санёк, Егор. Ромка сплюнул последним — густо, смачно, прямо в разбитое лицо. — Пошли, — сказал он. И они ушли, оставив Семёна одного в окровавленном снегу. ___________________ До конца шестого урока оставалось минут пятнадцать. Возвращаться в школу смысла не было — всё равно уже не успевали ни на что. Да и настроение было не то. Компания отошла подальше, туда, где начинался небольшой пустырь, заросший кустами. Здесь, за грудой старых покрышек и ржавых бочек, было их место — никто не видел, никто не слышал. Ярик достал мятую пачку «Примы» — последнюю, которую удалось наскрести по карманам. Закурили по кругу, передавая одну на всех. — Ну и въебали мы ему, — довольно сказал Глеб, почёсывая разбитый кулак. — Долго теперь заживать будет. — А надо было ещё, — вставил Ярик. — Я б ему ещё накидал. — Хватит, — отрезал Ромка. — Главное — урок усвоит. Больше не полезет. Санёк затянулся, передал сигарету Егору. — Слышь, Ром, а этот Антон... — начал он осторожно. — Ты чё, реально из-за него так паришься? Из-за учителя? Ромка помолчал. Ответить хотелось честно, но как объяснить этим пацанам то, что он сам в себе до конца не понимал? — Он нормальный, — сказал он наконец. — Не как другие. Не орёт просто так, не унижает. По-человечески относится. — И чё? — удивился Егор. — Учитель как учитель. Все они одинаковые. — Не все, — твёрдо сказал Ромка. Игорь, который молчал всё это время, вдруг усмехнулся. — Оставьте вы Пятифанова, на. У него теперь любовь до гроба. — Заткнись, — огрызнулся Ромка, но без злости. Пацаны засмеялись. Смех разнёсся над пустырём, смешиваясь с ветром. — А если серьёзно, — сказал Глеб, — то ты молодец, что за «Белоснежку» впрягся. Своих надо защищать. Даже если это… ну, учитель. «— Своих», — повторил мысленно Ромка, и это слово отозвалось в груди чем-то тёплым. Они ещё долго сидели, курили, обсуждали драку. Кто лучше ударил, кто промазал, кто больше крови пустил. Обычные пацанские разговоры после мордобоя. А когда совсем стемнело и холод пробрал до костей, разошлись по домам. Но не Ромка.  _________________________  После пятого урока Антон вылетел из кабинета быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Он нёсся по коридору, лавируя между учениками, заглядывая в каждую дверь, в каждую щель. Пятифанов должен был быть где-то здесь. Не мог же он просто раствориться в воздухе. Антон обошёл всю школу: столовую, раздевалку, туалеты на всех этажах, даже библиотеку. Заглянул в спортзал, в учительскую, в кабинет директора. Ромки нигде не было. Игоря не было. И Семёна, кстати, тоже. Сердце колотилось где-то в горле. Антон чувствовал себя последним идиотом. Как он мог так поступить? Как мог не дать парню сказать ни слова? Вышвырнул, даже не разобравшись, а ведь Ромка вчера сидел перед ним, смотрел в глаза и говорил, что будет стараться. И Антон поверил. А сегодня — плюнул в эту веру. — Твою мать, — прошептал он, прислонившись к стене в пустом коридоре. — Твою мать, Антон. Звонок на шестой урок прозвенел, когда он стоял у окна и смотрел на пустырь за школой. Где-то там, может быть, сейчас курил Пятифанов, злой, обиженный, разочарованный. Или, что ещё хуже… Антон заставил себя отлепиться от стены и пойти в кабинет. Шестой урок был у седьмого класса — малышня, которая смотрела на него с обожанием и никого не бесила. Но сегодня даже их весёлые мордашки не радовали. Он провёл урок на автомате. Говорил что-то, спрашивал, ставил оценки, но мысли были далеко. Краем глаза он всё время поглядывал на часы и на дверь. Ромка не появится. Конечно, не появится. После того, что случилось, любой бы забил на эти отработки. Но в глубине души Антон надеялся. Очень надеялся. ___________________________ Урок закончился. Седьмой класс с шумом высыпал в коридор, оставив Антона одного в пустом кабинете. Он сел за стол, открыл журнал, но строчки расплывались перед глазами. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Антон уже перестал надеяться, когда дверь скрипнула. Он поднял голову. В дверях стоял Ромка. Вид у него был... Антон даже не мог подобрать слова. Не злой, не обиженный — нет. Какой-то опустошённый. Глаза красные, под глазами тени, одежда мятая, в снегу Он стоял и смотрел на Антона. Молча. Тяжело. Антон встал из-за стола. Сделал шаг навстречу, потом ещё один. Остановился в паре метров. В кабинете повисла тишина. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды. — Ром, — сказал Антон тихо. Голос его дрогнул. — Я... я должен извиниться. Ромка молчал. Только смотрел — всё так же тяжело, всё так же опустошённо. — Я не дал тебе сказать, — продолжил Антон. — Просто увидел эту кнопку и... я повёл себя неправильно. Алина мне потом сказала, что это не ты. Что ты, наоборот, убрать хотел. А я... прости меня, Ром. Пожалуйста. Ромка стоял неподвижно. Казалось, он даже не дышал. Антон шагнул ближе. Теперь их разделял всего метр. — Ты пришёл, — сказал он. — После всего, что я натворил, ты пришёл. Это... это много для меня значит. Спасибо. Ромка вдруг дёрнулся. Отвёл глаза в сторону, сжал кулаки. Антон заметил, как дрожат его губы. — Ром, что случилось? — спросил Антон, и в голосе его зазвучала тревога. — Ты где был? Что с тобой? И тут Ромка сломался. — Я не знаю, что мне делать, — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул. — Я просто... я больше не могу. — Что не можешь? — мягко спросил Антон. Ромка поднял на него глаза. В них стояли слёзы — настоящие, которые он пытался сдержать, но не получалось. — Всё, — выдохнул он. — Жить не могу. Понимаете? Просто... не могу. Антон замер. — Ром, что случилось? Расскажи мне. Пожалуйста. И Ромка рассказал. Сначала сбивчиво, запинаясь, потом быстрее, захлёбываясь словами, будто прорвало плотину. Про мать, которая пьёт. Про хахалей, которые таскаются в их дом. Про то, что денег нет даже на сигареты. Про вчерашнюю ночь, когда он сбежал из дома после пощёчины. Про то, что единственное место, где ему было более-менее нормально — это школа. И про сегодняшнюю подставу Семёна, из-за которой Антон выгнал его, и это было последней каплей. — Вы даже слушать не стали, — говорил Ромка, и слёзы текли по его щекам. — Вы, как и все. Сразу решили, что я виноват. А я... я просто хотел, чтобы вы... чтобы вы... Он замолчал, не в силах продолжать. Антон стоял, слушал, и внутри у него всё разрывалось на части. Этот пацан, этот вечно наглый, дерзкий Пятифанов, который ни перед кем не прогибался, стоял сейчас перед ним и плакал. И рассказывал такие вещи, от которых у нормального человека сердце кровью обливается. — Ром, — сказал Антон тихо. И сделал то, чего никогда не делал ни с одним учеником. Он подошёл вплотную и обнял его. Просто обнял — крепко, по-мужски, прижимая к себе этого большого, но такого маленького и беззащитного сейчас парня. Одной рукой обхватил за плечи, другой прижал голову. Ромка дёрнулся сначала, попытался отстраниться, но Антон держал крепко. — Тише, — сказал он тихо. — Тише, Ром. Всё хорошо. Я здесь. И Ромка замер. А потом вдруг уткнулся лицом в плечо Антона и затрясся в беззвучных рыданиях. Они стояли так посреди пустого кабинета. За окнами падал снег. Часы тикали. Антон гладил Ромку по голове, по спине, шептал что-то успокаивающее, сам не понимая что. — Прости меня, — повторил он снова. — Прости, что не дал сказать. Прости, что повёл себя тал. Ты не заслужил этого. Ты вообще много чего не заслужил, Ром. Ты заслуживаешь нормальной жизни, нормального дома, нормального отношения. А не всего этого дерьма. Ромка всхлипнул, но промолчал. — Я не уйду, — сказал Антон твёрдо. — Слышишь? Я не уйду. Я буду рядом. И если что-то случится — ты можешь прийти ко мне. В любое время. Понял? Ромка кивнул, не отрывая лица от его плеча. — Я серьёзно, — продолжил Антон. — Ты не один. Запомни это. Ты не один. Они стояли так долго. Минуту, две, пять. Антон не отпускал, чувствуя, как постепенно затихает дрожь в теле Ромки, как выравнивается дыхание. Наконец Ромка отстранился. Отвёл глаза, вытер лицо рукавом. Щёки его горели — то ли от слёз, то ли от стыда. — Извините, — пробормотал он хрипло. — Я это... наговорил тут... — Не извиняйся, — твёрдо сказал Антон. — Никогда не извиняйся за то, что тебе больно. Понял? Ромка поднял на него глаза. В них больше не было той опустошённости. Только усталость и... благодарность. — Понял, — сказал он тихо. Антон улыбнулся — устало, но тепло. — Ну что, — сказал он. — Доску мыть будем? Или сегодня просто посидим, поговорим? Ромка подумал секунду. — Посидим, — ответил он. — Если можно. — Можно, — кивнул Антон. — Садись. Они сели за первую парту — рядом, плечом к плечу. За окнами падал снег. В кабинете было тихо и спокойно. Ромка сидел и смотрел прямо перед собой. И впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать, ни с кем драться, ничего доказывать. Он был там, где хотел быть.