Daughter of the Death

Празднование по случаю рождения дитя Смерти планировалось ещё с тех пор, как агнец сообщил всем о своём положении. Это произошло во время одной из проповедей, когда он и его верные ученики, стоявшие по бокам, попросили всех задержаться и услышать новость: Очень скоро в мир придёт новая жизнь – дитя Алой Короны, ниспосланное мне самим Господом, Тем-Кто-Ждёт. И тогда слово "последний из своего рода" рассыплется пеплом и канет в прошлое. Ибо вновь коснутся земли лёгкие, юные копыта. Дитя явится в этот мир не в одиночестве – его будут ждать. Каждый станет свидетелем чуда рождения, когда в тишине раздастся первое блеяние молодой крови и звонкий цокот копыт по каменным тропам. И тогда наша община пробудится от долгого сна, расцветёт заново – словно поле после зимы, стоит лишь услышать этот голос новой жизни. Жители возликовали, будто праздновали собственное счастье, и всё же их радость была искренней. Чистой, почти детской, словно рождение дитя Смерти стало для них священным знамением, долгожданным пророчеством. Так же, как они грезили об освобождении земель Древней веры от тяжёлой тирании епископов. И сам Агнец радовался не меньше прочих. Он желал этого дитя сильнее всех, и одна лишь мысль о том, что Бог Смерти удостоил его такой награды, наполняла сердце ликованием – более сильным, чем радость любой победы в битве. Теперь же он стоял здесь, у самых дверей храма. Руки его едва заметно дрожали, и он изо всех сил пытался скрыть своё волнение, чтобы ни ученики рядом, ни паства снаружи не увидели страха своего лидера. Глубоко вздохнув, он распахнул двери, и яркий солнечный свет ослепил глаза. Навстречу ему хлынул гул ликующей толпы, громкий и живой. Паства громко аплодировала – их собралось не меньше полусотни. Радость озаряла лица, и все приветствовали своего лидера, осыпали поздравлениями и добрыми словами. Это были не слова, вычитанные с бумажки, – они поднимались из самой глубины сердца. Словно песня, которую хочется тихо петь своей возлюбленной, или колыбельная, что мягко убаюкивает и дарит надежду на наступающий день. Видя столько радости, агнец уже не смог сдержать лицевые мышцы, и губы сами дрогнули и расплылись в тёплой, невольной улыбке. Он призвал всех к тишине, ведь громкий шум мог потревожить покой ребёнка и спровоцировать плач. Последователи кивали головами и спустя несколько секунд слышался лишь тихий шёпот. Лишь после этого он позволил пройти внутрь тем, кто стоял впереди всех. Один за другим последователи, соблюдая очередь, входили в храм. Кто-то задерживался на пороге, чтобы пожать своему лидеру руку, обнять его и лично принести поздравления. Некоторые пришли с дарами: с букетами цветов, с вещами для малыша, а кто-то даже принёс ещё тёплый, свежий хлеб. Каждому агнец мягко говорил: "Все подарки можете оставить внутри храма." – чтобы самому не загромождать руки вещами и позволить каждому войти без лишней суеты. Ламберт любил своих последователей и каждый раз убеждался в этом снова и снова. Они были его обретённой семьёй: каждого он знал лично, помнил имена – те, что сам дал, и те, что услышал впервые, когда спасал их и приглашал в свой культ. Пусть временами они и утомляли его, сводили с ума и порой казались слишком глупыми, всех их он всё равно называл своими детьми. Когда примерно половина последователей уже была внутри, остальные оставались снаружи, ожидая своей очереди. Агнец не тревожился за покой Каллиопы – за его малышкой неустанно наблюдали Филиан и Селена, буквально не отходя ни на шаг. Они следили, чтобы никто не осмелился дотронуться до неё и праздник не пришлось завершать преждевременно. Иногда Ламберт заглядывал внутрь храма, чтобы удостовериться, что всё действительно проходило гладко. К его счастью, ученики выполняли свою задачу превосходно: Филиан не подпускал последователей слишком близко, позволяя им наблюдать за ребёнком только с расстояния, а Селена всячески напоминала всем сохранять тишину и не скрипеть половицами лишний раз. Из-за высоких тел трудно было разглядеть, спала ли ещё Каллиопа или беспокойно ворочалась. Когда все присутствующие были частью общины и никто посторонний не мог оказаться внутри, появление неожиданного гостя стало настоящим удивлением. Ратау оказался среди толпы, но агнец сначала не заметил его – слишком был погружён в общение с паствой. Лишь когда взгляд зацепился за старую крысу, всё остальное отошло на второй план, утратив прежнюю важность. — Ратау! — воскликнул Ламберт и ринулся вперёд, чтобы сократить расстояние между ними. — Что ты здесь делаешь?! Как давно ты пришёл? Сначала Ратау нахмурился, но вскоре не смог скрыть своего волнения. Агнец понял: кажется, Ратау уже наслышан о Каллиопе и пришёл, чтобы увидеть её собственными глазами. Разговор ещё не успел начаться, как уже ощущался напряжённым. — И ты не сказал мне, что у тебя ребёнок?! — неожиданно громко он заговорил. Несколько последователей обернулись в их сторону и следили за развитием диалога. — Да меня там чуть не похоронили, когда сказали о тебе! И как тебе только ума хватило не сообщить мне лично?! — Тебе кто-то рассказал? Кто? — Ламберт поглядывал на лица их слушателей, словно одним только взглядом хотел показать, что это не их ума дело, но лишь привлекал больше внимания. — Так не выйдет. Отойдём поговорить в другое место. Он крепко схватил Ратау за руку и отвёл в сторону, подальше от храма. Ратау что-то ворчал про больную спину, но Ламберт его не слышал. Чем дальше они уходили, тем меньше становилось посторонних глаз и ушей, пока в конце концов они не остались один на один.  Погода была слишком прекрасна, чтобы не прогуляться по поселению: весенний ветерок бодрил, прогоняя тёмные мысли, а трава нежно покачивалась на ветру, привлекая взгляд. Шаг за шагом напряжение между ними постепенно спадало. Ратау прочистил горло и ненадолго остановился, чтобы перевести дыхание. — Сегодня утром мы с Флинки разговаривали о тебе, обо всём на свете. Интересно было, чего ты так давно не навещаешь меня и не приходишь поиграть с нами. Мы думали, что ты слишком занят Древней верой, но откуда мне было знать, что всё обстоит совсем иначе... — он украдкой посмотрел на Ламберта. — Знаешь, как я это выяснил? Сегодня чёрт меня дёрнул в почтовый ящик заглянуть, а там письмо лежит. Думал, что от тебя, но это оказалось приглашение. — Приглашение? — спросил Ламберт. — Видимо, кто-то из твоей паствы подумал обо мне и пригласил прийти "посмотреть на дитя Смерти". Я сначала глазам своим не поверил, подумал, что мне померещилось, да вот – чёрта с два. — раздался смешок. — "Дитя Смерти" – это ж надо! Видимо, кто-то просто пошутил. Я пошёл спрашивать у местных, вот они и сказали, что ты ждёшь ребёнка, а мне, своему старику, сообщить забыл! Агнец почувствовал укол вины и поспешил принести извинения: — Прости меня, Ратау! — проговорил он очень быстро. — Я хотел тебе рассказать, но вдруг побоялся того, что ты на это скажешь, а потом вовсе вылетело из головы. Сам понимаешь, было столько дел с подготовкой, и я совсем погряз в работе. — Спокойно, спокойно, малец. Ты, конечно, огорчил меня, но больше обрадовал. По-настоящему обрадовал. Ламберт ничего не ответил, но ему не нужно было – Ратау всё понял без слов. Он лишь улыбнулся в ответ на его слова и оглядывался вокруг, чтобы понаблюдать за тем, как проводят время остальные культисты. Те решили не бежать к храму, чтобы посмотреть на Каллиопу, а вместо этого спокойно занимались своими делами. Кто-то чистил территорию возле хижин после зимы, одна последовательница повесила свой домашний ковёр на самую крепкую ветку дерева и прохлопывала его от пыли, а дети, не обременённые делами, просто играли в маленькой компании. Ламберт представил, как и его дочь, когда подрастёт, будет бегать со сверстниками по улочкам поселения и громко смеяться, наслаждаясь беззаботным детством. Детством, которого не было у него, но за которое он решил сражаться, чтобы подарить его маленькой Каллиопе. Эти мысли заставляли его улыбаться, не обращая внимания на Ратау, что иногда поглядывал на него. — Поделись счастьем. Кто у тебя? Мальчишка? Девчонка? — Девочка. — его щёки краснели от резкого осознания, что он теперь может считаться родителем. Не надуманным и даже не метафоричным, а самым настоящим. Осознание пришло с опозданием, но оттого агнец понял, что лишь сильнее рад появлению на свет своей дочери. — Каллиопа. — Что б тебя... — притворно огорчился Ратау. — Вновь расстраиваешь меня. Мог бы и соврать, что у тебя пацан. Стояла тишина. Агнец не торопился как-то реагировать и словно пребывал в ступоре после слов Ратау. Он посмотрел на него в неудоумении и тогда старая крыса решила разбавить обстановку кротким смешком. — Да шучу я, ты же меня знаешь. — он хлопнул Ламберта по плечу, чтобы тот немного расслабился. Это оказало несколько противоположный эффект и последний из своего вида лишь сильнее напрягся, но всё-таки что-то ответил: — Зачем тебе мальчик? Сильно сомневаюсь, что ты стал бы возиться с ним. — Ламберт поправил плащ на месте, где он сбился после хлопка Ратау. — Нет, мне правда даже интересно. Ты что, водил бы его на рыбалку? Учил играть в кости? — Рыбалка – скука смертная. А вот кости – другое дело! Я бы ни за что не упустил возможность научить мальца выигрывать, а девочке... Я считаю, леди нечего делать в компании пьющих азартных старпёров. — Да что ты! А как же Флинки? — Тише ты! — перебил Ратау и продолжил говорить полушёпотом. — Она нам выпивку приносит, так что если узнает, что я это говорил, то может обидеться. Так что не вздумай никому трепаться! — Понял. — кивнул Ламберт. — Меня ваши дела мало интересуют, вероятно, я просто не стану придавать этому особого значения. — Хех, смотри у меня. Вновь переключив внимание на дорогу, повисла тишина. Ламберт не торопился продолжать дальше рассказывать о дочери, но каждой фиброй своей души понимал, что Ратау спросит его про Бога. Чем дальше заходил их разговор, тем скорее они приближались к этой теме, и сердце быстрее стучалось из-за тревоги. — Слушай, я всё хочу спросить тебя... — когда Ратау наконец заговорил, Ламберт напрягся. Крысе всё-таки было интересно узнать и она везде сунет свой нос, куда не стоит. — От кого ребёнок? — Ни от кого. — сухо ответил Ламберт. — Это было непорочное зачатие. В горле образовался ком. Было больно вспоминать последнюю встречу с Нариндером и осознавать, что для него Каллиопа не имеет никакого значения – она лишь такая же смертная, как и все существа, не обладающие никаким божественным даром. Но даже если это в самом деле так, агнец всё равно отказывался даже думать о том, что от этого его прекрасная малышка способна быть менее значимой для него. Наоборот, словно хотелось защищать её ещё больше, крепче обнимать и говорить о том, как рад её рождению, будто завтра этого ребёнка может не стать. Весь прошлый вечер Ламберт задавал себе вопросы: "Неужели у Нариндера не было никого, кем он так же сильно дорожил? Он правда даже не пытался дать себе шанс или у него уже был кто-то, кого он терял, а потому боялся сблизиться с кем-то снова?" Сосуд Алой Короны никогда прежде не привязывался к последователям так сильно, но всё же были исключения, когда он по-настоящему находил в ком-то родственную душу, а потом услышал болезненное признание: "Я хочу, чтобы вы меня отпустили. Позвольте мне воссоединиться на том свете со своей семьёй." — и он позволил уйти. Время, проведённое вместе, пролетело в мгновение ока. Всего день и всё – он наблюдает, как на обычном юном лице появляются первые морщинки, а уже завтра готовит похоронную речь тому, о ком заботился всё это время. Больше всего хотелось, чтобы тема на этом остановилась, но бывший Сосуд Алой Короны продолжал спрашивать: — Непорочное? Я не понял, это как? Как ты это сделал? Ламберт откинул прежние мысли прочь и принял решение не вспоминать Нариндера до конца дня, даже если Ратау продолжит задавать о нём вопросы. — При помощи короны. Её магия способна на это и я попробовал применить на себе. — он натянуто улыбался. — Я бы соврал, если бы сказал, что узнал обо всём случайно. Конечно, Господин помог мне, и порекомендовал воздержаться от походов, ведь если бы я умер, то загубил дитя насовсем. По этой причине я не покидал культ и даже не заглядывал к тебе. Я боялся, что может случиться что угодно. — Это благое дело, но тебе необязательно покидать культ самостоятельно, чтобы рассказать обо всём мне. У тебя есть миссионеры, ты мог отправить кого-то из них, и я бы пришёл навестить тебя. — хоть Ратау и делал замечание, но любой бы понял, что он волновался за ягнёнка, которому помог в самом начале и к которому относится, как к своему ребёнку. — Нелегко тебе, наверное, было. Ты хоть скажи, последователи заботились о тебе? То, как Ратау показывал волнение и проявлял заботу об агнце, согревало сердце. Было очень приятно знать, что несмотря на обиду, старая крыса по-настоящему переживала за своего преемника. — Конечно! — сиюсекундно ответил агнец. — Я всё время находился под наблюдением Селены, и Филиан ухаживал за мной, так что я ни в чём не нуждался. Меня просто не могли оставить одного. — Могу понять. Я бы на их месте тоже с тебя пылинки сдувал. — Ратау вдруг остановился и агнец последовал его примеру. Он просто смотрел на него несколько секунд, пока не решил что-то сказать. — Знаешь же, что мы все на тебя надеемся, потому и переживаем. Твоё ментальное состояние шаткое и если кто-то посмеет навредить тебе, то мы все будем готовы порвать за тебя кого угодно. Просто всегда помни об этом и не поддавайся плохим мыслям. Услышать это было так неожиданно, что Ламберт лишь смотрел на Ратау с широко раскрытыми глазами. Чтобы кто-то так сильно переживал за него – это было само по себе удивительно. За последнего агнца так сильно не беспокоился даже Бог Смерти, который был готов легко разойтись с ним по разным путям и никак не связывать своё будущее с Ламбертом после освобождения. Но это был не абы кто, а Ратау, его предшественник и наставник по делам культа и Алой Короны – самая важная фигура в жизни Ламберта после Каллиопы. (Несмотря на то, что ранее это место занимал Нариндер, но не теперь.) — Ратау... — ещё немного и по лицу Ламберта потекут слёзы. Он чувствовал себя таким глупым в этот момент, а на душе становилось легче. — Спасибо. Если бы не ты, я бы, наверное, уже сошёл с ума. — Ну-ну, не нужно так говорить. Неужто случилось чего? "Случилось" – ещё мягко сказано. Слово "стряслось" подходило здесь лучше всего, но Ламберт не торопился поправлять. Внутри него боролись два противоречивых желания – одно хотело рассказать обо всём, что случилось между ним и Нариндером, а второе велело молчать. Агнец хотел бы навсегда забыть о том вечере и не пугать Ратау лишний раз, но он всегда делился с ним, когда что-то происходило: когда в культе случалось бедствие, когда какая-то внутренняя тревога съедала изнутри, когда появились первые романтические чувства к самому могущественному существу на всей Земле, но оно их не признавало. Конечно, Ратау уже знал про то, с каким наслаждением Ламберт говорил о Боге и как мечтательно разглядывал его портрет в грёзах о грядущей встрече. Но он ещё не знал о том, через что пришлось пройти Каллиопе, чтобы остаться живой... — Ратау, я был на грани того, чтобы оборвать её жизнь. — медленно выпалил агнец, и реакция его собеседника не заставила себя ждать. — Какого... — крыса прокашлялась, не решаясь договаривать. — Я сейчас не понял. Расскажи поподробнее. Сердце сжималось от воспоминаний. Может, зря он вообще поднял эту тему? Лучше бы молчал. Но уже было поздно – Ратау пристально смотрел на него и ждал ответов. — Я попросил... его... подарить мне её. И он согласился. — неторопливо отвечал агнец. — Я был наивен. Надеялся, что Бог Смерти примет дитя как своё, но для него оно лишь отвлекающий фактор. И всё же он исполнил свою просьбу, только я не понимаю теперь, почему. Ратау не спешил ничего говорить и внимательно слушал. Вокруг них не было никого, кто мог бы подслушать разговор и застать своего лидера в неудобное время. — Он дал ей имя – Каллиопа. Оно действительно прекрасно, очень подходит для неё. — слова давались ему слишком тяжело. — Но я был глуп и не понял, что на самом деле она ему не нужна. Я для него нисколько не важен. И тогда он дал мне выбор... либо я убью Каллиопу и смогу продолжать оставаться рядом со своим Богом, либо сохраню ей жизнь, но тогда наши с ним пути навсегда разойдутся после исполнения миссии. — И ты выбрал...? — Я бы никогда в жизни не простил себя, если бы убил её. Ламберт был полностью честным, несмотря на боль, что поглощала изнутри. Он представил, что было бы, если бы он не замешкался, а корона не помешала оборвать жизнь новорождённому ребёнку. Ненависть к себе пожирала всё тело, словно гниль, пока не остановилась в один момент. Ратау подбадривающе положил руку на плечо и неторопливо заговорил: — Ты сделал правильный выбор. — повисла пауза. — Каждый из нас заслуживает счастья, но иногда перед нами встаёт выбор и мы ошибочно думаем, что приняв иное решение, мы обретём это самое счастье. Но на деле лишь падаем в пропасть, а когда осознаём последствия своего выбора, то становится слишком поздно. Он не мог понять, что чувствует. Сложное и будто бы вместе с этим пустое чувство, но что удивительно – настоящее.  Появились силы, чтобы поднять голову и посмотреть куда-то в сторону: там, на просторной полянке, бегали юноша со своей половинкой и громко смеялись. Кажется, они ни на что не обращали внимание, словно весь мир принадлежит им двоим и время остановилось, чтобы покружиться в лёгком танце в цветочном поле. Беззаботные и такие счастливые лица вызывали зависть. Не поворачивая головы, агнец продолжал слушать своего предшественника. — Понимаю, бывает сложно принять, что тебе предстоит прожить жизнь без того самого рядом, но поверь мне, старой и повидавшей многое крысе – любовь не стоит того, чтобы вгонять себя в такое состояние. На что только не шла молодёжь во имя любви и сколько раз это заканчивалось на плохой ноте... Да и, что тут таить, у меня было такое. Эх, молодость... Уши новострились в сторону Ратау и Ламберт заставил себя оторваться от танцующей пары, чтобы посмотреть на него. Он готов был засмеяться, но держался. — Ты ради любви шёл на глупости? — нет, честное слово, он бы уже рассмеялся. Ламберт не верил в то, что только что услышал. — И как? Что ты сделал, о чём до сих пор жалеешь? — Ай, долгая история... — Ратау махнул рукой. — Расскажи, расскажи! — Да что б тебя! Не хочу я сейчас об этом вспоминать! — он скрестил руки на груди и смотрел куда-то в сторону, но Ламберт его так просто не оставлял в покое. В конце концов, Ратау сдался под его настойчивым взглядом. — Как-то встретил я одну барышню – зайчиху такой красоты, что мне сразу как голову сорвало. Она мне то сё, буду любить тебя да любим будешь, сыграем с тобой свадьбу, ты мне только поклянись, что любишь. Да не абы как, а оригинально, чтобы на зависть подружкам. Ну и... Сглупил я, короче. — Что было дальше? — Дальше… — Ратау тяжело вздохнул и потёр переносицу. — Дальше я решил, что должен доказать. По-настоящему. Чтоб ахнули все. — Уже чувствую, что будет что-то глупое. — усмехнулся Ламберт. — Не перебивай... — буркнул Ратау. — Так вот. Она тогда жила у самой опушки, возле старой мельницы. А через дорогу стоит колодец. Глубокий такой, каменный. И вот она говорит: "Если любишь – достань мне со дна колодца серебряную монету. Говорят, она исполняет желания." Мол, это будет знак. — И ты полез. — Конечно полез! — огрызнулся он. — Мне тогда казалось, что это подвиг. Ночь, верёвка старая, вода ледяная… Я туда спустился, весь вымок и руки содрал. — Но монету же ты нашёл? — Нашёл, нашёл... — мрачно подтвердил Ратау. — Выбрался, дрожу как лист, а она стоит – хлопает глазами. Я ей эту монету протягиваю… Он замолчал. — Ну? — Ламберт подался вперёд. — А она смеётся. Говорит: "Ой, да я пошутила. Мы с подружками поспорили, кто из нас найдёт такого дурака." Ламберт несколько секунд молчал, а потом тихо присвистнул. — Вот это... да. — Ага... — сухо сказал Ратау. — Я тогда стоял весь мокрый, грязный... и понял, что выгляжу ровно так, как она и сказала. — И что ты сделал? Ратау пожал плечами. — Ничего. Монету в колодец обратно кинул. И ушёл. — он помолчал, потом добавил уже тише. — Вот о чём жалею – не о том, что полез, а о том, что верил каждому её слову. Ламберт посмотрел на него, прищурился и вдруг хмыкнул: — Знаешь… — Что? — Я почти уверен, что ты всё равно полез бы снова. Ратау посмотрел на него долгим взглядом... и нехотя усмехнулся. — Да чтоб тебя. Может, и полез бы. Ламберт рассмеялся. Он читал Ратау, как открытую книгу, и даже сейчас ему не составило труда понять это. Старая история позволила ненадолго отвлечься и забыть о плохом. Всё-таки Ратау мог подбодрить в нужный момент, даже если казалось, что он лишь ворчливый старик, который терпеть не может нежности, и агнец ценил это качество в нём. — Я ради него тоже на всё был готов пойти. — начал Ламберт. — Культ, убийство епископов, ритуалы... Всё это плата за то, что он дал мне шанс начать жизнь с чистого листа и отомстить всем своим врагам. Я хотел сделать для него подарок – доказать свои чувства, родив ребёнка. — Ты жалеешь о том, что сделал это? — Нисколько. — наконец он нашёл в себе силы улыбнуться. — Это и мой дар тоже. Если ему она не нужна, то я не позволю остаться ей одной. Он выдержал паузу, а затем продолжил: — ...Даже если это означает, что мне придётся пойти против него, чтобы сохранить ей жизнь. Никакой реакции не последовало или Ратау просто старался не придавать значения словам Ламберта. Он слишком хорошо его знал и понимал, что последний из своего вида ради спасения собственной жизни пойдёт на всё, что угодно. Убить епископов – лишь малая часть того, на что он способен. А вот пойти против Бога... от одной только мысли становилось не по себе. Они оба не знали и даже не подозревали того, каким способен быть разгневанным Бог Смерти на предательство своего сосуда. Ратау встряхнулся. Он же пытается подбодрить Ламберта, а не думать о том, что на его инакомыслие скажет Тот-Кто-Ждёт! — Твою дочку зовут Каллиопа? — он быстро сменил тему. — Я пришёл посмотреть на неё. Если бы я только знал, что столько желающих столпится поглазеть на неё, то пришёл бы завтра. — Каллиопу лишь ненадолго положили на всеобщее обозрение и уже скоро должны вернуть в покои. — агнец задумался и старался сориентировать время по положению солнца, но безрезультатно. — Мы можем вернуться и подождать. Я и сам начинаю беспокоиться, как она там. — Значит, мне точно нужно было прийти завтра. Не заставил бы тебя волноваться за то, что ты оставил её чёрт знает с кем. — усмехнулся Ратау, но агнец не поддержал его шутку. — Перестань. Я доверяю Филиану и Селене, как себе. Каллиопа в надёжных руках. — Пеняй на себя. Дорога оказалась недолгой – они ушли от храма ровно настолько, чтобы немного проветрить мысли, но всё ещё держать его в поле зрения. Высокая крыша возвышалась над окрестностями и была видна даже на значительном расстоянии, словно тихий ориентир, к которому они всё равно неизбежно вернутся. Они шли неторопливо, без спешки. Разговор тек мягко и непринуждённо: то один, то другой вспоминал какие-то давние события, смешные случаи из прошлого, неловкие моменты, над которыми теперь можно было лишь посмеяться. Иногда между словами возникали короткие паузы – не неловкие, а тёплые, наполненные спокойствием и тихим шелестом ветра. Постепенно храм становился всё ближе. Его каменные стены, сначала казавшиеся далёкими и почти призрачными, теперь вырастали перед ними во всей своей массивной простоте. Когда они подошли почти вплотную, можно было заметить, что внутри уже почти никого не осталось. В просторном зале задержались лишь несколько существ, и среди них были Филиан и Селена. Свет, падавший через высокие окна, ложился мягкими полосами на пол и алтарь, делая помещение ещё более тихим и умиротворённым. Маленькая Каллиопа спокойно лежала на своём месте. Она тихо возилась, лениво водя ладонями по мягкой подушке, словно изучая её на ощупь, а пальцы сжимались и разжимались. Было приятно осознавать, что она ни разу не заплакала за всё то время, сколько агнец отсутствовал. Это означало лишь то, что свою работу Филиан и Селена выполнили лучше некуда. Ламберт подошёл к стойке и заметил, что она была окружена букетами разных цветов. На всё помещение стоял медовый запах камелий и сирени. В это весеннее время они только начинали цвести и источали очень ярко выраженный сладкий аромат. В уголочке на небольшом квадратном столике в пирамидку был выложен остывший хлеб, а рядом с ним стояли блюда – от простых салатов, до настоящих шедевров кулинарии. Они ждали своего часа, когда поставят общий стол, накроют его и агнец объявит начало пира. Но перед этим следовало убрать место, в котором лежала Каллиопа. Он протянул руки и аккуратно взял её, прижав поближе к своей шерсти. Девочка всё равно не спала, потому вела себя беспокойно – пыталась неуклюже схватить шерсть, но каждый раз отпускала и делала это снова, будто щупая её в первый раз. — Пресвятые духи... — Ратау замер от удивления, но оно было далеко не от радости. И тут пришла очередь агнца напрячься. Только сейчас, увидев живую реакцию своего предшественника, он вспомнил, на кого Каллиопа была похожа сильнее всех. Вся внешность полностью напоминала их Бога, лишь с отличием в виде копыт. Ратау вдруг начал кашлять и отвернулся в сторону, чтобы прочистить горло. Всё это время удивление не сходило с его лица. — Не верю своим глазам. Ты точно доведёшь меня до гроба своими неожиданными новостями... — Вам нужна помощь? — заволновался Филиан, но ему лишь махнули рукой. — ...Ребёнок от Алой Короны. Ты уверен, что ничего не попутал? — обращался Ратау к лидеру культа. Ламберт из-за плеча взглянул на своих учеников и заметил, что те были также напряжены, как и он. Ни один из них ещё не знал о том, что произошло между Богом и Сосудом, а потому они старались улыбаться для своего лидера. — Она появилась только при помощи Алой Короны. — напомнил Ламберт. — Не понимаю, как ты можешь даже допускать мысль о том, чтобы между мной и Господом что-то было – это настоящее богохульство! — Да я понимаю, я всё понимаю, конечно, но я просто не могу поверить, что вижу перед собой... — К вашему сведению... — к разговору присоединилась Селена. — ...наш агнец старательно подошёл к вопросу зачатия и обо всём лично докладывал мне. Коли вы допускаете сомнения, то прошу вас не осквернять наш священный храм той ересью, которую вы несёте! — Спокойно, спокойно! Не хватало мне только с женщиной спорить... — Тишина! — в полный голос сказал агнец.  Все сразу насторожились и смолкли, не осмеливаясь больше произнести ни слова. Лишь Каллиопа тихо промычала что-то, явно недовольная тем, что её родителю пришлось повысить голос. — Филиан, Селена, займитесь праздником. А мы с Ратау поговорим на чердаке. — распорядился он и, развернувшись, направился к потайной двери. Остальные молча наблюдали, как агнец исчез в проёме, а тихий звон бубенчика становился всё слабее и слабее. Лишь когда звук окончательно стих, ученики Алой Короны решили прекратить разговор и, следуя прямому приказу, заняться подготовкой к празднику. Ратау наблюдал за ним и остался стоять на прежнем месте после того, как агнец ушёл. Он хотел пойти следом, узнать обо всём подробнее, но ситуация казалась накаляющейся. Столько злости к своему Богу он ещё никогда прежде не испытывал. Так отнестись к бедному агнцу после всего, что тому пришлось пережить, требовать исполнить пророчество и омрачить единственную надежду построить свою жизнь так, как тому самому хотелось. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В груди поднималась тяжёлая, глухая ярость, смешанная с беспомощностью. Ратау не знал, на кого злиться больше – на Бога, на пророчество или на самого себя за то, что воспринимал ситуацию настолько близко к сердцу. Прошло несколько минут, прежде чем Ратау смог оторвать ноги от пола. Собравшись с мыслями, он медленно пересёк весь храм и подошёл к потайной двери. Она была слегка приоткрыта – как раз настолько, чтобы гость мог пройти. Ратау распахнул её шире, шагнул внутрь и плотно закрыл за собой. Когда он поднялся по лестнице и оказался у покоев лидера, Ратау вошёл тихо, не постучав. Ламберт был там – медленно ходил по комнате с ребёнком на руках и тихо напевал себе под нос какую-то незнакомую мелодию. Ему невольно вспомнилось детство: как матушка проводила с ним вечера и каждую ночь перед сном тихо пела песни. Эти мелодии прогоняли всякую тревогу и вселяли надежду, что следующий день обязательно будет лучше предыдущего. Тогда всё казалось простым и понятным. Мир не делился на пророчества, долги и жертвы, а Боги были чем-то далёким для понимания ребёнка.  Ратау на мгновение задержался у порога, не желая нарушать эту неожиданную тишину. Пение Ламберта было негромким, почти шёпотом, но в нём чувствовалось что-то тёплое, непривычно мягкое для того, чья судьба была предписана уничтожить Древнюю веру и освободить Того-Кто-Ждёт из заточения. И от этого простого зрелища у Ратау вдруг сжалось сердце. Всё происходящее казалось слишком обычным, слишком смертным – как будто пророчество, встреча с Богом и весь тот тяжёлый груз судьбы остались где-то далеко за стенами этой комнаты. — Этот ребёнок – моё всё. — полушёпотом обратился агнец к Ратау. — Может, мой стиль жизни не совсем подходит для неё, но рядом с ней я забываю обо всём плохом и моё сердце наполняется радостью от осознания, что я могу подарить ей нечто большее, чем простое счастливое детство – я подарю ей мир, в котором она не будет знать ни тирании епископов, ни геноцида, который отнял у меня всё. Понимаешь, Ратау... В этом мире у меня есть только она.  Ратау осторожно подошёл ближе. Теперь он мог рассмотреть её лучше. Те же черты, что и у того, о ком они оба старались сейчас не говорить. Три глаза. Тёмно-серая, почти чёрная шерсть. Даже выражение лица – спокойное, почти безмятежное. Он тяжело выдохнул. — Прости меня, Ламберт. Ламберт ничего не ответил. Лишь чуть крепче прижал ребёнка к себе. Некоторое время в комнате стояла тишина. Сквозь маленькое окно доносились приглушённые звуки поселения: смех, чьи-то разговоры, стук посуды. Последователи продолжали готовиться к празднику. Жизнь шла своим чередом. — Слушай... — продолжил Ратау. Ламберт поднял взгляд. — Ты ведь понимаешь, что всё станет только сложнее? — Уже стало. — усмехнулся агнец. — Я про то, что будет потом. Когда она подрастёт и начнет задавать вопросы о том, кто её отец... Если Тот-Кто-Ждёт будет свободен к тому времени, не составит труда понять, что они похожи друг на друга, как две капли воды.  Ламберт на секунду отвёл взгляд. — Это будет головной болью будущего меня. — Это несерьёзно. — Зато честно. Ратау хмыкнул, но спорить не стал. Он смотрел на них ещё несколько секунд. На агнца, который, несмотря на всё пережитое, выглядел... счастливым. И на маленькое существо, которое даже не подозревало, в каком мире появилось. — Знаешь... — сказал он вдруг тихо. — Если бы мне кто-нибудь сказал пару лет назад, что я буду стоять в комнате и смотреть, как ты убаюкиваешь ребёнка Бога Смерти... Я бы решил, что мне пора завязывать с выпивкой. Ламберт тихо усмехнулся, и ещё больше оживился после этих слов. Его пушистый хвостик бился за спиной, приковывая к себе внимание старой крысы. — Это точно.