Protective Custody

Протокол Воссоединения Просыпаться по утрам становится привычкой, которая начинает раздражать. Первое, что ты замечаешь на этот раз, — боль при дыхании ощущается совершенно по-новому. Это впечатляет, учитывая, что за последнюю неделю ты описала как минимум четыре разных вида боли в груди. Болит не только в ребрах — хотя они по-прежнему протестуют при каждом вдохе, словно маленькие мстительные ножи, — но и глубже. Грудь как будто ушиблена изнутри, как будто кто-то использовал твою грудную клетку в качестве боксерской груши. С каждым ударом сердца тупая боль распространяется по всему телу — это последствия остановки сердца два дня назад... Прошло два дня с тех пор, как твое сердце буквально остановилось. Два дня ты то засыпаешь под действием лекарств, то просыпаешься, пока тело пытается вспомнить, как функционировать, не подводя тебя. Мониторы у кровати издают ровный ритмичный писк — уже знакомый, почти фоновый шум, — а где-то рядом с твоей головой раздается тихое механическое жужжание, означающее, что Мефисто где-то рядом и оценивает твое состояние с помощью светящейся красной оптики. Ты переводишь взгляд, пытаясь сориентироваться. И тут твой взгляд цепляется за знакомое цветное пятно на боковой стене. Ты медленно моргаешь, не веря своим глазам. Затем ты снова моргаешь, потому что то, что ты видишь, и то, что твой измученный мозг считает правдой, не имеет никакого смысла. Как будто математика не работает. Ты знаешь эти цветные завихрения, эти мазки. Ты помнишь дни тишины и катастрофу, которую принес тебе человек, встретивший тебя, когда ты наконец добралась до студии, чтобы раскрыть тайну пропавшего художника. Рафаэль. Это картина Рафаэля. Аккуратно висит на стене у Сайлуса, как будто всегда там находилась. Этого… не может быть. Он бы никогда не стал. Только не он. Замешательство пульсирует, как сильная головная боль, в области виска — и ты переводишь взгляд туда, где обычно сидит Сайлус, ожидая увидеть его в своем обычном кресле, — а вместо этого ты смотришь на фигуру, драматично развалившуюся в угловом кресле, словно он позирует для картины эпохи Возрождения под названием «Страдающий художник в покое». Твой мозг сильно тормозит. Рафаэль здесь. В спальне Сайлуса. В зоне N109. Пожалуй, это самое охраняемое криминальное логово в городе. Как на самом деле, черт возьми… — О, ты уже проснулась! Он вскакивает со стула с той плавной грацией, которой всегда немного завидуешь. Вот только — нет, на этот раз его движения слишком быстрые, слишком резкие, как будто он действует на нервах, а не по наитию. — Наконец-то. Ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти? Полное эмоциональное опустошение? Творческий кризис? Он начинает расхаживать взад-вперед, размахивая руками, но даже сквозь пелену боли ты замечаешь напряжение в его плечах и легкую дрожь, которую он пытается скрыть. — Пять дней, мисс телохранительница. Целых пять дней молчания, пока я медленно сходил с ума, гадая, не валяешься ли ты где-нибудь в канаве мертвая. — Он оборачивается, обвинительно тычет в тебя пальцем, но на полпути опускает руку. Его взгляд скользит по кардиомонитору, а затем возвращается к твоему лицу. — Знаешь, как это повлияло на мой творческий процесс? — Как… Звук срывается на хрип, и ты замолкаешь. Горло словно наждачная бумага. Даже от этого небольшого усилия в груди вспыхивает острая боль, и монитор отвечает раздраженным писком. Рафаэль весь съёжился. — О, милая. — Его голос тут же становится тише, театральность сходит на нет. Он осторожно тянется к стакану на тумбочке. — Вот, пей маленькими глотками. Пока не пытайся говорить. Он нежно, невероятно нежно обнимает тебя за плечи и помогает поднести стакан к твоим губам. Ты чувствуешь слабое тепло эвола на его запястье, прежде чем он снова берет его под контроль. Вода прохладная, она успокаивает, и это небольшое утешение для твоего саднящего горла. — Лучше? — тихо спрашивает он, ставя стакан на стол. Он выдыхает — короткий прерывистый вздох, который он прикрывает, растопырив пальцы. — Хорошо. А теперь — как я здесь оказался? — Он машет рукой, но жест получается более вялым, чем обычно. — Подробности, мисс телохранительница. Суть в том, что я здесь, не так ли? После нескольких дней… расследования и, возможно, чего-то еще, что я не стану ни подтверждать, ни опровергать. Голова кружится, и не только от лекарств. Он выглядит… измотанным. Мятая одежда, темные круги под глазами, едва уловимый запах гари, как будто он, добираясь сюда, спалил полгорода. При других обстоятельствах его можно было бы назвать маниакальным. Как будто он только что вышел из творческого запоя, когда запирается на несколько дней и выходит только тогда, когда творческий порыв и безумие, охватившие его, иссякают. — Главный вопрос, — продолжает он, с напускной непринужденностью опускаясь в кресло, но не скрывая, что у него напряжено лицо, — почему мне вообще пришлось прибегнуть ко… всему этому. Можно было бы подумать, что после стольких лет работы со мной, ты могла бы хотя бы написать мне, когда была при смерти. Все это время. Верно. Потому что именно так и должны строиться отношения между работодателем и телохранителем. — Я не могла… Ты пытаешься снова, но он уже поднимает руку ладонью вверх, и в тебе поднимается волна раздражения, когда он тебя перебивает. — О, я знаю, что поначалу ты ни с кем не могла связаться. Я не совсем не прав, — он наклоняется вперед, его голос становится тише — не мягче, но более неуверенным. — Но кто-то мог бы. Кто-то мог бы сообщить твоим друзьям, что ты на самом деле не умерла. Желудок скручивает. Твой телефон. Цифровой хаос. Пропущенные звонки. Десятки сообщений. Отчаянное голосовое Тары. Сообщения Рафаэля, в которых все больше паники. Все думают, что тебя нет, а ты здесь — в безопасности, приходишь в себя, принимаешь лекарства. — Я все-таки написала тебе, — слабое оправдание, но вполне правдоподобное. — Сказала, что позвоню, когда приду в себя. Тебе нужно было лишь немного подождать… — Немного? Он снова вскакивает на ноги, но даже сейчас держится на безопасном расстоянии от кровати. — Милая, да ты бы до такого додумалась только через восемьсот лет! Медуза уже начала бы ходить… — …и морские черепахи стали бы лазать по деревьям, — заканчиваешь ты за него и, несмотря ни на что — ни на боль, ни на туман, — почти улыбаешься. Он замирает на полуслове. Раздражение на его лице сменяется чем-то более мягким, почти облегчением. — Ты всегда так делаешь. — Делаю что? — Ты крадешь мои лучшие реплики, — он усмехается, и в его улыбке впервые проскальзывает искренняя привязанность. Он откидывается на спинку стула, постепенно расслабляясь. — Хотя, полагаю, это значит, что ты все это время прислушивалась к моим вполне обоснованным опасениям. — Твои обоснованные опасения, — вторишь ты, не в силах скрыть нежность в голосе. Игривость снова улетучивается — медленно, как отступающий прилив, — и он внезапно становится совершенно беззащитным. — Но на самом деле, мисс телохранитель, – его голос понижается, становится грубым. — Дни, когда ты думала, что ты могла быть мертва, ранена или еще чего похуже? Ты знаешь, что я должен делать, если с тобой что-нибудь случится? Ты опускаешь взгляд. — Прости, — шепчешь ты. И ты действительно просишь прощения. Он выдыхает, часть напряжения покидает его плечи. — Что ж. По крайней мере, ты испытываешь соответствующее раскаяние, — он расправляет рукава — слишком точно, слишком сосредоточенно. Отклоняясь. — Хотя я должен сказать, что твой выбор места восстановления… интересен. Не успеваешь ты сообразить, как объяснить эту конкретную ситуацию, как дверь открывается и входит Сайлус с очередной чашкой целебного чая. Все твое тело рефлекторно напрягается. Мониторы фиксируют изменения; ритм сбоку ускоряется. — Ах, котенок, — его голос мгновенно смягчается, когда он смотрит на тебя. — Ты проснулась. Плечи невольно расслабляются. Ты начинаешь ненавидеть себя за эту автоматическую реакцию. Затем его взгляд скользит мимо тебя. Рафаэль замирает в кресле в углу, словно кот, застигнутый там, где ему совершенно не место, и решивший блефовать. Хотя, учитывая, о ком ты говоришь, лучше было бы сравнить его с иглобрюхом. — Я вижу, ты обнаружила своего гостя, — мягко говорит Сайлус. В его голосе нет удивления. — Как он… — начинаешь ты, потому что помнишь бронированные двери, охрану и многоуровневые коридоры с кодовыми замками. — …пройти мимо моей охраны? — спокойно заканчивает Сайлус, не глядя на вас. Он аккуратно ставит чай на прикроватный столик. — Да. Я в курсе. Теперь в его глазах сверкает что-то яркое и острое, и это никак не связано с верхним освещением. Рафаэль слегка приподнимает подбородок, с напускной скукой разглядывая несущественное пятнышко на рукаве. — Хорошо, — непринужденно говорит он. — Я был бы ужасно разочарован, если бы ты не смотрел. Ответ пролетает между ними, словно маленькая, но намеренная искра. — Не многие, — продолжает Сайлус, словно описывая какой-то экспонат, — пошли бы на такие ухищрения. Он говорит это как о чем-то само собой разумеющемся. Но это не так. По интонации его голоса понятно, что это не так. Взгляд Рафаэля лениво скользит с Сайлуса на тебя и обратно. — Да? — говорит он легким, почти любопытным голосом. — И на что бы ты пошел ради нее? Вопрос пронзает насквозь твою и без того ноющую грудь. Монитор услужливо выдает серию резких звуковых сигналов. О, пожалуйста, только не снова. Пожалуйста. Улыбка Сайлуса не меняется. Не совсем. Но ты чувствуешь, как в комнате что-то меняется, воздух на мгновение становится плотнее. Твои пальцы сжимают одеяло, словно ты хватаешься за поручень американских горок, которые только начали набирать высоту. — Настойчивый, — бормочет Сайлус скорее себе под нос, чем кому-то еще. — Это я тебе могу сказать. Рафаэль улыбается, обнажая все свои зубы, словно сахарную глазурь. — Спасибо. Я стараюсь соответствовать своей репутации. В воздухе раздается едва уловимый гул, в котором ты начинаешь узнавать пробуждающуюся эвол Сайлуса — едва заметный, как запах озона перед грозой. Он… наслаждается этим? Ты замечаешь, что его взгляд прикован к Рафаэлю, а губы кривятся, словно он наблюдает за интересным представлением, а не за человеком, проникшим в его крепость. Раф слегка прищуривается, словно что-то прикидывая в уме. — Весело проводите время? — вдруг спрашивает Раф, склонив голову набок. — Или ты так здороваешься со всеми ее друзьями? Сайлус снова переводит взгляд на тебя. На долю секунды его взгляд смягчается. — Только с упрямыми, — говорит он. В его голосе снова появляется теплота, когда он добавляет: — Ты собираешь довольно интересных людей, котенок. К горлу подступает ком. Мозг услужливо подбрасывает воспоминания о том, когда в последний раз в этой комнате были «интересные гости» и как это отразилось на твоем сердечно-сосудистом здоровье. Ребра напрягаются, пол кренится, как тогда, когда Ксавьер и Сайлус сцепились над твоей кроватью. О. Ты неправильно поняла. Это не удовольствие — ты просто предположила… Взгляд Сайлуса прикован к твоим скрюченным пальцам, сжимающим одеяло, к твоему прерывистому дыханию, и что-то в воздухе меняется. Хватка тревоги вспыхивает — слишком быстро, слишком резко — и на мгновение ты чувствуешь, как по твоей коже скользят призрачные когти. Затем, в тот момент, когда это сталкивается с твоей паникой, оно изменяется — его острота смягчается, превращаясь в легкую, как перышко, ласку, которая длится ровно столько, чтобы сказать: Я просто играю, милая Прежде чем он полностью втянется, его снова аккуратно зафиксируют. Твой эвол улавливает все нюансы смены позы — инстинкт, корректировку, намеренное расслабление, предназначенное только для тебя. В ответ он практически воркует, теплый и смущенно довольный. — Котёнок, — его тон меняется, становится мягче, и от этого у тебя сжимается сердце совсем по другой причине. Ты снова смотришь на него. — Нет. Ты моргаешь, глядя на него. — Прежде чем ты начнешь прокручивать в голове безумные сценарии, — сухо говорит он. — Я пойду. В его голосе сквозит едва заметное подбадривание, и это успокаивает какую-то паникующую часть твоего мозга, которая, сама того не осознавая, начала кричать. Жарко-горячий румянец заливает твои щеки. Ресницы трепещут, прежде чем ты усилием воли придаешь своему лицу более-менее нормальное выражение, собираясь с духом, прежде чем рискнуть встретиться взглядом с Рафаэлем… отчаянно молясь о том, чтобы он ничего не заметил. Твои молитвы остаются неуслышанными. Рафаэль удивленно вскидывает брови. — А, — тихо говорит он. — Так вот как ты с ней разговариваешь. Сайлус не поддается на провокацию. Он лишь вежливо и совершенно неискренне кивает Рафаэлю. — Мистер Рафаэль, — его голос снова звучит мягко, возвращаясь к убийственной вежливости. — Я оставлю вас наедине. Постарайтесь не напугать ее — за эту неделю ее сердце и так пережило достаточно волнений. Высокомерный осел. Хочется провалиться в матрас и исчезнуть. И вот он уходит, дверь за ним закрывается с тихим щелчком, который в наступившей тишине кажется оглушительным. Как только он выходит, воздух в комнате становится разряженным. Это не совсем безопасно, просто меньше похоже на то, что кто-то держит в воздухе лезвие. Рафаэль выдыхает, и напряжение в его плечах немного спадает. Он долго смотрит на дверь, а затем снова поворачивается к тебе, и на его лице мелькают разные эмоции, которые ты не успеваешь распознать. — Итак, — он откидывается на спинку стула и нарочито небрежно закидывает ногу на ногу. — Самый разыскиваемый преступник в Линкон-Сити. Серьезно? Ты закрываешь глаза на секунду. Всего на секунду. Боль в груди пульсирует в такт с монитором. — Это… — Нужно перевести дух. — Это сложно. Он фыркает. — Милашка, ты выздоравливаешь в личной спальне главы Оникайнуса. Это не просто сложно — это настоящий дипломатический кризис. Твой взгляд почти сам по себе устремляется к боковой стене. Картина Рафаэля висит там, словно всегда принадлежала этой комнате, этим стенам, этому человеку. У тебя внутри все переворачивается. — Раф, — шепчешь ты, и это слово царапает горло. — Картина. Как… как она здесь оказалась? Впервые с тех пор, как он вскочил со стула, он не двигается с места. Его лицо не то чтобы искажается. Но что-то в нем обнажается — как будто с него сняли слой лака и вдруг стало видно древесину. — Конечно, ты это заметила, — тихо говорит он. Чувство вины наваливается на тебя с такой силой, что перед глазами все плывет. — Ты… ты бы никогда не продал эту картину, — твой голос дрожит. — Рафаэль, что ты наделал? — Я выменял ее на тебя. У тебя внутри все переворачивается. — Рафаэль… зачем тебе… Он откидывается на спинку стула, запрокидывает голову, бросает взгляд на картину, а затем отводит глаза. Когда он снова смотрит на тебя, его взгляд становится более резким, раздраженным, как будто он обиделся из-за тебя. — Нет, — решительно говорит он. — Ни в коем случае. И не смей на меня смотреть таким лицом. Ты моргаешь. — Какое лицо? — То, в котором ты уже решила, что это твоя вина. — Он раздраженно щелкает пальцами. — Это не так. — Но… — Нет, — Это слово звучит с большей силой, чем все его театральные уловки. — Я сделал выбор. Мой выбор. Не смей переписывать мои решения в угоду своему любимому чувству вины, мисс телохранитель. У тебя перехватывает дыхание. — Рафаэль, эта картина… Рафаэль резко выдыхает через нос. — Да. Эта картина. Ты снова бросаешь взгляд на стену, и чувство вины подступает к горлу. — Как она вообще сюда попала? Он машет рукой, пытаясь изобразить безразличие, но это плохо получается, когда мы так близко. — Я не отдавал ее ему. Но кто-то выставил ее на продажу, как только она покинула мои руки. А такой коллекционер, как Сайлус? — он кривит губы. — Да брось. Такая вещь — это как кровь в воде. У тебя перехватывает дыхание. — Рафаэль, эта картина означала… — Это краска на холсте, — его голос дрожит, но затем становится ровным. — Да, очень важная краска на холсте. Личная. Незаменимая. Но все же — краска на холсте. И я решил, чего она для меня стоит. Ты с трудом сглатываешь. В глазах щиплет от жара. — Я тебя не просила… — И все же, — говорит он уже мягче, — я все равно это сделал. Его взгляд снова скользит по картине — всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы вы все увидели. Горе. История. Выбор. Он на мгновение замолкает. Рядом с вами щелкает монитор, отсчитывая удары твоего сердца, словно его ответ интересует вас не меньше, чем его самого. — Эта картина… — он неопределенно машет рукой в сторону полотна. — В ней все, что я не мог выразить, не разорвав себе глотку. Ярость, горе и вся ужасная история людей, похожих на меня. Он криво улыбается. На него больно смотреть. Рафаэль продолжает. — Думаешь, я не знаю, чего она стоит? Твои пальцы снова сжимают одеяло. — Но когда я думал, что ты ушла, — он резко пожимает плечами. — Какая мне польза от бесценной картины, если человек, которому я хочу ее показать, мертв? Эти слова звучат как физический удар. Ты вздрагиваешь. — Раф… — Итак, — он вздыхает и постепенно берет себя в руки. — Я пошел на сделку. Это мое решение. И мои последствия. А ты лежи там и выздоравливай, не пытаясь брать на себя ответственность за все подряд, поняла? Ты смотришь на него. — Я… — Понятно? — повторяет он, на этот раз более мягко. Ты выдыхаешь, даже не осознавая, что задерживала дыхание. — Поняла, — шепчешь ты. — Хорошо. — Напряжение немного спадает. — Кроме того, искусство идет туда, куда ему суждено идти. Его несут течения, — он машет рукой в сторону стены. — Если течение занесло эту картину в логово криминальных авторитетов, что ж… может, ей захотелось сменить обстановку. Ты издаешь короткий недоверчивый звук, похожий на смешок. — И, — добавляет он, и в его глазах снова мелькает озорной огонек, — как только ты встанешь на ноги, я всегда смогу ее вернуть. Мысль о том, что Рафаэль пытается перехитрить систему безопасности Сайлуса, была бы забавной, если бы твое сердце уже не чувствовало себя так, будто прошло через несколько циклов вращения. — Насколько все плохо? — спрашивает он, и из его голоса исчезает вся веселость. — Серьезно. В голове проносятся мысли — слишком яркие, слишком быстрые. Давящая тяжесть тела, придавившего тебя к земле. Крики, оборвавшиеся на полуслове. Вода, пропитавшая твое платье. Глаза женщины расширяются, а затем стекленеют. Искаженные лица. Раскрытые пасти. Чудовища, которые все прибывают и прибывают. Рука на твоей груди, она давит, давит, боль разливается за ребрами... и ничего. У тебя перехватывает дыхание. — Плохо, — наконец говоришь ты. Рафаэль долго смотрит на тебя, и от того, что он видит на твоем лице, бледнеет сам. — Ты могла погибнуть, — тихо говорит он. Тебе хочется это отрицать. Инстинктивно. Как наркоман, который притворяется, что не гонится за очередной дозой. Но больше нет смысла лгать. Ты не можешь. Доказательства — синяки и швы на твоей коже. Правда сквозит в каждом затрудненном вздохе. — Ага. Он отводит взгляд, теребя пальцами торчащую нитку на подлокотнике кресла. Когда он снова заговаривает, слова сыплются из него быстрее, как будто что-то треснуло и вот-вот развалится. — А если бы ты умерла, — говорит он, и его голос становится резким, — что бы я тогда делал, мисс телохранительница? Ты открываешь рот, но он уже в движении, плотина прорвалась. — Думаешь, дело только в работе? — его руки снова начинают жестикулировать, резче, чем раньше. — В том, что я потерял телохранителя? Думаешь, я могу просто позвонить в Ассоциацию и попросить замену, как будто заказываю новый холст? — Рафаэль… — Кто еще будет помогать мне искать ракушки на пляже на рассвете, потому что, клянусь, в это время суток свет лучше? — его голос набирает обороты, в нем слышится паника, скрытая за театральностью. — Кто еще будет стоять рядом и терпеливо кивать, пока я в тысячный раз объясняю теорию цвета? Кто еще будет терпеть эти ужасные вернисажи и следить за тем, чтобы меня не загнали в угол критики, желающие обсудить «глубинный смысл» моей работы? В груди все сжимается по совершенно новой причине. Ты думала, что знаешь, как сильно он к тебе привязан. Но это не так. Не так, как ты думала. — Раф… — Кто еще ответит на звонок в три часа ночи, потому что у меня случился творческий прорыв и мне нужно с кем-то это обсудить? — он распаляется все больше, размахивая руками. — Кто еще скажет мне, когда мои идеи гениальны, а когда — полный бред? Кто еще встанет между мной и… — Дыши, — мягко перебиваешь ты. Ради вас обоих. Его паника разгорается, как лесной пожар, обжигая твои напряженные нервы и грудь. Тебе нужен воздух. Он замирает на полуслове. Его грудь вздымается один раз. Дважды. На третьем вдохе он слегка вздрагивает, но опускает руки, один за другим разжимая пальцы. — Ты не можешь просто взять и исчезнуть, — говорит он через мгновение тише, чем ты когда-либо слышала. — Я знаю, ты, наверное, думаешь, что я драматизирую, но ты не можешь просто… уйти. Вот так. Потому что ты знаешь Рафаэля — знаешь, как тщательно он держит людей на расстоянии, как он превращает театральность в свою защиту, как редко кому удается проникнуть за кулисы его жизни. И вот он, в треснувших доспехах, просит тебя не уходить. — Я не хотела тебя напугать, — говоришь ты. Извинение царапает горло. — Правда не хотела. — Что ж, ты справилась, — слова должны были прозвучать резко, но вместо этого прозвучали мягко. — На отлично. Он проводит рукой по лицу. — Томас, наверное, навсегда добавил в описание своих обязанностей пункт «справляться с эмоциональными срывами художника». Несмотря ни на что, ты слабо усмехаешься. — Бедный Томас. — Бедняга Томас — ничто. У этого человека эмоциональный диапазон как у электронной таблицы, — Рафаэль фыркает, и к нему возвращается его обычная манера речи. — Немного кризисного менеджмента не повредит развитию его характера. Он откидывается на спинку стула, его руки и ноги свешиваются с подлокотников. Он выглядит измотанным, и это не скрыть ни гримом, ни актерской игрой. — Хотя, наверное, мне стоит его поблагодарить, — неохотно добавляет он. — За что? — спрашиваешь ты. — За то, что не дал мне натворить глупостей, пока я тебя искал. — Он машет рукой, неопределенно указывая на город за этими стенами. — Обзвонил все больницы Линкона. Подавал заявления о пропаже. Может быть — предположительно — подкупал сотрудников Ассоциации охотников, чтобы получить информацию. Ты смотришь на него. — Рафаэль. Он слегка пожимает одним плечом. — Ну, знаешь. Стандартные действия заботливого друга. Стандартные действия обеспокоенного друга. Верно. Потому что большинство людей считают, что мелкие правонарушения — это вполне приемлемый повод для беспокойства, если их друзья не отвечают на звонки. Сердце совершает забавный поворот, не имеющий ничего общего с аритмией. Он долго смотрит на тебя, и вся его театральность снова сходит на нет. Его взгляд спокоен, почти серьезен. — Вся эта ситуация, — говорит он наконец, — абсолютное безумие. Ты издаешь звук, который можно было бы принять за смех, если бы он не причинял такую боль. — Ты не ошибаешься. — Но… — он расправляет ноги, наклоняется вперед, упираясь локтями в колени. — Если тебе нужно быть здесь, чтобы выжить, если это поможет тебе исцелиться? — он делает долгий и медленный выдох. — Тогда я справлюсь. Эти слова звучат весомее любой клятвы, которую ты когда-либо от него слышала. Он бросает взгляд на дверь, через которую вышел Сайлус, и его глаза слегка сужаются. Когда он снова смотрит на тебя, в его взгляде мелькает озорная искорка — это снова Рафаэль, во всей красе. — Но если он причинит тебе вред, — непринужденно говорит он, — я умру, пытаясь его убить. Хуже всего то, что ты ему веришь. Ты сглатываешь, чувствуя, как сдавливает горло, и монитор рядом с тобой начинает работать в более стабильном режиме, чем тот, которого ты заслуживаешь. — Договорились, — выдавливаешь ты. Он откидывается на спинку стула, довольный, словно только что заключил очень важную сделку. — Хорошо. Теперь мне гораздо лучше. Ты рада, что хоть кому-то лучше. Твое тело все еще такое, будто его склеили слюной и пластырем, а эмоции… ну, в общем, все не так радужно. Но Рафаэль держится увереннее, и это немного облегчает твою жизнь. Он драматично вздыхает, даже несмотря на облегчение. — Что ж. Раз уж я в одиночку спас свою психику, думаю, нам стоит двигаться дальше. Смех вырывается из тебя прежде, чем ты успеваешь понять, что происходит. Потому что таков Рафаэль. Он драматизирует, переигрывает и перебарщивает во всем, что делает, — в том числе в заботе о людях. — Как ты меня нашёл? Он бросает на тебя многозначительный взгляд. — Как ты меня нашёл? — повторяешь ты, всё ещё пытаясь понять, как твой эксцентричный клиент-художник сумел найти и проникнуть в, пожалуй, самое охраняемое место в городе. — А, — его лицо принимает почти смущенное выражение. — Это относится к категории дел, которые я не стану ни подтверждать, ни опровергать. — Рафаэль. — Скажем так, при должной мотивации я могу быть весьма изобретательным. — Он с напускным безразличием разглядывает свои ногти. — И у меня могут быть связи, о которых ты не подозреваешь. Связи — конечно. У Рафаэля всегда есть связи. Тебя уже достаточно втянули в его приключения, чтобы понять, что он с поразительной легкостью лавирует между легальными и нелегальными кругами. Но как насчет связей в зоне N109? Это другое. Это не какие-то сомнительные делишки в мире искусства. Это не «я подкупил парня в доках, потому что он похвалил мои серьги». Это территория Сайлуса — место, которого избегают даже преступники, если только они не любят рисковать. Мозг спотыкается, пытаясь вписать это в ту версию Рафаэля, которую, как тебе казалось, ты понимала. — Какие связи? — Разумеется, из тех, кто готов помочь. — Он одаривает тебя невинной улыбкой, которая обычно означает, что он совсем не такой, каким кажется. — Серьезно, милашка, неужели ты думала, что я так долго продержался в этой сфере, не заведя пару… полезных знакомств? Его род занятий. Как будто быть художником так же опасно, как быть охотником или преступником. Хотя, учитывая, что он сейчас сидит в спальне Сайлуса, возможно, их сферы деятельности пересекаются гораздо сильнее, чем тебе кажется. - Ты намеренно уходишь от ответа, — замечаешь ты. — Я веду себя загадочно, как и подобает. Есть разница. — Он откидывается на спинку стула, явно довольный собой. — Кроме того, важно то, что я тебя нашел. Все остальное — детали. Судя по всему, подробности связаны с криминальными сферами. Но конечно. Подробности. Не успеваешь ты надавить на него, как раздается тихий стук и входит Зейн. Он входит в дом с медицинской сумкой в руке, с невозмутимым выражением лица, но с едва уловимым напряжением, которое он никогда не называет. — Хорошо. Ты очнулась. — Его голос звучит тихо и мягче, чем он, вероятно, хотел бы. — Твои показатели за ночь были… нестабильными. Я хочу убедиться, что ситуация стабилизируется. Он ставит сумку на приставной столик и подходит к мониторам — не спеша, но с той размеренной эффективностью, от которой кажется, что вокруг него все замирает. — Расскажи, что нового сегодня, — говорит он, переводя взгляд с приборов на ваше лицо. — Не усилилась ли боль, не стало ли труднее дышать, не появилось ли головокружение — может быть, что-то из этого усугубилось? Взгляд, который он бросает на Рафаэля и пустующее место, оставленное Сайлусом, — холодный, полный решимости защитить и совершенно в духе Зейна. Рафаэль ахает, прижимая руку к груди. — Позвольте напомнить, что я был само воплощение доброты. Брови Зейна не двигаются. Совсем. Затем он проверяет твой пульс, его прохладные пальцы уверенно лежат на твоем запястье. Ты чувствуешь, как он слегка меняется — в нем смешиваются профессиональная сосредоточенность и та самая детская заботливость, которую ты знала всю жизнь. Не успеваешь ты ответить на его первый вопрос, как дверь снова открывается. Входит Сайлус. И атмосфера меняется. На этот раз он ничего с собой не взял — ни чая, ни документов, ни маскировки. Только он сам, как всегда невозмутимый, но явно в лучшем настроении, чем когда уходил. — Доктор Ли, — Его голос звучит мягко, почти ласково. — Как раз вовремя. — Мистер Сайлус. Зейн не прерывает своих занятий, но между его бровями появляется едва заметная морщинка — это микровыражение, которое, как вы уже знаете, означает, что он в полной мере осознает все происходящее в комнате и мысленно оценивает уровень угрозы. — После пробуждения ее жизненные показатели стабилизировались, — говорит Сайлус, словно докладывая о результатах. — Но, полагаю, вам стоит в этом убедиться. Зейн склоняет голову. — Разумеется. Рафаэль, развалившийся на кушетке, как кот, и оценивающий происходящее, поднимает руку. — Кто-нибудь должен подтвердить, что я тоже не создаю «осложнений», но, видимо, я не в приоритете у врачей. Сайлус одаривает его самым вежливым и пренебрежительным кивком, который ты когда-либо видела. — Я полагал, что вы сами сообщите о любых сложностях, мистер Рафаэль. Уголок рта Зейна дергается. Едва заметно. И тогда ты понимаешь... Ты лежишь в постели в окружении трех мужчин, каждый из которых заботится о твоём благополучии. Трое мужчин, которые недолюбливают друг друга. Трое мужчин, которые по-своему изо всех сил стараются вести себя прилично. Трое мужчин, которые представляют собой совершенно разные сферы твоей жизни, которые не должны пересекаться, не говоря уже о том, чтобы находиться в одном помещении. Это нормально. Это совершенно нормально. В этой ситуации нет ничего странного. Зейн заканчивает проверять пульс и переходит к осмотру твоих глаз с помощью маленького фонарика, как будто ничего и не было. — Зрачки реагируют нормально, — бормочет он скорее себе под нос, чем кому-то еще. — Признаков повышенного внутричерепного давления нет. — Какое восхитительное утешение, — комментирует Рафаэль, и в его голосе снова проскальзывают резкие нотки. — Но я должен спросить: нормально ли, что кардиологические пациенты восстанавливаются в… необычных местах? О нет. Ну вот и началось. Зейн делает паузу ровно настолько, чтобы бросить на Рафаэля взгляд, от которого огонь мог бы погаснуть. — Место, где находится моя пациентка, соответствует необходимым медицинским критериям и требованиям безопасности, — ровным голосом говорит он. — Я доволен уровнем ухода за ней. — Требования к индивидуальной безопасности, — медленно повторяет Рафаэль. — Как интересно. — Джентльмены, — мягко вмешивается Сайлус, и в его голосе слышится улыбка. — Может быть, отложим выяснение отношений до тех пор, пока доктор Ли не закончит осмотр? Территориальная защита. Тебе хочется провалиться сквозь матрас и исчезнуть под полом. — Я не претендую на территорию, — настаивает Рафаэль. — Я просто беспокоюсь. Это разные вещи. — Конечно, — любезно соглашается Сайлус, но по его тону понятно, что он ни капли в это не верит. Тем временем Зейн уже вернулся к осмотру, как будто весь этот разговор был для него фоновым шумом. Он проверяет твои лимфатические узлы с той же спокойной отстраненностью, с какой проводит сортировку. — Частота сердечных сокращений повышена, — замечает он, глядя на мониторы. — Тебя что-то тревожит? Тревога. Верно. Потому что лежать в постели, пока трое влиятельных мужчин вежливо, но настойчиво спорят о твоём благополучии, — это совсем не повод для беспокойства. — Понятия не имею почему, — бормочешь ты. Губы Зейна едва заметно дрогнули, но он ничего не сказал. Вместо этого он достал планшет и начал делать заметки с привычной сноровкой. — В целом твои жизненные показатели стабильны, — говорит он, водя стилусом по экрану. — Судя по всему, сердечный приступ был единичным случаем, связанным со стрессом, вызванным твоим… предыдущим конфликтом. Если ты будешь избегать подобных стрессовых ситуаций, то сможешь продолжить выздоровление, как и ожидалось. Похожие факторы стресса. Например, скажем… вот это. — Каких именно стрессовых факторов ей следует избегать? — спрашивает Рафаэль. — Обычные рекомендации для восстановления после сердечного приступа, — отвечает Зейн, не поднимая глаз. — Достаточный отдых, правильное питание, ограничение физических нагрузок… Пауза… И снижение межличностного стресса. В его словах есть какой-то подтекст. — Межличностный стресс, — задумчиво повторяет Рафаэль. — То есть беспокойство за друзей, которые пропадают на несколько дней без следа? — Или, — продолжает Зейн, не отрываясь от бумаги, — стресс, связанный с необходимостью взаимодействовать с множеством сторон, чье поведение может повлиять на выздоровление пациента. Стилус движется с преднамеренной точностью. Ты сильно подозреваешь, что на самом деле он документирует эту катастрофу. — Конкурирующие интересы, — размышляет Сайлус. — Это интересный способ выразить это. — Я предпочитаю точность в своей документации, — вежливо отвечает Зейн. — Что именно ты записываешь? — вдруг встревоженно спрашиваешь ты. — Стандартные наблюдения за восстановлением, — говорит он. Звучит неубедительно. — Факторы окружающей среды, которые могут повлиять на самочувствие пациента. Факторы окружающей среды. Или, другими словами, «растущее число мужчин, которые продолжают незаметно (и не очень) доминировать над тобой». — Кстати, о факторах окружающей среды, — говорит Рафаэль, выпрямляясь и широко улыбаясь. — Я должен спросить: кто твой любимый, мисс телохранитель? И вот оно. Вопрос, который, как ты надеялась, он не озвучит. — Мой любимый что? — слабым голосом переспрашиваешь ты. — О, не прикидывайся. Твоя любимая… как там ее назвал доктор Ли? Заинтересованная сторона? — Рафаэль величественно обводит взглядом комнату. — Я хочу сказать, что, конечно, я должен быть фаворитом — хотя бы из-за того, сколько усилий я приложил. Максимум, чтобы найти тебя. О нет. О нет, нет, нет. — Вообще-то, — отчаянно говоришь ты, — Зейн мне больше всех нравится. Зейн с легкой тревогой отрывается от планшета. — Не вовлекай меня в это. Я здесь для того, чтобы присмотреть за тобой, пока ты не прочитаешь свою запоздалую лекцию о безрассудном поведении. Ты что, забыла об этом? Верно. Лекция. — Подумав, — быстро отвечаешь ты, — я решила, что Ксавьер — лучший. Определённо Ксавьер. — Ах, — непринужденно произносит Сайлус, не вставая со стула, — но, честно говоря, милая, после нашего поцелуя? Пульс учащается так сильно, что мониторы начинают тревожно пищать. — САЙЛУС! — в ужасе восклицаешь ты. Зейн тут же подходит к кровати, и его голос резко контрастирует с нарастающим хаосом. — Хватит. У нее учащается пульс. Все отойдите и говорите тише. Сейчас же. Он быстро и ловко поправляет капельницу. — У тебя начинается стрессовая тахикардия. Но уже слишком поздно. Рафаэль застыл. — Там был поцелуй? — спрашивает он, переходя на опасный драматический тон. — Когда был поцелуй? Почему меня не поставили в известность о развитии сюжета?! Как я должен следить за происходящим, если не знаю сюжета?! — Это было не… — пытаешься сказать ты, но голос срывается. — О, так и было, — говорит Сайлус, но под пристальным взглядом Зейна его голос звучит заметно тише. — На самом деле довольно запоминающееся событие. Мониторы продолжают визжать. Зейн сжимает зубы, регулируя еще один параметр. — Именно это, — говорит он с клинической категоричностью, — я и называю межличностным стрессом. Рафаэль, который теперь шепчет только потому, что Зейн в медицинском режиме пробуждает в нем инстинкт самосохранения, спрашивает: — Там были поцелуи, и никто мне не сказал?! — Это не было романтично! — настаиваешь ты. Улыбка Сайлуса становится шире — медленной и самодовольной. — Разве нет? — Я… ты… мы были… Ты барахтаешься. Тонешь. Ты обречена. Зейн не повышает голос. Ему это не нужно. — Если так будет продолжаться, — говорит он с пугающим спокойствием, — я накажу всех в комнате. И вы ему верите. Все вы ему верите. Именно в этот момент Мефисто, молча наблюдавший за происходящим со своего наблюдательного пункта на изголовье кровати, видимо, решает, что с него хватит. Он издает серию резких раздраженных каркающих звуков, но вместо того, чтобы выразить общее недовольство, его красные оптические сенсоры фокусируются прямо на Рафаэле. Ты завороженно наблюдаешь, как механическая ворона широко расправляет крылья, и черные металлические перья развеваются, словно бросая вызов. Поза выглядит агрессивной и собственнической в своей закодированной механической манере — как будто программа выполняет подпрограмму «захват территории». — О? — говорит Рафаэль, удивленно приподнимая брови при виде Мефисто. В его голосе слышится узнавание, как будто он читает на языке, который вы не совсем понимаете. — Ты отбираешь ее у меня, механическая угроза? Мефисто отвечает еще одним резким карканьем — раздраженным, направленным исключительно на Рафаэля. Затем с механической точностью и движением, в котором сквозит торжество, но нет ничего человеческого, он слетает со своего насеста, слегка кланяется и устраивается на подушке рядом с твоей головой. Смысл предельно ясен: Ты напрягаешь моего человека. Я здесь главный. В комнате воцаряется тишина, пока все наблюдают за тем, как ворон аккуратно расчесывает твои волосы своим клювом, издавая тихие механические звуки. Его прикосновения невероятно нежные, он старается не дергать и не цеплять волосы, укладывая их с математической точностью. Дыхание почти сразу становится легче. Напряжение в плечах спадает. На мониторе видно, что частота сердечных сокращений снижается с хаотичных пиков до более спокойного и стабильного ритма. — Что ж, — говорит Зейн через мгновение, переводя взгляд с вас на птицу с чем-то вроде профессионального восхищения. — При взаимодействии с механической фауной у пациента наиболее стабильные показатели жизнедеятельности. Я это отмечу. Ты замечаешь, что Сайлус наблюдает за происходящим с выражением лица, в котором смешались веселье и недоверие, — словно он не может поверить, что его механическая ворона только что предотвратила территориальный конфликт эффективнее, чем любой человек в этой комнате. — Хороший мальчик, Мефи, — тихо бормочешь ты, поднимая руку, чтобы ласково погладить его по металлической голове. — Такой хороший мальчик… Мефисто издает довольный, умиротворенный звук и продолжает прихорашиваться, излучая алгоритмическое самодовольство. Он доказал свою правоту: пока люди принимают позу, он стабилизирует твои жизненные показатели. — Что ж… — драматично вздыхает Рафаэль, откидываясь на спинку стула. — Я вижу, что здесь мне больше не рады. А я-то думал, что нашел свою дорогую мисс Телохранительницу, а она оказалась не более чем птичкой с повышенной эмоциональной доступностью. Он театрально прижимает руку к сердцу. — Полагаю, я просто… заберу свое разбитое сердце и уйду. Не обращайте на меня внимания — я всего лишь преданный друг, который несколько дней лихорадочно искал вас по всему городу и, наверное, постарел на пять лет от беспокойства. В этом случае налицо сильная эмоциональная манипуляция. — Но прежде чем я уйду… — Он делает паузу, наслаждаясь моментом. — Ты будешь мне звонить. Каждый день. И отвечать на мои сообщения. И сообщать, если планируешь какие-нибудь новые смертельно опасные выходки, чтобы я хотя бы морально подготовился к следующей спирали. Он бросает на тебя многозначительный взгляд. — И когда ты в следующий раз исчезнешь, я отправлю Мефисто письмо с резкими замечаниями по поводу правил общения. Очевидно, он знает, как о тебе позаботиться. Глаза Мефисто загораются, и это можно расценить только как механическое прихорашивание. Рафаэль замирает в дверях, его ухмылка становится зловещей. — О, и когда мы поговорим в следующий раз? Вам придется рассказать мне о своей личной жизни, мисс телохранитель. Похоже, я пропустил кое-какие… захватывающие события. И с этим финальным прощальным жестом он стремительно выходит из комнаты, оставляя тебя наедине с самодовольным механическим вороном, озадаченным доктором и криминальным авторитетом, чья птица только что успешно затмила его самого. — Пожалуй, стоит добавить в список стрессовых факторов еще и управление небольшим гаремом, — задумчиво произносит Зейн, с клиническим спокойствием что-то печатая на своем планшете. Мефисто издает короткий одобрительный крик. Зейн делает еще одну пометку с пугающей точностью. Теперь ты почти уверена, что в следующий раз он процитирует главу и стих из сегодняшней эмоциональной катастрофы. — Думаю, на этом все, — наконец говорит он, с тихим щелчком закрывая планшет. — Твои жизненные показатели стабилизировались благодаря нашему механическому коллеге. Он слегка кивает Мефисто. — Я запишу это как успешное вмешательство с применением нетрадиционных терапевтических методов. Мефисто приводит твои волосы в порядок с еще большим самодовольством. — Я вернусь через три дня, чтобы провести еще одну проверку, — продолжает Зейн, собирая свою медицинскую сумку. — Постарайтесь до этого времени избегать дополнительных стрессовых ситуаций. Твоя сердечно-сосудистая система и так пережила достаточно за эту неделю. Он останавливается у двери, оглядываясь на эту картину: ты полулежишь, а над тобой ухаживает ворона, Сайлус наблюдает за происходящим с тем острым интересом, который он пытается (и не может) скрыть. — И подумайте о том, чтобы пускать посетителей по одному, — сухо добавляет он. — По медицинским показаниям. Дверь за ним тихо закрывается. Повисшая после этого тишина давит сильнее, чем раньше, и ощущается как дополнительный груз. Усталость подкрадывается к тебе быстрее, чем ты ожидаешь, пробирая до костей и лишая сил. Ты раздраженно отталкиваешь ее. Ты так устал от усталости, от того, что тело требует отдыха, в то время как разум хочет продолжать работать. Эта слабость кажется тебе еще одной травмой, от которой нужно оправиться. Ты пытаешься осмыслить произошедшее, стараясь сохранять ясность ума, несмотря на усталость. Рафаэль — твой эксцентричный, яркий клиент-художник, который закатывает истерики из-за освещения в галерее, — каким-то образом проник в одно из самых охраняемых мест в городе. Рафаэль, которому нужно, чтобы ты открывала банки с маринованными огурцами, и у которого кружится голова, когда он поднимается по лестнице, по всей видимости, имеет связи в Зоне N109. Связи в Зоне N109. Такие связи не обсуждают в групповом чате. Эта мысль тяжким грузом ложится на сердце. Сколько еще секретов у твоих друзей? Сколько еще сторон у людей, которых, как тебе казалось, ты знаешь досконально? — Ты слишком много думаешь, котенок, — замечает Сайлус, и в его голосе слышится понимание. — Я почти слышу, как крутятся шестеренки в твоей голове. — Просто… — ты замолкаешь, пытаясь выразить растущее осознание. — Я не знала, что у Рафаэля есть… такие связи. — Люди редко оказываются такими, какими кажутся на первый взгляд, — осторожно произносит Сайлус нейтральным тоном. — Твой друг-художник… находчив. В его тоне есть что-то такое, что заставляет присмотреться к нему повнимательнее, но по его лицу ничего не скажешь. Классический Сайлус — он наверняка точно знает, как сюда попал Рафаэль, но не собирается об этом рассказывать. Мефисто ерзает на подушке, устраиваясь поудобнее у тебя на голове. Его нежное почесывание на самом деле успокаивает, а механическое мурлыканье служит надежным противовесом твоим лихорадочным мыслям. — Он был напуган, — тихо говоришь ты, скорее себе, чем Сайлусу. — По-настоящему напуган. Я никогда раньше его таким не видела. — Дни, когда ты думаешь, что тот, кто тебе дорог, может быть мертв, обычно так действуют, — отвечает Сайлус, и в его голосе слышится что-то мягкое. Возможно, понимание. — Но то, что он сказал… о том, что не может найти мне замену, о том, что я нужна ему для дел, не связанных с работой… — Ты на мгновение закрываешь глаза, борясь с очередной волной усталости. — Я и не подозревала, что так много для него значу. — Ты так много для них значишь, — просто говорит Сайлус. — Вот почему они продолжают искать способы добраться до тебя, несмотря на значительные препятствия. Ты вспоминаешь отчаянную схватку Ксавьера, протоколы безопасности, о которых договаривался Зейн, и таинственные криминальные связи Рафаэля. Все это ведет к одному: они были готовы пойти на опасные и сложные меры, лишь бы с тобой все было в порядке. — Я продолжаю подвергать людей опасности, — бормочешь ты, чувствуя вину в груди, несмотря на усталость, которая пытается тебя одолеть. — Просто тем, что существую в их жизни. — Котёнок, — твёрдо произносит Сайлус, не терпя возражений. — Ты никому не подвергала себя риску. Они сами выбрали, что готовы сделать для тебя, с открытыми глазами. Не превращай это в преступление, которое ты совершила. Мефисто издает тихий механический звук согласия и нежно прижимается к твоему виску. Ты на мгновение замолкаешь, обдумывая услышанное и упорно борясь с усталостью, которая пытается завладеть твоими мыслями. Это другой взгляд на ситуацию: не то чтобы ты была обузой для окружающих, а то, что ты — человек, ради которого они готовы рисковать. — Хотя, должен сказать, — продолжает Сайлус, и в его голосе слышится раздражение, — на этой неделе моя якобы неприступная база превратилась в проходной двор. Несмотря на смертельную усталость, ты почти улыбаешься. — Ты жалуешься на моих гостей? — Я заметил, что мое личное убежище превратилось в Центральный вокзал, — сухо говорит он. — Из-за медицинского сопровождения, драматических столкновений и творческих вторжений на этой неделе у меня было больше посетителей, чем в торговом центре в праздничные дни. От этой мысли ты тихо фыркаешь, хотя даже от этого тихого смешка в груди становится больно. — Бедный Сайлус. Ему приходится иметь дело с людьми, которым я небезразлична. — Я подписался на то, чтобы защищать одну безрассудную охотницу, — продолжает он, но за его шутливой жалобой скрывается теплота. — А не управлять гостиницей, чтобы оказывать эмоциональную поддержку. — Так вот что это такое? Мини-гостиница с завтраком? — Что ж, ты, безусловно, получаешь полный спектр услуг. Обслуживание в номерах, медицинское обслуживание, механическая терапия домашними животными… — Он указывает на Мефисто, который самодовольно каркает. — Хотя другие постояльцы довольно требовательны в плане времени посещения. Ты на мгновение замолкаешь, представляя себе прошедшую неделю с его точки зрения, хотя тебе приходится прилагать больше усилий, чем следовало бы, чтобы собраться с мыслями. — Тебя это действительно раздражает? Сайлус долго молчит, а когда начинает говорить, его голос звучит мягче. — Нет, котенок. Я не злюсь. Хотя я подумываю о том, не сменить ли нам место жительства. — Сменить место жительства? С усталостью становится все труднее бороться, и твой голос звучит все тише, несмотря на все усилия. — Где-нибудь, где есть настоящие гостевые комнаты, — сухо говорит он. — И, возможно, протоколы безопасности, учитывающие тот факт, что у твоих друзей, судя по всему, больше ресурсов, чем я предполагал. Мысль о том, что Сайлус перевезет целую преступную организацию из-за того, что у твоего круга общения проблемы с личными границами, настолько абсурдна, что ты даже смеёшься, от чего начинает болеть в груди, но оно того стоит. — На самом деле ты бы не переехал из-за моих друзей. — А разве нет? — Он встает и с привычной сноровкой подходит к мониторам у вашей кровати. — Люк и Киран стали личным сопровождением для медицинских работников. Моя спальня превратилась в кабинет для консультаций. И, судя по всему, люди просто… заходят сюда. Он что-то поправляет в твоей капельнице, его прикосновения нежные, несмотря на ворчание. — Такими темпами мне придется начать брать плату за прием пациентов. — Можешь сделать это официально, — предлагаешь ты, хотя твой голос становится все тише, потому что усталость берет верх, несмотря на все твои попытки сопротивляться. — Гостевой дом Оникайнуса. Пятизвездочный отель для друзей безрассудных охотников. — Не наводи на меня мысли, — бормочет Сайлус, но вы видите, что он пытается скрыть улыбку. Он откидывается на спинку стула и тянется за чашкой чая, которую принес ранее. — Хотя, должен признать, Мефисто оказался на удивление эффективным в борьбе со стрессом. Я создал его для наблюдения, а не для… этого всего. — Он указывает на ворона, который самодовольно поправляет твои волосы. — Он должен был быть моими глазами и ушами, а не животным для эмоциональной поддержки с манией нянчиться. Мефисто самодовольно ухмыляется в ответ на похвалу, его механическое мурлыканье становится чуть громче. Критика по поводу смены профессии его совершенно не задевает. — Он очень хорошо чувствует ситуацию, — соглашаешься ты, нежно почесывая ворона за ушком, хотя даже это небольшое движение дается тебе с трудом. — Видимо, лучше, чем люди. — Значительно лучше, — соглашается Сайлус, и его голос смягчается, когда он замечает, что ты проигрываешь битву с усталостью. — Пожалуй, стоит поручить ему работу с посетителями. Мысль о том, что Мефисто станет главой службы безопасности, вызывает у тебя улыбку, несмотря на то, что веки тяжелеют. — Он, наверное, справился бы лучше, чем твои нынешние сотрудники. — На данный момент я ничего не исключаю, — тихо говорит Сайлус, и вы чувствуете, как он встает и придвигается ближе. — Но я против того, чтобы он проводил инструктажи по безопасности. Наступает пауза, а затем ты чувствуешь, как теплые пальцы осторожно отстраняют механические руки Мефисто. Руки Сайлуса нежно гладят твои волосы, его прикосновения мягче, чем аккуратные движения ворона. Мефисто издает тихий протестующий звук, но устраивается на подушке рядом с тобой, явно не против разделить с тобой обязанности по уходу. — Спи, милая, — шепчет Сайлус, медленно перебирая твои волосы. — Мы с Мефисто будем охранять тебя. Ты хочешь возразить, настаиваешь на том, что не так уж сильно устала, но его нежные прикосновения в сочетании с глубочайшим изнеможением берут верх. Последнее, что ты слышишь, — это его голос, едва различимый шепот: — Сладких снов, котенок.