Дождь

***

В подсобке пахло сыростью, плесенью и старым деревом. Калинда включила фонарик — луч выхватил из темноты стеллажи с коробками, старую мебель, какой-то хлам. В углу был люк в полу. Она подошла, дёрнула кольцо. Люк поддался не сразу — видно, не открывали годами. Калинда налегла, и тяжёлая крышка с грохотом откинулась, ударившись о бетон. Внизу была темнота. Абсолютная, непроглядная. Лестница уходила вниз, теряясь во мраке. Калинда посветила фонариком. Ступени были старыми, каменными, покрытыми слизью. Где-то далеко внизу слышался шум воды.       — Канализация, — прошептала она. Спускаться было страшно. Но оставаться наверху, с мёртвым Дэвидом и умирающей надеждой, было страшнее. Она шагнула вниз. Каждая ступень отзывалась эхом. Запах становился сильнее — воняло нечистотами, химией и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Калинда зажала нос и продолжила спускаться. Десять ступеней. Двадцать. Тридцать. Она насчитала пятьдесят, когда лестница кончилась. Луч фонаря выхватил туннель. Старый, кирпичный, сводчатый. Посередине текла вода — чёрная, маслянистая, медленная. Калинда подошла ближе. Вода не пахла кислотой. Обычная канализационная жижа. Значит, Чарльз был прав — кислота оседает сверху. Она посветила вдоль туннеля. В одну сторону — темнота. В другую — тоже темнота. Где-то там, если верить Дэвиду, был выход к метро. Калинда сделала шаг в туннель. И в этот момент услышала звук. Шаги. Кто-то шёл по туннелю. С другой стороны. Медленно, тяжело, шлёпая по воде. Калинда замерла, выключила фонарь и прижалась к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Шаги приближались. Она слышала дыхание. Тяжёлое, хриплое. И ещё какой-то звук — будто кто-то волочил ногу.       — Кто здесь? — спросила она, не выдержав. Шаги замерли. Тишина. Потом голос — мужской, усталый, но твёрдый:       — Живой. А ты? Калинда выдохнула. Включила фонарь. В десяти метрах от неё стоял мужчина. Высокий, худой, в дорогом костюме, который сейчас был грязным и мокрым. Короткие чёрные волосы, глаза цвета стали. Он смотрел на неё без страха, без удивления — просто оценивал, как незнакомый объект.       — Леви, — представился он. — А ты?       — Калинда. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Два одиночества в туннеле под мёртвым городом.       — Ты откуда? — спросила Калинда.       — Из суда. Шёл по туннелям три дня. А ты?       — Из бара. Ищу выход.       — Выход есть, — Леви кивнул в ту сторону, откуда пришёл. — Там лестница наверх. Ведёт в подвал суда. Там люди, вода, еда.       — А дальше?       — Дальше — город. Дождь, кажется, слабеет. Калинда почувствовала, как внутри шевельнулась надежда.       — Мне нужно за город. На вышки. Там парень. Леви посмотрел на неё долгим взглядом.       — Три дня под дождём. Шансов нет.       — Я знаю. Но я должна. Он пожал плечами.       — Твоё дело. Я иду в суд. Хочешь — со мной. Отдохнёшь, поешь, потом пойдёшь. Калинда колебалась секунду. Потом кивнула.       — Идём. Они двинулись по туннелю. Леви шёл впереди, уверенно, будто знал здесь каждый поворот. Калинда следовала за ним, освещая путь фонариком.       — Ты адвокат? — спросила она, глядя на его костюм.       — Был. Теперь — просто выживший.       — Адвокаты не выживают. Они только говорят. Леви усмехнулся.       — Я умею не только говорить.       — Например?       — Например, драться. Открывать замки. Оценивать риски. И ждать.       — Ждать я тоже умею, — сказала Калинда. — Три дня ждала, пока парень ответит.       — И не дождалась.       — Не дождалась. Леви обернулся, посмотрел на неё.       — Если он жив — ты его найдёшь. Если нет — узнаешь. И то, и другое лучше, чем неизвестность. Калинда кивнула. Странно, но слова этого холодного человека успокаивали. Они шли молча. Туннель тянулся бесконечно. Где-то капала вода. Где-то шуршали крысы. Город над ними умирал, а под ним, в темноте, двое незнакомцев шли навстречу своей судьбе.