Protective Custody

Протокол интимной близости У босса остается половина здоровья, потом четверть, и ты уже совсем близко… Экран смерти мигает красным. «Ты издеваешься?» — недоверчиво смотришь на портативную консоль. Это уже в четвертый раз. В четвертый раз ты так низко опускаешься в глазах босса, а потом умираешь от той же дурацкой атаки, от которой постоянно забываешь уклоняться. Консоль падает тебе на колени, и ты с разочарованным стоном откидываешься на подушки. Потолок очень скучный. За последние несколько недель ты столько раз на него смотрела, что запомнила все мелкие дефекты дорогой штукатурки, все едва заметные тени от встроенных светильников. Ты вздыхаешь и проводишь рукой по волосам… И замираешь. От текстуры волос у тебя вырывается гримаса. Когда они успели так испортиться? Пряди скользят друг по другу с неприятным хлюпающим звуком, который говорит о том, что волосы слишком давно не приводили в порядок. Не то чтобы ты не знала. Ты просто намеренно об этом не думала. Ванночки с губкой помогают, и Сайлус старается поддерживать твою чистоту, но губка — это не панацея. Твои волосы давно не мыли как следует… Даже не хочется считать, сколько. Три недели? Больше? Точно с тех пор, как напали странники. Косы, которые он заплел, какое-то время помогали, но даже они не могли скрыть того факта, что твоим волосам отчаянно нужны настоящий шампунь, вода и… Боже, как он вообще может находиться рядом с тобой? Он каждый день сидит рядом. Касается твоих волос, лица. Спит в кресле у твоей кровати. И от тебя, наверное, пахнет смесью хозяйственного мыла и… чем-то вроде запаха трехнедельных волос. Ты хочешь принять ванну. Не обтирание губкой. Не осторожное вытирание, пока сидишь на столешнице в ванной. Настоящая, полноценная ванна. Горячая вода. Шампунь. Ощущение чистоты впервые за несколько недель. Другая рука сжимает простыни. А значит, нужно спросить у Сайлуса. А значит… раздеться. Перед ним. Полностью. По шее разливается жар, не имеющий ничего общего с лихорадкой. Одно дело, когда он помогает тебе мыться губкой, аккуратно промывая те участки, до которых ты не можешь дотянуться, пока ты в основном одета. И совсем другое — когда ты лежишь в ванне полностью обнаженная, а он… Погодите-ка. Ты убираешь руку с волос и поворачиваешься к двери в ванную. В той ванной. Где он обнимал тебя, пока ты плакала, и заплетал тебе волосы, пока ты сидела на столешнице в одной его рубашке. Как можно стесняться просить о помощи с ванной? ,,,,,,,,,,

День 18

Унижение приходит раньше, чем возникает реальная потребность, и это как раз то, что нужно твоему мозгу. Ты уже давно не спишь — достаточно долго, чтобы заметить, что Сайлус практически врос в кресло, достаточно долго, чтобы понять, что мониторы звучат как самый раздражающий в мире будильник, и достаточно долго, чтобы осознать, что некоторые биологические потребности вот-вот превратятся в серьёзную логистическую проблему. Больше никаких подкладных тазиков и ванночек. Ты бы предпочла бы умереть. На самом деле ты чуть не погибла, так что, может, это не самое удачное сравнение, но суть от этого не меняется. Проблема в том, что ты едва можешь держать голову прямо больше нескольких минут, не чувствуя себя так, будто пробежала марафон. Самостоятельно добраться до туалета так же реально, как отрастить крылья и долететь туда по воздуху. А это значит, что тебе придется просить о помощи. В вопросах обустройства ванной комнаты. Как маленькому ребенку. Фантастика. — Сайлус? — твой голос звучит тише, чем ты рассчитывала. Он тут же отрывается от отчета, который читал, — вероятно, это было что-то, связанное с очень дорогими и очень незаконными коммерческими сделками. — Что тебе нужно, котенок? — Мне нужно… — ты делаешь паузу, чувствуя, как жар поднимается к шее. Нет достойного способа это сформулировать. — Мне нужно в туалет. — А, — он плавно встает, без колебаний и неловкости. Как будто ты только что сказала, что хочешь воды. — Конечно. Позволь помочь. — Что? Нет! — слова звучат громче, чем ты хотела, и тебя охватывает паника. — Я имела в виду… может, ты кому-нибудь позвонишь? Аде? Или близнецам? Кому-нибудь, кто не… тебе не нужно… — Милая, — его голос звучит спокойно и буднично. — Аде не появится еще несколько часов. Близнецы занимаются делами по всему городу. А тебе нужна помощь сейчас. — А как же женщина-охранник? Наверняка в этом здании есть еще одна женщина, — не может быть, чтобы ты была единственной. Сайлус, может, и высокомерный засранец, но он никогда не проявлял шовинизма. — Да ладно тебе, в этом комплексе должна быть еще одна женщина. Пожалуйста. Пожалуйста, ради всего святого… — Конечно, есть, — судя по его взгляду, ответ на этот вопрос и не требовался. — Но можешь ли ты подождать, пока я пошлю Мефисто за одной из них? — Но… — в этот момент ты почти уверена, что твое лицо стало цвета помидора. — Это… ты… — заикание не помогает тебе отстоять свою точку зрения, но ты действительно не знаешь, что сказать. Потому что нет. Просто нет. Ни в коем случае. А потом приходит отчаяние — жгучее, иррациональное, — и первое, что срывается с твоих губ: — А как же Мефисто?! — Мефисто? — он моргает, явно не понимая, к чему ты клонишь. — Он очень способный! И у него такие маленькие механические клешни! Может, он смог бы… — Котёнок, — в его голосе всё сильнее сквозит веселье. — Ты серьёзно предлагаешь моей вороне помочь тебе сходить в туалет? — Кто угодно, только не ты! — слова срываются с твоих губ раньше, чем ты успеваешь их остановить. Паника подступает к горлу, и твой голос звучит слегка невнятно. — Я придумаю, как заставить это работать с механической птицей, прежде чем позволю тебе… — И что именно ты сделаешь? Научишь его носить туалетную бумагу в клюве? Милая, он же ворон, а не орёл из Средиземья. — Не смей сейчас надо мной издеваться! — слезы унижения начинают наворачиваться на глаза, но даже произнося эти слова, ты понимаешь, как нелепо они звучат. — Это… ты… — Что я такое? — Ты — это ты! — Как будто это все объясняет. Хотя, честно говоря, так и должно быть. — Ты управляешь криминальной империей, достаточно крупной, чтобы привлечь внимание Флота и Ассоциации охотников, которые назначили награду за твою голову! У тебя есть люди для таких дел! — Да. Но сейчас здесь никого из них нет, — в его голосе слышится веселье. — Только я. — Это унизительно. — Это восстановление, — он подходит к кровати и тянется к мониторам. — Здесь нечего стыдиться. Но это действительно так, и тот факт, что он, похоже, не осознаёт весь ужас сложившейся ситуации, только усугубляет дело. Он начинает методично отсоединять тебя от различных аппаратов: пульсоксиметра, кардиомонитора, от капельницы, которую он отключает и переставляет так, чтобы она могла катиться вместе с вами. Его движения отточены, он делает все быстро и уверенно, как будто это еще одна рутинная часть твоего лечения. — До сих пор не могу поверить, что ты знаешь, в каком порядке их снимать, — бормочешь ты, наблюдая за его работой. — Я быстро учусь, — он осторожно поднимает тебя, одной рукой придерживая за плечи, другой — за колени, и ты вдруг остро ощущаешь, какой он крепкий и теплый. Твои ноги словно переваренная паста, они бесполезны и дрожат, и тебе приходится обхватить его руками за шею, чтобы не выскользнуть из его объятий. — Ненавижу это, — бормочешь ты ему в плечо. — Я знаю, — мягко говорит он. — Но ты выздоравливаешь. Путь в туалет кажется одновременно бесконечным и слишком коротким: бесконечным, потому что тебя несут на руках, как ребенка, а слишком коротким, потому что ты с ужасом думаешь о том, как все это будет происходить. Он осторожно усаживает тебя на унитаз, крепко придерживая за спину одной рукой. — Я тебя не отпущу, — говорит он мягко, осторожно, словно ты можешь сбежать, если он сделает неверное движение. Но ты даже стоять не можешь, так что в этом нет необходимости… — Просто дыши. Ты качаешь головой, не в силах вымолвить ни слова, чтобы голос не сорвался. В глазах уже стоят слезы, горячие и унизительные. Он не придает этому особого значения, просто поправляет тебя, чтобы тебе было удобно: одной рукой крепко держит за спину, чтобы ты не упала, а другой придерживает за плечо для устойчивости. И в тот момент, когда ты понимаешь, что буквально не можешь справиться с этим в одиночку, из глаз начинают литься слезы. Ты прижимаешься лицом к его торсу, пытаясь скрыть, что плачешь, но твои плечи дрожат от напряжения. — Ш-ш-ш, — шепчет он, положив руку тебе на плечо и перебирая твои волосы медленными, плавными движениями пальцев. — Все в порядке, милая. Но это не так. От абсурдности происходящего першит в горле, перед глазами все плывет, и ты плачешь еще сильнее, пока из легких вырываются сдавленные рыдания. Тебе двадцать с чем-то, и ты рыдаешь в рубашку криминального авторитета, потому что не можешь заставить себя встать и сходить в туалет. Его рука не перестает двигаться, нежно и уверенно поглаживая твои волосы. Он не торопит тебя и не просит перестать. Он просто крепко обнимает тебя и позволяет выплакаться, его прикосновения терпеливы и спокойны. — Ненавижу это, — удается выговорить тебе между рыданиями. — Я правда это ненавижу. — Я знаю, — его голос звучит тихо и уверенно. — Но ты выздоравливаешь. Проходит несколько минут, прежде чем слезы утихают, дыхание выравнивается, а унижение становится чем-то, что можно вынести. Его рубашка промокла в том месте, где к ней прижималось твое лицо, но ему, похоже, все равно. Все остальное по-прежнему изматывает и смущает, но почему-то слезы помогли. К тому времени, как ты заканчиваешь, тебя трясет от напряжения и эмоционального перенапряжения, но худшее уже позади. — Готова? — тихо спрашивает он. Ты киваешь, и он поднимает тебя, несет к раковине и усаживает лицом к себе, свесив твои ноги с края. — Лучше? — спрашивает он, протягивая руку за мочалкой. — Лучше, — неохотно признаешь ты. Он начинает нежно и тщательно протирать твои руки теплой тканью, но потом останавливается. — Стой смирно, — свободной рукой он приподнимает твой подбородок и аккуратно вытирает слезы с твоих щек. Он делает это так бережно, словно ты — хрупкая вещь, которая может сломаться, если с ней не обращаться осторожно. — Наверное, я выгляжу ужасно, — бормочешь ты. — Ты прекрасно выглядишь. Ты моргаешь, глядя на него. — Прости, что? — ты точно ослышалась. — У меня только что случился нервный срыв из-за того, что я не могу разобраться с ванной. Я вся в соплях и слезах и не мылась уже несколько дней. — Я не говорю того, чего не имею в виду, котенок. Его голос спокоен и деловит, словно он констатирует неоспоримую истину. От его абсолютной уверенности в том, что он говорит, у тебя в голове что-то переклинивает. Не может быть, чтобы этот мужчина только что назвал тебя красавицей, пока ты сидишь на столешнице в его ванной и выглядишь так, будто тебя сбил грузовик. Но то, как он на тебя смотрит, говорит о том, что он совершенно серьезен. Ты все еще пытаешься осмыслить произошедшее, когда он открывает ящик и достает расческу. Настоящую расческу с чем-то вроде щетины из кабана. Такой не пользуются, если у тебя короткие волосы. Ты смотришь на него. — Ты даешь мне расческу. — Я очень внимателен к деталям. — У тебя есть запасные расчески. В ящике в ванной, — ты качаешь головой. — Либо ты очень предусмотрителен, либо это вызывает легкое беспокойство. — Я предпочитаю предугадывать потребности. Прежде чем коснуться расческой твоих волос, он делает паузу. Он какое-то время изучает его с непроницаемым выражением лица. Затем снова лезет в ящик. Ты слышишь тихий стук баллончика с аэрозолем, прежде чем видишь его. — Не двигайся, — говорит он — не грубо, а просто четко. Ты вовремя оборачиваешься и видишь в его руке маленькую баночку. Прохладный туман окутывает твою кожу головы, пока он разделяет волосы пальцами и слегка сбрызгивает корни. Его рука тут же следует за распылителем и медленно, методично втирает средство. Не торопится. Не колеблется. Аромат едва уловимый — чистый, с едва заметными травяными нотками, — и он втирает его в кожу не спеша. Маленькими, размеренными круговыми движениями. Отводя волосы от головы, чтобы впитать остатки средства. Легкое давление на затылок заставляет тебя невольно затаить дыхание. Это до неловкости приятно. Ты и не подозревала, насколько напряжена твоя кожа головы, пока его пальцы не начали снимать напряжение. Твои плечи безвольно опускаются. Глаза закрываются. — Сухой шампунь, — говорит он, словно объясняя свой тактический ход. — Временное решение. — Все в порядке, — бормочешь ты, снова закрывая глаза. Твоя голова безвольно склоняется вперед, ты поддаешься прикосновению. Его большие пальцы чуть сильнее надавливают на основание черепа, снимая напряжение, и на мгновение ты совсем забываешь, почему вообще сидишь на столешнице в его ванной. Когда он наконец убирает руки, твои волосы кажутся легче. Не такими тяжелыми. Не такими неухоженными. — Так лучше, — удовлетворенно говорит он. Затем он тянется за расческой. Твои волосы уже несколько дней в ужасном состоянии: спутались от беспокойного сна, слиплись от пота и выглядят так, будто ты пережила то же, что и… Прочем, неважно. Он аккуратно собирает их, разделяя на две части, и перекидывает через твои плечи. Его пальцы удивительно нежно развязывают колтуны, начиная с кончиков, как будто он действительно знает, что делает. — Где ты этому научился? — спрашиваешь ты, пока он распутывает особенно упрямый клубок. — Многие навыки оказываются полезными, — в его голосе слышится веселье. — Хотя, признаюсь, этому не учили на официальных тренингах. Легкое покачивание успокаивает, почти погружает в медитативное состояние. Ты закрываешь глаза, и когда он начинает заплетать тебе косу — по-настоящему заплетать, аккуратно разделяя волосы на пряди и равномерно натягивая их, — у тебя в голове словно происходит короткое замыкание. — Резинки для волос, — объясняет он, закрепляя конец первой косички маленькой резинкой, которую достает из того же ящика. — Мне показалось, что это практично. Он переходит ко второй пряди и повторяет процедуру с той же тщательностью. — Одно дело — расческа, — бормочешь ты. — Но у тебя еще и резинки для волос. И ты делаешь мне косички. — Я люблю доводить дело до конца. — Не могу понять, очень ли это мило или слегка пугает. Он заканчивает вторую косичку, явно довольный своей работой. — А почему не оба варианта? Жар, разливающийся по твоему лицу, не имеет ничего общего со смущением и связан исключительно с тем, как он на тебя смотрит. Как будто ты — это то, что он расставил именно там, где хочет. Он обхватывает твое лицо ладонями, нежно поглаживая большими пальцами щеки, пока изучает твои черты — мягко, сосредоточенно, полностью поглощенный тобой. Он медленно, нарочито наклоняется вперед и нежно целует тебя в лоб. Поцелуй едва уловимый, легкий, как перышко, но от него сердце начинает биться чаще. Когда он отстраняется, по-прежнему обнимая тебя за лицо, на его лице читается удовлетворение. — Готова вернуться? — спрашивает он, уже протягивая к тебе руку. Ты киваешь, не доверяя своему голосу после этого невероятно нежного поцелуя. Он поднимает тебя со стола и несет обратно в постель, а ты тем временем изучаешь его лицо — резкую линию подбородка, то, как смягчаются его глаза, когда он смотрит на тебя. Кажется, что унижение, которое ты испытывала раньше, было целую вечность назад. На смену ему пришло что-то более сладкое и опасное. Что-то теплое и сложное, не имеющее ничего общего с доверием, но связанное с тем, как он смотрит на тебя, словно на что-то драгоценное. Что, вероятно, должно вызывать чувство подавленности. Но почему-то мне кажется, что так и должно быть… ,,,,,,,,,, Голос Сайлуса возвращает тебя в настоящее. — Котенок? Ты моргаешь, и воспоминание рассеивается, как дым. Он стоит в дверях и смотрит на тебя своим внимательным взглядом, который словно считывает твою внешность, дыхание, готовность совершить безрассудный поступок. — Я хочу принять ванну, — говоришь ты, прежде чем успеваешь себя одернуть. — Настоящую ванну. — Ты делаешь паузу, а затем добавляешь с присущей тебе практичностью: — И, честно говоря, это, наверное, хорошая возможность снова сменить постельное белье. Сколько там прошло, неделя? — Ванну, — он произносит это как утверждение, но его взгляд уже оценивает ситуацию — он не спрашивает разрешения, а просто просчитывает логистику. — Я попрошу Люка и Кирана разобраться с простынями. Ты удивленно моргаешь, услышав такое простое соглашение. — И все? Никаких переговоров? — Ты бы предпочла, чтобы я с тобой поспорил? — В смысле, где же веселье, если ты просто даешь мне то, что я хочу, сразу? — ты не можешь сдержать легкую улыбку. — Я как раз рассчитывала, что ты сдашься. Давненько я не выигрывала спор. Выражение его лица меняется — едва заметное веселье смешивается с чем-то еще. — Ты переставила всю мебель в моей спальне одной лишь силой воли. Я бы сказал, что у тебя полоса везения. Не успеваешь ты ответить, как он направляется к двери и зовет: «Люк. Киран». Близнецы появляются с присущей им оперативностью, хотя ты начинаешь замечать, что они реагируют на домашние поручения с едва скрываемым удовольствием. — Постельное белье, пока мы заняты, — говорит Сайлус. — Конечно, босс, — Люк старается сохранять профессионализм. — Какой цвет предпочитаете, мисс Хантер? Ты смотришь на Сайлуса с вызовом — неужели он будет возражать? Он просто приподнимает бровь в ожидании. Явно не собирается тебя останавливать. — Лаванда. — Лаванда, конечно, — подтверждает Киран, и ты клянешься, что слышишь улыбку в его голосе даже сквозь маску. — Очень успокаивает, — добавляет Люк с подозрительной невинностью в голосе. — Отличный выбор для дальнейшего восстановления. — Может, еще что-нибудь хотите переделать, пока мы тут? — сухо спрашивает Сайлус. — Я дам тебе знать после ванны. Он кивает, не выражая согласия, но и не отрицая. — Не двигайся. Затем он направляется в ванную, и через мгновение слышится, как зашумела вода. Близнецы стоят в дверях, явно готовые наброситься на простыни, как только вы выйдете из ванной. Ты снова берёшь в руки игровую приставку, но тебя слишком отвлекают звуки льющейся воды и открывающихся и закрывающихся дверей шкафов, чтобы сосредоточиться на игре. Выйдя из ванной, Сайлус подходит к кровати и начинает отсоединять тебя от мониторов с привычной сноровкой. Ты уже столько раз это проходила, что даже не удивляешься, откуда он знает, в какой последовательности что делать. Затем он поднимает тебя с той же легкостью, с какой делал это уже несколько недель: одной рукой он придерживает за плечи, а другой — за колени. — Готова? Вопрос риторический. Тебя уже несут. — У тебя есть мой шампунь? — спрашиваешь ты, пока он идет в ванную. — Тот самый, а не какой-нибудь другой. — Да. — А кондиционер? Тот, что в тон? — Да. — А как насчет щетки для волос? Не расчески, мне нужна щетка для мокрых волос. — Уже там. — О! И я бы хотела, чтобы вода была не слишком горячей. Ну, теплой, но не обжигающей. У меня чувствительная кожа… — Принято к сведению. Ты делаешь паузу, размышляя. — Полотенца? — Несколько, — теперь в его голосе слышится веселье. — Мягкие? Не колючие? — Котёнок, — голос терпеливый, но явно забавляющийся. — Ты мне доверяешь или нет? — Я просто уточняю! — Ты выдвигаешь требования. — Есть ли разница? Он относит тебя в ванную и осторожно укладывает на столешницу. В центре комнаты стоит большая ванна на ножках в виде львиных лап, над водой лениво поднимается пар. Рядом стоит низкий табурет, а на нем — полотенца, до которых легко дотянуться. Твой мозг пытается заставить тебя нервничать — он вот-вот все увидит. Синяки на ребрах стали болезненно-зеленовато-желтыми — это промежуточная стадия заживления. Порезы розовые и блестят от новой кожи. Ты похудела, мышцы потеряли тонус. Что, если ему не понравится то, что он увидит? Но вот его руки уже на подоле твоей рубашки, и он не медлит. С той же осторожной деликатностью, с какой он неделями поддерживал в тебе жизнь. Он с легкостью стягивает с тебя рубашку через голову, и вот ты уже сидишь на столешнице в ванной в одном нижнем белье. Его руки теплые, они скользят по твоей коже и задерживаются на талии чуть дольше, чем нужно, прежде чем он откладывает рубашку в сторону. — Холодно? — спрашивает он совершенно непринужденно, но его большие пальцы намеренно скользят по твоей коже. — Нет, — твой голос звучит увереннее, чем ты себя чувствуешь. Его руки скользят к твоим плечам, якобы проверяя, насколько хорошо заживают твои травмы. Но его пальцы медленно и осторожно скользят вдоль твоей ключицы, и это не имеет ничего общего с медицинской диагностикой. Он смотрит тебе в глаза, и в его взгляде мелькает удовлетворение, когда у тебя перехватывает дыхание. — Все еще болит? — он мягко прижимает большой палец к твоему плечу, а затем проводит им по краю подсыхающего синяка на ребрах. Прикосновение холодное, как у врача. А вот взгляд — нет. Ты понимаешь, что он делает. Это месть за твою дурацкую викторину по дороге сюда. Каждое его прикосновение можно объяснить заботой о здоровье, но по его лицу видно, что на самом деле он делает. Затем он замирает, положив руки тебе на бедра. Всего на мгновение — он колеблется, глядя на пояс твоего нижнего белья, — и ты понимаешь, что он дает тебе выбор. Спрашивает разрешения, не спрашивая. Тишина затягивается. — Я всегда знала, что однажды ты заставишь меня снять трусики, — говоришь ты, глядя ему в глаза со всей уверенностью, на которую способна, сидя почти обнаженной на его столе. Его руки все еще на твоих бедрах. Его взгляд слегка темнеет, и ты видишь, как напрягается его челюсть. Он делает глубокий вдох и выдох, размеренно и контролируемо. — Вот как? — его голос становится ниже и звучит так опасно, что у тебя учащается пульс. Ты не отводишь взгляд, не собираешься отступать, хотя по шее уже разливается жар. — Честно говоря, я удивлена, что ты позволил мне так долго их носить, — ты делаешь паузу для эффекта, наблюдая за его лицом. — Я думала, тебе нравится, когда я в твоей одежде. На мгновение он замирает. Затем делает шаг вперед — прямо между твоих свисающих ног, сокращая расстояние до минимума. Его руки ложатся на твои бедра, большие пальцы упираются в пояс твоего нижнего белья. Он наклоняется, его губы оказываются совсем рядом с твоим ухом, и он произносит низким, совершенно убийственным голосом: — Осторожнее, котенок. Иначе ты можешь остаться без одежды. Жар так быстро разливается по твоему лицу, что ты почти уверена, что светишься. Ты машинально поднимаешь руку и в шутливом негодовании хлопаешь его по плечу, хотя лицо у тебя пылает. — Сайлус! — восклицаешь ты с большим возмущением, чем рассчитывала. — Ты не можешь просто… — Ты сама начала, — просто говорит он, выпрямляясь. В его глазах читается удовлетворение, а легкая ухмылка говорит о том, что он прекрасно понимает, что только что с тобой сделал. Затем он снова становится собранным и практичным, просовывает пальцы за пояс и снимает с тебя нижнее белье с тем же спокойным профессионализмом, который демонстрировал на протяжении всего процесса. Теперь, когда он окончательно выиграл этот раунд, больше никаких поддразниваний. Он осторожно поднимает тебя, поддерживая, и помогает забраться в ванну. Вода идеально теплая — не слишком горячая, как ты и просила, — и ты не можешь сдержать вздох облегчения, погружаясь в нее. — Все в порядке? — спрашивает он, поддерживая тебя, пока ты устраиваешься поудобнее. — Да, — твой голос звучит тише, чем ты рассчитывала. — Идеально. Только когда ты устраиваешься поудобнее, а вода плещется у твоих плеч, ты по-настоящему оглядываешься вокруг. Твой шампунь. Не просто какой-то шампунь, а именно твой любимый, тот, что стоит слишком дорого, но пахнет ванилью и делает волосы послушными. И подходящий к нему кондиционер. Твое любимое мыло. Медово-миндальное, которое приходится заказывать онлайн, потому что в местных магазинах его нет. Свечи. Зажжены. Пространство наполняется теплым и роскошным ароматом кашемирового жасмина в сочетании с амброй и сандалом. Полотенца мягкие. Расческа именно такая, как надо. Все именно так, как ты хотела бы, если бы планировала все сама. Когда он всему этому научился? Когда он начал обращать внимание на такие детали? Когда ты перестала удивляться такому уровню заботы? — Как ты… — начинаешь ты, но замолкаешь, когда он садится на табурет рядом с ванной. — «Как я» что сделал? — спрашивает он, потянувшись за маленьким кувшином, который ты не заметила. Каждый раз, когда ты о чем-то просила — неважно, о чем именно, — он просто… выполнял твою просьбу. Никаких вопросов. Никаких споров. Просто молчаливое снисхождение, которое ты почему-то начала воспринимать как должное. С каких это пор стало так легко выдвигать требования? С каких это пор ты перестала оправдывать каждую свою потребность? Когда его пространство стало и твоим тоже? Ты выпрямляешься и откидываешь голову назад, а он обхватывает твой затылок рукой и поддерживает его, пока осторожно поливает твои волосы водой. ,,,,,,,,,,

День 19

Подушки — это реальная проблема, и, возможно, именно поэтому ты так рьяно заступаешься за них. В последнее время ты чаще сидишь, опираясь на подушки, и можешь дольше сохранять вертикальное положение, не чувствуя, что вот-вот упадешь. Это было бы здорово, если бы не подушки, которые Сайлус разложил у тебя за спиной. Они скорее декоративные, чем функциональные. Ты постоянно сползаешь вниз, как будто катаешься на горке, а поясница ноет так, будто ее скрутили в крендель. — Эти подушки ужасны, — заявляешь ты, когда он входит в комнату с очередным деловым отчетом. — Я постоянно сползаю, и у меня болит спина. Он тут же откладывает бумаги в сторону и подходит к кровати с тем сосредоточенным видом, который появляется у него, когда речь идет о чем-то, имеющем отношение к медицине. — Что тебе нужно? — Что-то с нормальной поддержкой? Это просто гламурные зефирки, — ты показываешь на обидные подушки. — Мне нужна нормальная поддержка для спины, если я собираюсь больше сидеть. — Я займусь этим. Через несколько часов ты просыпаешься и обнаруживаешь, что ситуация с подушками изменилась до неузнаваемости. Декоративные подушки исчезли, уступив место тому, что можно назвать только троном эргономичной поддержки. Пена с эффектом памяти, подушки для поясницы, что-то, что идеально поддерживает шею, — все как надо. — Это невероятно, — говоришь ты, пока он помогает устроиться поудобнее. — Я могу сидеть, не чувствуя, что вот-вот упаду. — Хорошо. На этом, возможно, все бы и закончилось, но в тот же день ты совершаешь ошибку, упомянув, что сходишь с ума от скуки. — Такое чувство, что мой мозг превращается в кашу, — жалуешься ты, уставившись в потолок. — Я дважды перечитала все, что было в доступе, и у меня начались слишком односторонние разговоры с Мефисто. — Что могло бы помочь? — Не знаю. Что-нибудь интерактивное? Я уже несколько недель не могу играть, и у меня серьезная ломка, — ты неопределенно машешь рукой, намекая на свое нынешнее состояние. — Кажется, будто моя домашняя игровая система осталась в прошлой жизни. Через несколько часов на прикроватной тумбочке появляется изящная портативная консоль. И не просто консоль, а новейшая модель в цвете, о существовании которой ты даже не подозревала. Розовое золото с каким-то переливающимся покрытием, которое, наверное, стоит больше, чем твоя арендная плата. — Сайлус, — ты смотришь на эту штуку. — Это уже перебор. — Неужели? — он устраивается в кресле с чашкой кофе и выглядит довольным собой. — Тебе нужно было что-то интерактивное. — Я сказала, что скучаю по играм, а не о том, что мне нужно купить самую дорогую портативную игровую систему на свете. — Я ничего не делаю наполовину, котенок. Ты хочешь возразить, но консоль такая красивая, а тебе ужасно скучно, так что — ладно. Ты не против, если тебя немного побалуют. — Спасибо. Это очень мило с твоей стороны. Проблема становится очевидной уже через час. Твоя прикроватная тумбочка, которая раньше казалась вполне вместительной, теперь переполнена. Консоль, док-станция для зарядки, коллекция игр, которые каким-то образом появились вместе с консолью (когда он вообще успел купить игры?), бутылка с водой, лекарства, книга, которую ты сейчас читаешь, — все это свалено в беспорядочную кучу. — Эта прикроватная тумбочка теперь слишком маленькая, — замечаешь ты, пытаясь найти устойчивое место для зарядной станции, не требующее перестановки всего остального. — Мне нужно куда-то положить все это, чтобы до всего можно было дотянуться. Сайлус бросает взгляд на переполненную поверхность. — Да, выглядит проблематично. — Я постоянно что-то роняю, пытаясь взять бутылку с водой. И здесь негде нормально установить зарядную станцию. — Что могло бы сработать лучше? — Что-нибудь побольше? Может быть, с какими-нибудь организационными разделами? — ты неопределенно машешь рукой. — Мне просто нужно место для всего, и чтобы это не превращалось в хаос. Он задумчиво кивает. — Я разберусь. «Разберусь с этим», по всей видимости, означает «закажу прикроватную тумбочку на заказ в течение нескольких часов». Эта тумбочка больше, в ней есть встроенные зарядные станции, небольшие выдвижные ящики для хранения игр и лекарств, а на ее поверхности действительно поместится все, и при этом она не будет выглядеть так, будто по ней пронесся торнадо. — Идеально, — говоришь ты, пока Сайлус помогает проверить, как все устроено. — Теперь я могу дотянуться до вещей, не играя с ними в «Дженгу». — Организация — это важно. — Люк, — зовёшь ты, пока близнецы стоят рядом с отчётом. — Не мог бы ты помочь мне разложить эти игры? Я хочу, чтобы они лежали в ящике, отсортированные по жанрам. — Конечно, мисс Хантер! — Люк чуть ли не вприпрыжку подбегает, явно радуясь, что ты поручила ему задание. Ты объясняешь ему, как сортировать игры: экшены здесь, ролевые игры там, головоломки в дальнем углу. Он следует указаниям с сосредоточенностью, с какой обычно выполняет приказы Сайлуса, и задает уточняющие вопросы о правильной классификации, как будто речь идет о национальной безопасности. — Нет-нет, это гибрид. Он подходит к ролевым играм, — поправляешь ты, и он тут же меняет местами предметы, весело восклицая: «Понял!» Именно в тот момент, когда ты руководишь этим очень серьезным игровым организационным проектом, ты впервые за несколько дней по-настоящему смотришь на Сайлуса, сидящего в своем кресле. Он практически не вставал с него несколько недель, и, хотя кресло, безусловно, стильное — вся эта темная кожа и острые углы соответствуют его эстетике, — оно совсем не выглядит удобным. Твое внимание привлекает не что-то очевидное. А то, как он держится — слишком прямо, расправив плечи, словно сознательно сдерживая движения. То, что он ни разу не откинулся назад, даже когда расслаблялся. Ты узнаешь эту позу — не напряженную, не вызывающую дискомфорт, а полную готовности. Такую же неподвижность он принимает, когда стоит на страже, когда что-то настолько важно, что отдых становится необязательным. Слова Аде всплывают в твоей памяти — не как откровение, а как подтверждение. Конечно, он был здесь. Конечно, он толком не выспался. — Знаешь, — говоришь ты, наблюдая за тем, как Люк раскладывает вещи, — это кресло выглядит невероятно неудобным. Он отрывается от планшета. — Правда? — Ты просидел в нем несколько недель. Должно быть, у тебя уже спина отваливается, — ты изучаешь жесткие линии кресла, то, как оно заставляет его сидеть прямо, вместо того чтобы расслабиться. — Оно очень… архитектурное. Но не совсем подходит для длительного сидения. Пауза. Затем: — Как мило с твоей стороны беспокоиться о моем комфорте, милая. — Я просто считаю, что ты заслуживаешь нормальной поддержки для спины, — говоришь ты, проникаясь темой. — Тем более что ты так много времени проводишь сидя. Ради моего выздоровления, конечно. Если тебе будет некомфортно, это может повлиять на качество ухода. — А. Для твоего выздоровления. Конечно. — Именно! Хорошо отдохнувший смотритель — это хороший смотритель. Это просто практично. — Очень практично, — он откидывается на спинку якобы неудобного кресла. — А что бы ты предложила? — Ну, раз уж ты спросил… — ты все равно показываешь на кресло. — Что-нибудь с лучшей поддержкой поясницы. Может, с функцией наклона спинки? И ткань помягче, чтобы было легче оттирать, если что-то пойдет не так. — Медицинские казусы. — Его просто готовят на всякий случай, — оправдываешься ты. — И, может быть, что-то не такое устрашающее. Более привлекательное. — Более привлекательно для медицинских целей. — Точно! — ты рада, что он уловил логику. — На комфорт пациента влияют факторы окружающей среды. Если ты будешь выглядеть более расслабленно, то и я буду чувствовать себя спокойнее. Люк отвлекся от сортировки игрушек и с едва скрываемым интересом наблюдает за этой сценой. Киран, все еще держа в руках бизнес-отчет, переглядывается со своим близнецом. — Босс, — осторожно спрашивает Киран, — может, стоит добавить в список закупок эргономичные кресла? — Пожалуйста, сделайте это. Мисс Хантер привела убедительные доводы в пользу заботы о благополучии опекунов. — Конечно, — соглашается Люк. — Очень тщательное исследование. Мефисто в этот момент приземляется на изголовье кровати и одаривает Сайлуса взглядом, который можно описать только как осуждающий, после чего издает серию механических звуков. — Даже Мефисто с этим согласен, — торжествующе говоришь ты, совершенно не замечая, что происходит с близнецами. — Вот видите? Все видят, что это кресло непрактичное. — Всем. Значит, по медицинским показаниям. — Именно! Я так рада, что ты меня понимаешь. Близнецы извиняются, и ты почти уверена, что слышишь приглушённые звуки из коридора. Мефисто устраивается поудобнее на своём насесте, издавая тихие механические звуки. — Что бы ты посоветовала? — спрашивает Сайлус. — Для оптимальной эргономичной поддержки? Ты подробно объясняешь, как правильно поддерживать поясницу и почему важно менять положение тела при длительном сидении. Сайлус слушает с сосредоточенным вниманием.

***

На следующее утро привозят новое кресло, и оно идеально подходит. Мягкое, эргономичное, с функцией наклона спинки и обивкой из мягкой угольно-черной ткани, которая выглядит одновременно удобной и дорогой. Сайлус с явным удовольствием устраивается в нем, и ты убеждаешься, что не ошиблась в своих оценках. — Так-то лучше, — говоришь ты, глядя, как он впервые за несколько недель расслабляется. — Теперь ты выглядишь как человек, а не как председатель совета директоров. — Удобно. Очень продуманная рекомендация. Проблема становится очевидной только после нескольких часов изучения новой настройки. — Оно выглядит таким одиноким, — говоришь ты во время одного из его докладов. — Что? — он отрывается от планшета. — Кресло. Оно красивое, но теперь просто… стоит там само по себе. Неустойчивое, — ты показываешь на пространство. — Вся комната кажется перекошенной. Сайлус следит за твоим взглядом. — Однобокой. — С эстетической точки зрения. И с практической тоже — вдруг у тебя будут гости? Или медицинские консультации? Доктору Аде нужно где-то удобно расположиться, когда он здесь. — Доктору Адебайо нужно присесть. — Ну да, — ты решительно киваешь. — Он сидит на этом ужасном жестком стуле в углу, а ведь бедняга иногда проводит здесь по несколько часов. Из профессиональной вежливости ему тоже нужно предложить нормальное место для сидения. Люк, который тихо что-то печатал на планшете в углу, издает звук, похожий на кашель. — Что бы ты посоветовала? — спрашивает Сайлус. — Может, диванчик? Что-то, что подойдет к креслу, но обеспечит дополнительное место для сидения. По соображениям, связанным с уходом. — Ты делаешь паузу, а затем быстро добавляешь: — И для гостей. Когда зайдет Ксавьер или Рафаэль. — Причины, связанные с уходом, и посетители. — Именно. Просто нужно быть хорошим хозяином. — Разумно, — он слегка наклоняет голову. — Я разберусь. На следующее утро под углом к стулу появляется такой же диванчик, образующий уютную зону для общения. Он красивый и удобный, и благодаря ему пространство кажется более гостеприимным. Из-за этого журнальный столик выглядит совершенно нелепо. — О, — говоришь ты, увидев новую расстановку. — Это проблема. — В чем проблема? — спрашивает Сайлус, проследив за твоим взглядом. — Стол. Он сейчас не работает, — ты изучаете гладкую стеклянную поверхность, которая вдруг кажется совершенно неуместной среди уютных кресел. — Он слишком низкий и мешает обзору. — Так ли это? — Посмотри на это! Это все мешает, — ты резко жестикулируешь. — И здесь некуда что-нибудь положить. Доктору Аде нужна надлежащая поверхность, когда он работает. — Размещение на поверхности. — Точно! Это просто неэффективно. Люк бросает взгляд на своего близнеца. Киран торжественно кивает. — Крайне неэффективно. — Видишь? — ты чувствуешь, что тебя оправдали. — Его нужно заменить на что-то более подходящее для расстановки мебели. — Что было бы уместнее? — спрашивает Сайлус, устраиваясь поудобнее в своем новом кресле. — Может, что-нибудь деревянное. Подходящего размера. И с местом для хранения. Для вещей. Или книг. Или… — ты колеблешься, но все же договариваешь, — …игр. — Для хранения. — Помимо прочего, — быстро отвечаешь ты. — Это разумная многофункциональность. В этот момент Мефисто выбирает подходящий момент, чтобы приземлиться на стеклянный журнальный столик, и одаривает тебя взглядом, который можно описать только как осуждающий, после чего издает серию механических звуков. — Даже Мефисто согласен, что стол не работает, — говоришь ты, защищаясь. — Мефисто очень требовательно относится к мебели, — замечает Сайлус. — Он очень проницательный, — говоришь ты. — Птицы чувствуют пространственный баланс. Близнецы переглянулись и отвернулись от вас. — Я разберусь с этим столом, — наконец говорит Сайлус. — Спасибо. Так всем будет гораздо удобнее. — Конечно. Комфорт важен.

***

К тому времени, когда на следующий день привозят новый журнальный столик — красивый предмет мебели из темного дерева с небольшими отделениями для хранения и идеальной высотой для обеих зон отдыха, — ты уже вполне уверена в своих дизайнерских способностях. — Так намного лучше, — говоришь ты, восхищаясь тем, как теплое дерево объединяет всю композицию. — Теперь пространство выглядит гораздо гармоничнее. — Потоки, — повторяет Сайлус, усаживаясь в кресло с выражением лица, которое, как вы уже поняли, означает его обычное веселье. — С эстетической точки зрения. Речь идет о создании гармоничной среды для восстановления. — Конечно. Настоящая проблема становится очевидной ближе к вечеру, когда ты удобно устраиваешься на кровати и осматриваешь комнату. — О нет, — говоришь ты, глядя на стену над двухместным диваном. — И что теперь? — спрашивает Сайлус, хотя в его голосе не слышно особого беспокойства. — Эта картина, — ты показываешь на абстрактное полотно, висящее над новой зоной отдыха. — Она ужасная. — Так ли это? — Посмотри на это, — говоришь ты, хмуро глядя на холст. — Все какое-то неровное, кричащее и слишком вычурное. Проблема не в том, что картина мрачная. Проблема в усилиях, которые художник приложил. В том, как он изображает чувства, не испытывая их на самом деле. Картина Рафаэля же, висящая в другом конце комнаты, делает то, чего не может эта. Она не заявляет о себе. Она не дотягивается до зрителя. Но эмоции все равно просачиваются сквозь холст — тихие, неизбежные, прожитые. Отсюда разница кажется почти жестокой. Эта картина выставляет себя напоказ. Вот что в ней содержится. Ты с безразличием оглядываешься на испорченный предмет. — Она выглядит нелепо рядом с оригиналом, — сухо добавляешь ты. — Как будто пытается вписаться в разговор. Сайлус проследил за твоим взглядом, и ты заметила, как уголок его рта дрогнул в улыбке. — Тогда неуместно. — Очень. Люк, раскладывающий вещи на новом столе, издает сдавленный звук. Киран вдруг начинает пристально разглядывать потолок. — Что было бы более… подходящим? — спрашивает Сайлус, и в его голосе явно слышится веселье. — Что-нибудь более спокойное. Более мягкие линии. Что-нибудь, что не кажется кричащим, — ты неопределенно жестикулируешь. — Этой комнате не нужно больше агрессии. — Принято к сведению. Мефисто приземляется на спинку дивана, прямо под картиной, и смотрит на нее с таким презрением, какое может быть только у птицы. — Даже Мефисто соглашается, — говоришь ты. — У него отличный вкус, — бормочет Сайлус. Близнецы переглядываются, едва сдерживая смех. — Знаешь что, котенок? — говорит Сайлус, откидываясь на спинку кресла. — Мне любопытно. Что еще в этой комнате ты считаешь… неподходящим с терапевтической точки зрения? Что-то в его тоне заставляет тебя замолчать. — Я… что ты имеешь в виду? — Ну, — мягко говорит он, загибая пальцы, отмечая предметы, — подушки. Расстановка мебели. Стол. А теперь картины, — его взгляд возвращается к тебе. — Мне интересно, есть ли в моей спальне что-нибудь еще, требующее вмешательства. От того, как он произносит слово «вмешательство», по шее бегут мурашки. — Я просто хотела помочь. — О, ты мне очень помогла, — его улыбка становится шире. — Очень тщательно. — Важно, чтобы условия для восстановления были… — Скажи мне, милая, — мягко перебивает он, — когда именно ты решила сделать ремонт в моей спальне? Этот вопрос обрушивается как удар холодной воды. — Я не… то есть… я просто указывала на очевидные проблемы… — Разумно, — торжественно повторяет он. — Как фэншуй. И арт-терапия. Когда он так говорит, это звучит… не так убедительно. — Подушки действительно были ужасны, — вяло возражаешь ты. — Так и было, — соглашается он. — И тумбочка была слишком маленькой. И стул неудобный. — Верно! Вот видишь… — А диванчик? — Он приподнимает бровь. — А стол? А картины? Ты открываешь рот, чтобы возразить, но останавливаешься. Потому что, когда ты смотришь на эту комнату — с ее удобными креслами, теплым светом, аккуратно расставленными предметами, — становится очевидно, чем ты здесь занималась. — О, — тихо говоришь ты. — Вот она, — с явным удовлетворением говорит Сайлус. — Моя маленькая дизайнер интерьеров. Близнецы наконец теряют самообладание. Люк заливается приглушенным смехом, а Киран делает отважную, но безуспешную попытку вести себя профессионально. Мефисто издает серию механических звуков, которые определенно напоминают карканье. — Поверить не могу, что ты позволил мне переделать всю твою спальню, — смущенно говоришь ты. — Позволить тебе? — Сайлус выглядит искренне удивленным. — Котенок, я наслаждался каждой минутой, наблюдая за тем, как ты оправдываешься за то, что превращаешь мое пространство во что-то более… наше. — Наше? — Ты посягнула на нашу территорию, — просто говорит он. — Чувствуешь себя как дома. Ты оглядываешь комнату — выбранную тобой мебель, уют, на котором ты настояла, — и понимаешь, что он прав. Теперь это не только его пространство. Похоже, это место, где вы оба чувствуете себя как дома. — Ты знал, — говоришь ты. — Я заподозрил это после кресла. Был уверен после дивана, — его улыбка становится нежной. — Но я хотел посмотреть, как далеко ты зайдешь. — А близнецы? И Мефисто? — Были в полном восторге. Ты закрываешь лицо руками. — Поверить не могу, что оправдывала ремонт арт-терапией. — Это было очень креативно, — мягко говорит он. — И, как ни крути, твоя интуиция тебя не подвела. Теперь пространство выглядит намного лучше. — Это уже не похоже на твою спальню. — Нет, — соглашается он, и когда он смотрит на тебя в этот раз, в его взгляде уже нет веселья. Он откидывается на спинку стула, придвигается ближе и не сводит с тебя глаз. — Похоже на нашу. ,,,,,,,,,, Воспоминание меркнет. Ты снова в настоящем, теплая вода плещется у твоих плеч, в воздухе клубится пар. Сайлус встает позади тебя, и ты слышишь, как открывается флакон с шампунем. — Откинься назад. Он обхватывает твой затылок ладонью и начинает втирать шампунь в волосы. Его пальцы медленно и уверенно скользят по коже головы, и ты закрываешь глаза. Его большие пальцы уверенно и точно надавливают на основание твоего черепа, и ты не можешь сдержать тихий стон. — Больно? — его руки тут же замерли. — Нет, — твой голос звучит тише, чем ты рассчитывала. — Противоположность боли. — Хорошо, — в его голосе слышится улыбка, а руки продолжают работать. Наступает тишина, нарушаемая лишь шумом воды и осторожными движениями его рук, перебирающих твои волосы. — Итак, — говоришь ты наконец. — По шкале от одного до десяти, насколько тебе нравится играть в парикмахера? — Одиннадцать. От неожиданного ответа ты заливаешься смехом, от которого побаливают ребра, и ты морщишься от боли. — Не смей меня смешить, когда ты так делаешь, — жалуешься ты. — Это нечестно. — Принято. Но его большие пальцы все равно снова нажимают, медленно и размеренно, и ты скорее чувствуешь, чем слышишь его тихий смех. — Ты ужасен. — Ты сама это начала. — Я задала простой вопрос! — Ты знала, что я так скажу, — его пальцы методично и тщательно перебирают твои волосы. — Ловишь комплименты, котенок? Жар поднимается к твоей шее. — Я не… — Так и было, — его голос становится тише. — И ты краснеешь. — Ты не видишь моего лица. — Не нужно. — Пауза, и ты слышишь ухмылку. — Он повсюду. — Это… — вы запинаетесь, пытаясь найти оправдание. — Это просто синяк! — Серьезно? — протягивает он. — Никогда не видел таких… обширных синяков. — Я тебя обрызгаю. — Сможешь? — его голос звучит веселее. — Какой силой? — Я найду в себе силы из чистой злобы. — Я уверен, что ты справишься, милая, — его руки продолжают уверенно перебирать твои волосы. — Я буду ждать. Ты сидишь, кипя от злости — или пытаясь это сделать. Твои плечи опускаются. Дыхание выравнивается. Его пальцы снова медленно массируют твою голову, и все негодование, которое ты пыталась сдержать, растворяется в теплой воде. Ты стоишь прямо. Уравновешенно. Ребра болят, но не ноют. Мышцы напряжены, но не дрожат, нет знакомой предупреждающей дрожи. Ты понимаешь, что не готовишься к чему-то. Не считаешь вдохи и выдохи и не анализируешь боль. Ты просто… сидишь. Как будто ничего и не было. Буквально на днях ты так глупо гордилась тем, что смогла сесть сама, что устроила целое представление, чтобы застать его врасплох. Ты закрываешь глаза и с улыбкой прижимаешься к его пальцам.

День 23

Осознание приходит во время одной из твоих обычных попыток поправить подушки за спиной. Ты уже несколько дней пытаешься найти удобное положение, чтобы не болели ребра, и в целом мешаешь Сайлусу, который соорудил из подушек целую крепость. Но на этот раз, когда ты упираешься руками в матрас и отталкиваешься, все происходит по-другому. Тело напрягается, но без резких, сбивающих с ног ощущений. Конечно, ребра болят, но это терпимо. Выносимо. Такой дискомфорт говорит о том, что ты выздоравливаешь, а не о том, что все плохо. И вот ты уже сидишь. Полностью выпрямившись. Сама по себе. Срань господня. Ты замираешь на месте, почти ожидая, что тело осознает свою ошибку и ты рухнешь вниз. Но мышцы живота напряжены, и хотя ребра явно недовольны, они не бунтуют. Ты можешь сесть сама. Несколько недель ты была прикован к постели, тебе во всем помогали, тебя передвигали и укладывали, как особенно хрупкую куклу, — и вот ты уже можешь сидеть самостоятельно. Твою ухмылку, наверное, видно из космоса. Щеки болят от того, как широко ты улыбаешься, челюсть напряжена, чтобы не издать какой-нибудь недостойный звук и не выдать себя раньше времени. Время выбрано идеально. В коридоре слышны шаги Сайлуса — его характерный размеренный шаг означает, что он идет к тебе, чтобы проверить, как ты себя чувствуешь. Снова. У этого человека в голове есть внутренний будильник, который следит за твоим состоянием, и Аде мог бы им гордиться. Осторожно, не торопясь, ты опускаешься на подушки и принимаешь то же полулежачее положение, в котором находишься уже несколько недель. Монитор пищит чуть громче — то ли от напряжения, то ли от того, что ты собираешься сделать, — но ты сохраняешь то же скучающее, беспокойное выражение лица, которое было у тебя все эти дни. Все будет хорошо. Дверь открывается, и входит Сайлус с каким-то документом в руках. Видимо, управление криминальной империей требует поистине абсурдного количества бумажной работы. — Как ты себя чувствуешь, котенок? — его взгляд перебегает с твоего лица на мониторы, на твое дыхание и обратно за долю секунды. — Скучно, — честно отвечаешь ты. — Не по себе. Как обычно. — ты вытягиваешь руки над головой, стараясь выглядеть непринужденно, но при этом проверяя амплитуду движений. — Вся эта бесполезная возня уже порядком надоела. — Ты не бесполезна, — он кладет бумаги на тумбочку — какая-то деловая сделка, в которой, наверное, столько денег, что можно купить небольшую страну, — и подходит к креслу. — Ты выздоравливаешь. — Семантика, — ты пренебрежительно машешь рукой, наблюдая за тем, как он устраивается поудобнее. Он расслаблен, уверен в себе и совершенно ничего не подозревает. Идеально. — Мне кажется, я уже должна была научиться большему. — Терпение, милая. Две недели назад у тебя случился сердечный приступ, — в его голосе звучит та мягкая настойчивость, с которой он обычно объясняет, почему твоя идея ужасна и придется отдохнуть, хочешь ты того или нет. — Я знаю, знаю, — ты ворочаешься на подушках, изображая беспокойство. — Я просто… не знаю. Мне кажется, я должна хотя бы уметь нормально сидеть, не имея при этом инженерного образования в области проектирования подушек. — Твоя конструкция подушки вполне приемлема. — Приемлемо. Ого. Такая высокая оценка, — ты встречаешься с ним взглядом, и в твоем голосе появляется вызов. — Смотри. Прежде чем он успевает спросить, что ты имеешь в виду, ты прижимаешь ладони к матрасу и одним плавным движением поднимаешься на ноги. Твои ребра протестуют — громко, — но ты не обращаешь на них внимания, сосредоточившись на том, чтобы держать мышцы в тонусе, а спину прямой. Ты сидишь. Полностью вертикально. Сама. Сайлус замирает на месте. Тяжесть его взгляда давит на тебя физически — он тяжелый, сосредоточенный, приковывающий. Это то же самое ощущение, что и от его рук, когда он поддерживает тебя, — тепло и уверенность, только теперь тебя удерживает на месте его внимание. В ответ у тебя учащается пульс, по коже разливается жар, как будто он тебя коснулся. Его глаза расширяются — всего на секунду, но этого достаточно, — и он выпрямляется, словно ты его по-настоящему удивила. По-настоящему удивила, как не удавалось с самого начала. Затем выражение его лица меняется. Удивление сменяется чем-то другим, более острым, чем-то, что очень похоже на понимание. — Ты это спланировала, — это не вопрос. В его голосе слышится то самое раздраженное удивление, которое тебе так нравится. — Как давно ты этим занимаешься? — Я поняла это за тридцать секунд до того, как ты вошёл, — тебе не удается скрыть самодовольство в голосе. — Мне просто повезло со временем. — Так и было? — Он откидывается на спинку стула, изучая тебя с таким пристальным вниманием, что учащается пульс. — Или ты услышала, что я иду, и решила устроить шоу из своего достижения? Попалась. — Понятия не имею, о чем ты. Конечно, имеешь, и ухмылка, расплывающаяся по твоему лицу, скорее всего, выдает твою невинность. — Я просто случайно обнаружила, что могу сесть, а ты вошёл как раз в тот момент, когда увидел это. — М-м-м, — то, как он это произносит — сухо, с усмешкой, совершенно не веря в то, что говорит, — вызывает у тебя в груди теплый трепет. — И перед этим легла обратно? — Нужно было убедиться, что подушки для демонстрации расположены правильно, — теперь ты полностью сосредоточена на этом этапе. — Очень важно соблюдать правильную форму. — Конечно, — он пытается сдержать улыбку, но она все равно играет в уголках его рта. — Как мило с твоей стороны, что ты подумала о презентации. — Я очень вдумчивый человек. — Ты очень даже ничего. — Он встает, подходит к кровати и внезапно оказывается так близко, что тебе приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Дай я посмотрю. Его руки поднимаются к твоим плечам и осторожно сжимают их. Его пальцы слегка надавливают — ты понимаешь, что он проверяет, не дрожат ли твои руки. — Я в порядке, — говоришь ты, но не отстраняешься. Его руки теплые даже сквозь тонкую ткань рубашки. — Ты впервые за три недели сидишь сама. — Его большие пальцы касаются твоих ключиц. — Прости, что так дотошно. — Так мы это называем? — Ты бы предпочла, чтобы я назвал это проявлением заботы? — слова звучат легко, с поддразниванием, но за ними скрывается абсолютная правда. — Потому что мы оба знаем, что это именно забота. На мониторах скачок — явный всплеск сердечного ритма, который выдает твою реакцию на глазах у всей комнаты. Тебе все равно. — Как? Болит? — спрашивает он, и его голос понижается, что означает искреннюю заботу. — Терпимо, — ты осторожно вздыхаешь, проверяя, как это действует. — Ребрам это не нравится, но они и не кричат. Скорее… громко жалуются. — По шкале от одного до десяти? — Целых шесть. Может, семь, когда я только встала, — ты делаешь паузу, а потом честно добавляешь: — Но оно того стоило. Выражение его лица меняется: губы сжимаются, но взгляд смягчается. — Можно и так подумать. — И это говорит человек, который однажды после ранения проработал тридцать шесть часов без перерыва. — Это было совсем другое дело. — Каким образом? — Я не восстанавливаюсь после остановки сердца, — его руки скользят с твоих плеч на руки, пальцы все еще ощупывают тебя, оценивая состояние. — Это ведь Люк рассказал тебе эту историю, да? — Он упомянул об этом. Возможно, хотел подчеркнуть, что ты лицемеришь, когда речь заходит о выздоровлении других людей, в отличие от твоего собственного. — Я с ним потом разберусь, — но в его голосе нет настоящей злости. Он по-прежнему сосредоточен на тебе, подмечая каждую мелочь. — Ты можешь стоять? Или тебе нужно прилечь? — Я могу удержаться, — ты доказываешь это, замерев на месте, напрягая мышцы кора и выпрямляя спину. — Видишь? Абсолютно устойчива. — На какой срок? — Не знаю. Еще не засекала, — ты бросаешь на него вызывающий взгляд. — Хочешь проверить? — Нет. — Ответ последовал незамедлительно и был твердым. — Ты доказала свою правоту. А теперь ложись, пока не переутомилась. — Но я просто… — Котёнок, — в его голосе появляются нотки мягкой властности, которые, как ты уже поняла, означают, что он не собирается торговаться. — Ты сама села. Это отличный прогресс. А теперь не порти его, толкаясь, пока не поранишься. Он прав, и ты ненавидишь его за это, и самое неприятное, что ты уже чувствуешь, как усталость подкрадывается к тебе. Твои мышцы слегка подрагивают — пока незаметно для него, но ты это чувствуешь. — Ладно. — Ты откидываешься на подушки, и, да, в таком положении чувствуешь себя гораздо лучше. — Но, к слову, я могла бы продержаться и дольше. — Я уверен, что ты могла бы это сделать. — Он с привычной ловкостью поправляет подушки у тебя за спиной. — До тех пор, пока не упала бы без сил. — Я не собиралась падать в обморок. — Ммм. — Я не хотела! — Конечно, нет. — Он протягивает руку, чтобы убрать волосы с твоего лица, и этот такой непринужденный и ласковый жест застает тебя врасплох. — Ты слишком упряма, чтобы потерять сознание из-за такой мелочи, как-то, что ты впервые за несколько недель села на кровати. Сухая подача заставляет смеяться, от чего болят ребра, и ты морщишься от боли. — Так тебе и надо, — говорит он, но в его голосе нет злости. Он проводит большим пальцем по твоей скуле, а потом отстраняется. — Замышляешь что-то, вместо того чтобы отдыхать. — Оно того стоило, — выдавливаешь ты сквозь боль. — Видел бы ты свое лицо. — Я сохранял полное спокойствие. — Ты был удивлен, — теперь ты ухмыляешься, несмотря на неловкость. — Признайся. Я действительно застала тебя врасплох. Он откидывается на спинку стула. От того, как он на тебя смотрит, у тебя перехватывает дыхание — в его лице есть что-то такое, что ты не можешь точно описать, но от чего учащается пульс, о чем тут же сообщают мониторы. — Да, — тихо соглашается он. — Молодец, милая. От этих слов в груди становится тесно и тепло. Ты отводишь взгляд первой. — Итак, — говоришь ты, стараясь, чтобы это прозвучало непринужденно, но, скорее всего, у тебя не получается. — Значит ли это, что я могу пользоваться мебелью? Раз уж я теперь могу сидеть? — Привилегии на улучшенную мебель. — Он повторяет это, словно пробуя слова на вкус. — Что именно ты имела в виду? — Не знаю. Я не заглядывала так далеко вперед, — конечно, заглядывала. — Но ведь сидячее положение открывает новые возможности для обустройства комнаты? — Котенок, — в его голосе слышится веселое раздражение. — Однажды ты уже отремонтировала мою спальню под предлогом необходимости. Кресло, диванчик, кофейный столик, приставные столики… — Все эти улучшения были вполне обоснованными. — Конечно, были. — Он медленно и довольно улыбается. — И я уверен, что все, что ты планируешь дальше, будет таким же разумным. — Именно. Я рада, что ты меня понимаешь. — Я прекрасно понимаю. — Он откидывается на спинку своего очень удобного кресла. — Ты же понимаешь, что планируешь следующий раунд еще до того, как сможешь усидеть на месте больше десяти минут? — Прогрессивное мышление — ценный навык. — Я уверен, что так и есть, милая. Я уверен, что так и есть. Воспоминание улетучивается, как вода, но ты еще какое-то время не открываешь глаза, наслаждаясь теплом его прикосновений, нежностью его пальцев, которые все еще перебирают твои волосы. Когда ты снова открываешь глаза, он смотрит на тебя. Не с тем пристальным вниманием, с каким обычно осматривает пациентов, а как-то по-другому. От этого взгляда ты словно становишься острее, как будто твоя кожа истончается. — Что? — спрашиваешь ты. — Ты улыбнулась, — его руки все еще в твоих волосах, пальцы замерли на полпути. — Ты что-то вспомнила. — Может быть, — ты не совсем готова признаться, что думала о нем. О том, как далеко ты продвинулась с тех пор, как тебе требовалась помощь, чтобы просто сесть. Что бы это ни было. — М-м-м. Он не настаивает, просто тянется за кондиционером. Бутылочка с щелчком открывается, и его руки снова оказываются в твоих волосах, втирая средство с той же внимательной тщательностью, которую он демонстрировал с самого начала. Ты откидываешь голову назад, чтобы ему было удобнее, и его пальцы медленно и уверенно скользят по твоим волосам. Кондиционер делает их шелковистыми и послушными, и его движения приобретают размеренный ритм: он разделяет пряди, перебирает их пальцами, следя за тем, чтобы ничего не зацепилось и не натянулось. Это… интимно. Не из-за того, где вы находитесь или что на тебе надето, а из-за того, что твоё тело реагирует раньше, чем ты успеваешь об этом подумать: дыхание замедляется, плечи расслабляются, жар не вспыхивает, а разливается по телу. Ты лежишь обнаженная в его ванне, а он ласкает тебя руками, которые могли бы убить, но вместо этого проявляют нежность. Пар сгущает воздух, становится теплым и влажным, и ты слышишь его размеренное, контролируемое дыхание за своей спиной. — Наклони голову вправо, — тихо говорит он. Ты делаешь это, и его пальцы следуют за тобой, с терпеливой тщательностью прочесывая левую сторону. — Влево. Ты подчиняешься, и он повторяет процедуру. Тепло воды, осторожные прикосновения его рук, то, что он никогда не торопится, — все это почти гипнотизирует. Ты сосредоточена на ощущениях: скольжении его пальцев, легком натяжении кожи головы, ощущении его присутствия за спиной. — Как мило, — говоришь ты, не задумываясь. — Мило, — он пробует это слово на вкус, и в его голосе слышится легкая усмешка. — Так ты оцениваешь ситуацию? — Как бы ты это назвал? — Необходимость, — слово звучит практично, но тон — нет. — Крайняя. — Верно, — бормочешь ты. — Очень практичное и необходимое средство для ухода за волосами. — Именно, — теперь его пальцы тщательно массируют волосы до самых кончиков, не пропуская ни одного участка. — Я дотошен в практических вопросах. — Я это заметила, — ты делаешь паузу, а затем тише добавляешь: — У тебя очень хорошо получается. — Это несложно. Но его руки не останавливаются, они работают методично и уверенно. Они скользят к твоему затылку, одна ладонь ложится на него, поддерживая тебя, пока он втирает кондиционер в волосы на затылке. Изменив положение, он придвигается ближе. Ты вдруг ощущаешь исходящее от него тепло, то, как его присутствие заполняет пространство позади тебя, не мешая двигаться. — Откинься на спинку, — говорит он, протягивая руку за кувшином. — Закрой глаза. Ты делаешь и то, и другое. Теплая вода стекает по твоим волосам, а его рука умело направляет струю так, чтобы она не стекала по лицу. Ополаскивание занимает больше времени, чем нанесение шампуня: кондиционер плохо смывается, и он тщательно удаляет все его следы. Пока льется вода, он перебирает твои волосы, проверяя, разглаживая и убеждаясь, что ничего не осталось. Когда он заканчивает, вода перестает течь. Ты лежишь, запрокинув голову, его рука по-прежнему обхватывает твой затылок, глаза закрыты. Наступает тишина, густая и напряженная. Ты чувствуешь на себе его пристальный взгляд, который не отрывается от тебя ни на секунду. Не особо задумываясь — вообще не планируя — ты открываешь глаза. Он прямо здесь. Достаточно близко, чтобы увидеть, как слегка расширяются его зрачки, когда ты встречаешься с ним взглядом. Достаточно близко, чтобы пересчитать его ресницы, если захочешь. Достаточно близко, чтобы в этих красных глазах отразилось твое собственное отражение. Твоя рука поднимается. Медленно. Неторопливо. Давая ему возможность отстраниться. Он этого не делает. Ты обхватила ладонью его лицо. Его кожа теплая под твоими прикосновениями, твердая и настоящая. Острая линия его подбородка упирается в твои пальцы — все эти опасные грани смягчаются от того, как он замирает в твоих руках. Ты проводишь кончиками пальцев по его скуле. Чувствуешь легкую щетину под большим пальцем. Очерчиваешь знакомые черты его лица, словно запоминая их. У него перехватывает дыхание. Ты скорее чувствуешь, чем слышишь, как едва заметно вздымается его грудь, как меняется атмосфера между вами. Твои пальцы скользят ниже. Следуют вдоль линии его подбородка. Находят уголок его рта. Затем — медленно, давая ему возможность остановить тебя, — ты проводишь кончиками пальцев по его нижней губе. Его глаза темнеют. Не от алого свечения его Эвола, а от чего-то более глубокого, тяжелого. Его рука сжимается на затылке, но он не тянет и не толкает. Просто держит. Никто из вас не двигается. Вода вокруг вас застыла. В воздухе лениво клубится пар. Слышно только твоё дыхание — и его, чуть более учащенное. — Котёнок, — его голос звучит грубо, ниже обычного. — Что ты делаешь? — Не знаю, — твои пальцы снова едва касаясь проводят по его губам. — Прикасаюсь к тебе. — Я это вижу. — Это проблема? — Нет, — слово дается с трудом. — Но если ты будешь продолжать в том же духе, у нас возникнут проблемы другого рода. — Что за проблема? Его свободная рука поднимается и обхватывает твое запястье — он не тянет его на себя, просто держит. Его пальцы обхватывают тебя, придавая уверенности. Он слегка поворачивает голову и прижимается губами к внутренней стороне твоего запястья, прямо к пульсирующей жилке. Поцелуй легкий, как перышко. Благоговейный. Это чувствуется до самых кончиков пальцев. Когда он отрывается от твоих губ, его большой палец оказывается на твоей пульсирующей точке. Он прекрасно чувствует, что с тобой происходит. — Из тех, когда я забываю, что должен о тебе заботиться, — тихо говорит он. — Из тех, когда я теряю терпение. — Может, я не хочу, чтобы ты проявлял терпение. Его взгляд скользит по твоему лицу — не хищно, не торопливо. Он ищет сомнения. Нерешительность. Все, что может заставить его остановиться. — Ты уверена? — тихо спрашивает он. Вопрос звучит серьезнее, чем кажется. Он касается не только этого момента, но и всего происходящего. — Да, — просто отвечаешь ты. Уверенно. — Я уверена. В его лице что-то меняется — облегчение, желание, удовлетворение сплетаются воедино. — Хорошо, — его голос становится ниже и грубее. — Потому что я был очень терпелив, котенок. Но мое терпение не безгранично. От обещания, прозвучавшего в его словах, тебя бросает в жар. — Тогда перестань быть терпеливым, — шепчешь ты. Его взгляд опускается на твои губы. Задерживается на них. Преднамеренно. Он медленно наклоняется вперед. Твоя голова уже запрокинута от ополаскивания, и вдруг ты все понимаешь. Угол. Положение. Он над тобой. Ты смотришь вверх. У тебя перехватывает дыхание. Он подходит ближе, по-прежнему придерживая тебя за затылок. Твои глаза начинают закрываться, губы приоткрываются… Механический скрежет нарушает тишину. Вы оба замираете. Мефисто с возмущенным карканьем приземляется на столешницу в ванной, его красные оптические датчики быстро перемещаются с одного на другое. Он резко дергает головой, механические крылья трепещут — не агрессивно, но настойчиво. Он встревожен. Он прыгает то вперед, то назад, то снова вперед, возбужденно стрекоча. Его сенсоры нацеливаются на тебя, сканируя тело, словно проверяя, нет ли травм. Затем он издает более тихий звук — почти механический скулеж — и подпрыгивает к краю ванны. Он искал тебя. Должно быть, когда он заглянул, кровать была пуста. Напряжение рвется, как перетянутая струна. Сайлус закрывает глаза. Его челюсть напрягается, на лице мелькает разочарование, которое тут же сменяется смирением, а под ним — тень горькой усмешки. — Привет, Мефи, — выдавливаешь ты хриплым голосом. Мефисто подпрыгивает ближе, кивая головой и внимательно тебя разглядывая. Убеждается, что с тобой всё в порядке. Что ты в безопасности. Там, где твое место. Несмотря на прерванный разговор, в груди разливается тепло. Он беспокоился за тебя. — Я начинаю думать, что ты его перепрограммировала, пока я не видел, — говорит Сайлус, и в его голосе сквозь досаду проскальзывает усмешка. — А может, ты его заколдовала. Мефисто издает возмущенный механический чирик и настойчиво тычется головой в твои мокрые пальцы, словно оправдываясь за вполне обоснованную заботу о том, где находится его любимый человек. -У него просто хороший вкус, — говоришь ты, поглаживая металлические перья Мефисто. — В отличие от его хозяина, у которого отвратительное чувство времени. — Его хозяин, — отмечает Сайлус, — был чем-то занят. — Так и было? — несмотря на попытку непринужденно подшутить, в твоем голосе слышится волнение. — Я и не заметила. Он смотрит тебе в глаза, и в его взгляде горит огонь. Обещание. — Лгунья. От одного этого слова у тебя краснеет лицо, и Мефисто снова щебечет — видимо, довольный тем, что ты цела и невредима и находишься именно там, где и должна быть. Даже если там, где ты должна быть, ты лежишь голая в ванне, а не в постели, где он тебя оставил. Его забота бесценна, даже несмотря на то, что он выбрал неподходящий момент. На этот раз ты его простишь. — Пошли, — наконец говорит Сайлус, вставая с плавной грацией. — Давай-ка вытремся, пока ты не простудилась. Мефисто может присмотреть. Ворон издает одобрительный звук, как будто он планировал сделать именно это, независимо от разрешения. Вылезать из ванны не так изящно, как залезать в нее, но Сайлус делает это так, будто это проще простого. Одна рука у тебя за спиной, другая под коленями, и вот ты уже выныриваешь из воды, словно ничего не весишь. Прохладный воздух обволакивает твою влажную кожу, и ты дрожишь, несмотря на то, что в ванне было тепло. Он осторожно укладывает тебя на кушетку — ту самую, на которой у тебя случился нервный срыв несколько недель назад, — и заворачивает в такое мягкое полотенце, что оно кажется облаком. Мефисто устраивается в дальнем конце кушетки, оптические датчики отслеживают каждое его движение, словно он делает заметки. — Наклони голову вперед, — говорит Сайлус, доставая еще одно полотенце. Ты подчиняешься, и он начинает вытирать твои волосы с той же терпеливой тщательностью, с какой делал это во время мытья. Движения почти медитативные: сжимает, прижимает, вытирает по всей длине. Не трет, не дергает. Просто бережно ухаживает, и от этого на душе становится тепло. Убедившись, что твои волосы не будут разлетаться во все стороны, он тянется за рубашкой. Своей рубашкой. Снова. — Ты же знаешь, что у меня есть одежда, — указываешь ты. — Твоя одежда либо в квартире, либо в стирке, — он распахивает рубашку и накидывает ее тебе на плечи, а не на голову. Его пальцы начинают осторожно и аккуратно нажимать на кнопки — и внезапно ты остро ощущаешь его руки. То, как недавно они были совсем в другом месте. — Я сама, — ты резко перебиваешь его, и твой голос звучит слишком громко, выдавая волнение. Ты отталкиваешь его руки и сама начинаешь застегивать рубашку. Он делает паузу, приподняв одну бровь. — Внезапно застеснялась? Ты не удостаиваешь его ответом, сосредоточенно застегивая пуговицы. Ты ожидаешь увидеть блеск серебра. Кулон, как всегда, переливается на свету. Ничего. И тут ты чувствуешь — или не чувствуешь. Отсутствие тяжести на груди. Знакомое ощущение, которое было с тобой с тех пор, как оно упало перед тобой. С тех пор, как ты дрожащими руками подняла его — жетон, брелок в виде яблока — и держала его, пока мир вокруг тебя рушился. С тех пор, как ты надела его и поклялась, что никогда не снимешь. — Мой кулон, — говоришь ты, касаясь пальцами обнаженной кожи. — Где?.. — Ящик прикроватной тумбочки, — его руки снова тянутся к пуговицам, он внимательно смотрит тебе в лицо. — Пришлось снять его, чтобы подключить медицинское оборудование. Металл мешает мониторингу. — А, — ты опускаешь руку. — Точно. Логично. Он застегивает последнюю пуговицу, на мгновение задержав пальцы на твоем воротнике. — Тебе он нужен? — Нет, все в порядке. — И это действительно в порядке. Это безопасно. Вот что важно. — Просто… забыла, что его там нет. Ты не задаешься вопросом, почему так долго не замечала этого. Не думаешь о том, что значит то, что ты провела здесь несколько недель и только сейчас это поняла. В груди что-то сжимается — острое и холодное, — но ты подавляешь это чувство, проглатываешь его, заставляешь себя снова сосредоточиться на руках Сайлуса, застегивающих последнюю пуговицу. Не сейчас. Не тогда, когда Сайлус так на тебя смотрит. — Твои волосы, — говорит он, потянувшись за чем-то, лежащим рядом с раковиной. Это фен. — Нельзя спать с мокрыми волосами. — Я в порядке… — Ты простудишься, — его голос звучит сухо, не терпя возражений. — И Аде будет меня отчитывать за ненадлежащий уход за пациентом. Ты не можешь сдержать легкую улыбку. Кулон, чувство вины, холодная тяжесть в груди — все это отступает на второй план перед его практичной заботой. — Этого не может быть. Он включает фен, настраивает режим, а затем снова начинает сушить твои волосы — нежно, аккуратно, пропуская теплый воздух сквозь влажные пряди. Маленькую ванную комнату наполняет низкий гул, который странным образом успокаивает, а его пальцы методично расчесывают волосы, следя за тем, чтобы каждая прядь высохла. Это почти медитативный процесс. Тепло, легкое поглаживание, сосредоточенность на этой простой задаче. Ты позволяешь себе расслабиться и наблюдаешь, как Мефисто подпрыгивает на столешнице, чтобы с одобрением следить за происходящим. Удовлетворившись результатом, он откладывает фен в сторону и в последний раз проводит пальцами по твоим волосам, проверяя, не осталось ли влажных прядей. Затем его руки начинают двигаться с отточенной точностью, разделяя волосы на пряди и заплетая их. Ты понимаешь, что он делает, когда начинает формироваться первая коса. — Тебе не обязательно… — Так легче спать, — его пальцы уверенно плетут те же простые косы, что и несколько недель назад. — Меньше путается. Практично. Конечно. Но его прикосновения нежные, почти благоговейные, и ты расслабляешься. Повторяющиеся движения, бережное отношение — все это успокаивает, хотя и не имеет ничего общего с практичностью. Закончив и закрепив концы волос появившимися откуда-то резинками, он помогает тебе слезть со стола. — Так лучше. — Ты действительно обо всем подумал. — Я стараюсь. Он поднимает тебя с той же непринужденной легкостью и несет в спальню. Мефисто следует за нами, прыгая сзади, как заботливый сопровождающий, и его оптические датчики по-прежнему отслеживают каждое движение. Кровать выглядит маняще: свежее постельное белье, идеально уложенные подушки, лавандовый шелк, мягко контрастирующий с темным деревом. Он осторожно укладывает тебя и откидывает одеяло. Ты ложишься на простыни, и прохладный шелк невероятно приятно щекочет твою чистую кожу. Впервые за целую вечность ты чувствуешь себя… хорошо. Чисто. Комфортно. Почти нормально. Он снова подключает мониторы — возобновляется знакомый тихий писк — и выпрямляется, потянувшись за планшетом на прикроватной тумбочке. — Останься. Слово срывается с твоих губ раньше, чем ты успеваешь его обдумать. Тихо, но четко. Его рука замирает. — Я не ухожу. — Нет, я имею в виду… — ты похлопываешь по кровати рядом с собой. — Останься здесь. Не кресло. Он поворачивается, чтобы посмотреть на тебя в упор, и в его взгляде читается желание, сдержанное, но заметное. — Ты уверена? — Да, — на этот раз без колебаний. — Пожалуйста. Он откладывает планшет. — Дай мне минутку. Он исчезает в шкафу и через минуту возвращается в пижамных штанах и мягкой футболке. Гораздо более практичная одежда для сна. — Подвинься. Ты осторожно сдвигаешься к центру кровати, и он ложится рядом с тобой. Не поверх одеяла, а под ним, достаточно близко, чтобы ты чувствовала его тепло. Его рука скользит под твои плечи, и он прижимает тебя к себе с такой осторожностью, что не задевает ни синяков, ни заживающих ребер. Твоя голова оказывается у него на плече, а его рука обхватывает твой затылок — так же, как в ванной, одновременно оберегая и демонстрируя собственнические чувства. — Удобно? — его голос звучит глухо. — Очень. Его большой палец рисует маленькие кружочки на твоем виске. Мониторы равномерно пищат. В комнате пахнет кедром, лавандой и чистым хлопком. Ты кладешь руку ему на грудь, ощущая под ладонью ровный ритм его сердцебиения. Усталость после ванны дает о себе знать, затуманивая сознание. Ты закрываешь глаза. Его рука на мгновение замирает в твоих волосах. Затем его губы мягко и почтительно прижимаются к твоей макушке, и он тихо произносит: — Ты моя, и я буду оберегать тебя. Это не вопрос. Не просьба. Просто констатация факта, произнесенная так, будто это самая очевидная вещь на свете. Твое тело реагирует раньше, чем ты успеваешь об этом подумать: мышцы расслабляются, дыхание становится долгим и спокойным, и что-то глубоко внутри тебя наконец отпускает. На мониторах появляется всплеск — характерный скачок, который показывает, что именно делают с тобой эти слова. Ты уже слишком далеко зашла, чтобы что-то менять. Его рука снова нежно скользит по твоим волосам, большой палец успокаивающе поглаживает твой висок. Последняя осознанная мысль, которая приходит тебе в голову, — что именно здесь и сейчас ты чувствуешь себя на своем месте. Когда ты просыпаешься, он всё ещё здесь.