партия шашек между светом и тьмой

Яркие полосы блеска луны медленно проникают в квартиру сквозь огромные окна. Свет разливается по столу бликами из-за ярко горящей люстры. Шелковистые серые шторы плавно потягиваются вслед за сквозняком в открытую щель между полотном и полом, прикрывая поток лучей плотной тканью. Темная ночь горит, разбиваясь миллиметрами на каждом углу из-за лёгкого ощущения неприкрытости. — Не смеши меня, — аккуратно толкнув вперед тарелку с рассыпчатым печеньем, мужчина с тёмными длинными волосами недовольно громко заголосил. — Неужели я поверю в то, что ты так просто срубил все мои шашки? Он схватил с вазы огромную ягоду клубники и довольно сомкнул зубы около ее хвостика, сжимая в пальцах светло - зелёные листочки. Его глаза пронзительно сияли алым оттенком, будто укрывая всю комнату пеленой красноватой дымки. Он недоумённо смотрел на шахматную доску, ёрзая бёдрами по поверхности светлой табуретки с узорчатыми ножками. Удивительно, как отсутствие спинки может быть столь же комфортным, сколько мягкая и огромная кровать. — Тебе следует лучше следить за своими ходами, — довольно ухмыляясь, ответил соперник, сидящий напротив в удобном стуле со спинкой. Голубые глаза проводили мелкую линию от острого подбородка до ярких красных глаз. Лишь прищурившись можно было отличить в его зрачках толику высокомерия и превосходства, но они были слишком долго знакомы, чтобы не замечать очевидных вещей, довольно хорошо спрятанные от посторонних. — Конечно, — недовольно пробормотал черноволосый, резко сменив выражение лица на более ехидное. Приятная, но довольно хитрая улыбка вводила в заблуждение, наряду с блеском загадочного взгляда. — Предлагаю сыграть по-крупному, — он ухмыльнулся, отвернувшись к окну. Задумчиво потирая подбородок, мужчина довольно облизнулся. — Скажем, на желание? — Ещё чего! — Нахмурившись, ответил соперник, перехватив одну из шашек в свои больше ладони. — Знаю твои желания. Отсюда чувствуется грязный поток из твоей головы. — Успокойся, — красноглазый собеседник довольно оскалился, острыми зубами прикусывая длинный кончик языка. — Не трону я твоих людишек, больно сдались. Светлоглазый недовольно скорчился, поправляя длинный рукав белоснежной рубашки на локтевом изгибе. Приятные, солнечные пряди, повалились на его грудь струящимися полосами, задевая золотистые пуговицы с аккуратным узором креста. Его руки вернулись к прежнему занятию, перекручивая в ладонях круглые шашки. Пальцы проходились по прорезям внутри, довольно ловко перемещая фигурки от одной фаланги к другой. — Тогда что? Мужчина напротив мерзко хохотнул, двигая пухлые губы к ушам. Его обличие было значительно рознящимся, в сравнении с присутствующим напротив. Угольная рубаха с почти незаметными поблескивающими пуговицами и странный символ на шее, похожий на очертания шестиугольника. Мерзкий и вольный характер существенно играл на нервах противника, заставляя того прятать недовольство глубоко внутри. Но он не получит своего, хотя так очевидно, что этого и добивается. — Устроишь переполох на ночной службе, скажем, приведёшь один из грехов в исполнение во время всенощного бдения. — И так ты собрался не трогать людей? — Я же никого не собираюсь убивать или калечить, просто повеселимся. — Мужчина недовольно повысил тон голоса, предчувствуя раздражающие игрушки в «данетку». Голубоглазый недоверчиво стиснул губы, скептично поглядывая на шахматную доску, рассеченную симметричными клетками темных и светлых тонов. Иронично, что только сейчас он обратил внимание на это. — Например? — Мужчина кинул шашки на стол, сложив подбородок на согнутые руки. Темноволосый плотно сжал пальцы, вновь отворачиваясь к окну. Его довольная ухмылка говорила о том, что в голове всё давно нашло свое решение, осталось лишь озвучить его, любуясь собственной идеей. — Решим потом, когда ты проиграешь, — он загадочно улыбнулся, проезжаясь ногтем по поверхности стола. Мужчина в светлом подкидывает над ладонью шашки, с ловкостью принимая их обратно через несколько секунд. Свободную руку он сжимает в локте и ставит на спинку стула, опираясь на неё головой, пока сияющие костяшки плавают в волнах золотых волос с лёгким, оттеняющим ароматом прохладного дождя. — Ты слишком высокомерен, — довольно ухмыляясь, он ставит фигурки на поле, аккуратно двигая их фалангой пальца. — Кто бы говорил, я так и смотрю, насколько чист ты, когда слышу звон церквей, — собеседник довольно скалится, хватаясь за первую попавшуюся шашку. — Твоё желание? — мужчина в приступе детского ребячества копирует движения сидящего напротив, перекидывая фигурку вниз и вверх. Его потемневшее выражение лица превращается в жуткий оскал, больше напоминающий выражение хищного животного. Голубоглазый ставит руку на колено, вжимая подбородок в кулак. Губы плавно ползут вверх, аккуратно выползая за границы острых изгибов костей скул и клиновидных отделов. Мужчина, приоткрыв рот, пристально наблюдает за тем, как соперник, готовый вот-вот впиться острыми зубами в его глотку, старается не выдавать своей пошлости, словно пар, идущей из ушей. Хотя, откуда ему знать, что на самом деле творится внутри него? — Ты и все твои чертёныши перепишите всю Библию, которая существует на земле сто раз от руки. Только бумага, перо и чернила. Мужчина в чёрном закатывается громким смехом, хватаясь обеими руками за живот. Он опирается о стену спиной и зловеще хохочет, притворно вытирая слезы костлявой фалангой пальца. Кончики острых зубов сияют на ярком свету, пламенно разгораясь в лучах лампочки искрящими огоньками. — Твоя фантазия отвратительна! — Красноглазый насмешливо утыкает лицо в ладонях, довольно шмыгая носом от несуществующих слез. — Уже передумал? — Светловолосый, не обращая внимание на задорное настроение собеседника, ехидно освещает искрами зрачков его лицо. Взгляд внимательно пробегается по лицу сидящего напротив, будто прицениваясь, что-то заискивая. — Не дождёшься. Только по-честному. Мужчина в чёрном протягивает светлую ладонь с острыми ногтями над столом, выпрямляя рукав рубашки. Не колебаясь, мужчина в белом вкладывает свою руку в руку соперника, скрещивая пальцы сквозь костяшки фаланг. Красноглазый довольно скалится, впиваясь ногтями в промежутки между венами. Бог и Дьявол заключили сделку, в очередной раз пренебрегая интересами друг друга. Бог сгребает в одну ладонь чёрную и белую шашки, прижимая их к тыльной стороне ладони. Он заводит руку за спину, вжимая предплечье в белоснежную рубаху. Округлые шашки впиваются в кожу грубо, но так неощутимо, будто в ладони сейчас кусок ваты. Идеальная кожа уродуется лёгким красноватым отпечатком, проходясь по контуру линий руки. Нескрываемый азарт в глазах противника начинает раздражать. Его самовлюблённость льётся через край огромным фонтаном, пока острый ноготь впивается в лакированную поверхность стола. Красные глаза внимательно изучают локти светловолосого, проходятся выше, задевают прикрытые рубахой ключицы и останавливаются на лице. Закинув колено на колено, соперник усмехается, давясь собственной уверенностью. Бог перебирает шашки между ладонями, проезжаясь ногтями по грубой поверхности каждой. Белая — в правой, чёрная — в левой. Может ли быть более удачная комбинация? Ещё несколько секунд дёрнув руками, мужчина выставляет кулаки над столом, крепче прижимая каждую к ладони. Фаланги скрипят от соприкосновения с поверхностью, неприятно отзываясь на очередное движение рукой. — Пожалуйста. Мужчина в тёмном ставит локоть на стол, уперев подбородок в изгибы ладони. Алые глаза внимательно изучают каждый кулак, незаметно растягивая время. Не так важно, какой цвет ему попадётся, он прекрасно знает, за кем будет победа, но стоит хотя бы сделать вид, что исход будет другим. Может быть, тогда игра станет намного интереснее его ожиданий. Поколебавшись для вида, Дьявол тыкает ногтем в правый кулак, плотно прижав губы друг к другу. Сквозь пальцы ярко светится белый, настолько отчётливо и предсказуемо, что сдержать очередную усмешку становится трудно. Он знает своего соперника слишком хорошо, он знает правила игры слишком хорошо. Или догадывается, что об этом не знает он. — Эту. Бог терпеливо раскрывает ладонь. На кожу падает луч от старой лампы, обходя округлую белую фигурку. Так ли он был предсказуем? Или захотел, чтобы это было так на самом деле? Мужчина в светлом кладёт шашку перед противником, задевая ногтем большего пальца изгибы кругляшка. Белый цвет не удовлетворяет условию победы. И каждый прекрасно об этом знает. — Как иронично, правда? — Дьявол подкидывает шашку вверх, раскручивая её по фаланге пальца. Фигурка быстро вертится, сохраняя хлипкое равновесие. — Ничего ироничного. Меня устраивает чёрный цвет. Бог спокойно раскладывает свои фигуры по клеткам доски, аккуратно двигая шашки вглубь выделенной территории. Перед глазами мелькает светлое дерево, приятно разбавляя густой свет от тёплой лампы. Неприятные лучи слишком лезут в глаза, незаметно погружая росток раздражения куда-то внутрь. Всё становится зависимым от движения его руки, от движения руки в чёрном рукаве рубашки. — Начнём? — Дьявол кладёт локоть на стол, опуская обе ноги на пол. Смазливая усмешка испаряется по крупицам, медленно пробивая алые губы. — Твой ход первый. Бог следит за шахматной доской, рассчитывая приблизительное движение шашки. Всего четыре, но комбинаций выстраивается бесконечное множество, будто поле уже опустело в несколько раз, окружив его фигуры. Рой мыслей в голове презрительно наталкивает на правоту соперника, отчего мимолётный азарт сменяется лёгкими сомнениями в своих действиях. Действительно ли он готов понести наказание? Дьявол не мешкает, выставив шашку с правого края доски вперёд. Его действия наполнены решимостью. Пальцы плавно обводят круглый бок, поддевая ногтем пластиковый рубец, которого раньше не было. Кончик пластика начинает раздражать, и ноготь стремительно скатывается с края доски, внимательно изучая поведение шашек впереди себя. Голубые глаза задумчиво ползут по полю, проникая сквозь клетки. До чего забавно наблюдать, какой страх вызывает первый ход. Удивительно, прошлая игра не вызывала настолько горящих эмоций в его глазах. Удивительно, оба из них понимают, на чьей стороне окажется победа. Точнее, это понимает Дьявол, так же как и то, что его противник уверен в обратном. Бог вертит пальцами вокруг фигур, бесполезно продумывая первое действие. Очевидно, что от него ничего не зависит, в особенности потому, что он не может принести в жертву или убить шашку игрока напротив. Страх перекрывает глупость и мужчина понимает, что его сомнения мешают вытянуть победу. Рука резко скользит по доске, уже без риска и оправданий делая ход. Сумерки толпятся возле окон, разгоняемые густым пламенем лучей поднимающегося солнца. Утро пожирает улицы жаром, пышет желанием сожрать каждое зданьице, бессовестно проглатывая кирпичи. Безболезненное, но смертоносное, до жути поглощающее боль. Утро прожигает впадины глазниц, отсвечивая острыми бликами на шашках, пока густой аромат жженого кофе витает между этажей. — Чёрт. Бог склоняет голову на кулак, беззаботно покручивая в руках одну из белых фигурок. Его шашки оказались в углу доски слишком быстро, настолько, что несколько часов пролетели глупо и бездонно, будто он просто смотрел на клетки. — Я уверен, тут что-то не так. — Не спеши. Подумай. Дьявол смотрит кладёт подбородок на согнутый кулак, миловидно растягивая острые уголки губ. Сладость от предстоящей победы ложится на плечи прохладным одеялом, хочется оттолкнуть шахматную доску от себя, наконец-то показав своё превосходство, но терпение закладывает успех. — Угощайся. Красноглазый толкает сопернику фарфоровое блюдце с красным наливным яблоком, аккуратно разрезанным на дольки. Насадив на тонкий ноготь один из кусочков, мужчина хищно бросается взглядом на доску, снова толкнув в свою сторону чёрную шашку. Глаза задорно блестят, совсем не скрывая своего удовольствия. — Не нужно, спасибо. Две фигуры застыли по углам доски, фигур противника осталось шесть. У него нет возможности получить в распоряжение одну дамку, все ходы безнадёжно перекрыты, стоит ли дальнейшая трата времени того? Кажется, что он просто дурачится, когда есть столько времени для важных дел. Обязанности наваливаются на плечи ежеминутно, пока он воюет с хозяином Ада. Пожалуй, довольно. — Я думаю... Бог заводит руку над доской, желая смахнуть оставшиеся шашки. — Эй, эй! Лапы прочь. Если ты сейчас сделаешь это, то я автоматически засчитаю тебе поражение. Голубоглазый мужчина, пряча раздражение глубоко внутри, уныло опускает руку на стол, стараясь не задеть объёмным рукавом свою же шашку. Проигрывать не хочется, но большее нежелание вызывает наказание, предназначенное для него. Он даже на мгновение не догадывается, что творится в этой чёртовой голове. Как же забавляет его высокомерие. Как доставляет удовольствие видеть, что на самом деле, за пеленой стали и расчётливого ума кроется эгоизм и чувство собственной важности. Дьяволу кажется, что он готов отдать всё, чтобы раз за разом наблюдать, как его старый друг терпит поражения, доказывающие, что его идеальный внешний вид совсем не скрывает гнильцы внутри. — Умей принимать поражение с достоинством. Дьявол сжимает руку в кулак, опустив вторую ладонь около тарелки с фруктом. Его детская злоба мешается с животным азартом, чуть ли не вырываясь густым потоком пара из носа. Его удовольствие разжигает пламя где-то внутри. Сдерживаться чертовски трудно. — Будь по-твоему, проигрыш есть проигрыш. Бог печально смотрит на доску, но тут же пропускает холодную сталь в собственных глазах. Самолюбие — великий грех, оно не присуще людскому народу, как и божеству. Становится ли азартная игра причиной нарушения правил? Пожалуй, это только развеселит оппонента. — Мне было почти интересно, пока ты вновь не включил в себе это жалкое чувство «справедливости». Мужчина в чёрном издаёт злобный смешок, жадно хватая самый крупный кусок яблока. Острые клыки касаются алой шкурки, безжалостно разрывая фрукт. В последнее слово он вкладывает куда больше смысла, чем может показаться, а вот поймёт ли это его собеседник? — Куда уж слушать твои речи о жалости. Твоя голова наполнена похотью и злобой, тебе не присущи человеческие качества. Бог признает поражение, пододвигая чашку с яблоком к себе. Сладкий сок разливается ядом по языку, превращая болезненную муку проигрыша в приторную утопию. В раю таких яблок нет, и оба это знают. Дьявол усмехается, понимая, как иронично звучат слова мужчины в белом. — Для чего мне качества жалких муравьёв? Я не чувствую пользы от них, как и от их обладателей. Стоит ли дальше разглагольствовать? Это не имеет смысла. Думаю, что ты сам это понимаешь. Он с удовольствием пододвигает яблоко ближе, ощущая блаженство от собственной победы. Кто бы мог подумать, что даже твёрдая уверенность в себе не сможет разрушить это чувство. — А что же имеет? — Мой дорогой друг, ты слишком глуп, если думаешь, что твоя любовь к людям возносит справедливость. — Дьявол хищно скалится, растягивая гласные в слове "любовь". Его глаза обращены вперёд, ощутимо и так явственно наблюдая за реакцией собеседника. — Человечество ощутимо беспомощно и ты знаешь об этом. Стоит ли уподобляться таким идиотским занятиям? Не проще быть тем, кто ты есть — Богом, великим и ужасным. Его речь полна сладости, соблазна, грехов и толики упрёка. Мужчина в чёрном вновь растягивает губы в улыбке, понимая, что он вкладывает в свои слова. — На то я и Бог, что несу людям совесть и справедливость, а не ужас и страх перед собственным величием. Дьявол усмехается. Его глаза странно блестят. Длинный ноготь довольно скребёт облезшую штукатурку около батареи. Хватило бы ему сдержанности продолжить эту игру до конца. — Тогда ты явно зря старался, отщипывая от себя кусочек за кусочком. Мужчина в белом болезненно переживает каждое слово, ощущая себя таким человечным в этот момент. Он – плоть и кровь человека, он их создатель, великий отец. Его обязанность показать – право, жизнь, судьбу и справедливость. Его обязанность установить закон. — Ты запрещаешь людям удовольствие, запрещаешь лениться, ощущать свою важность в этом мире, запрещаешь наслаждаться вкусной едой и тёплым телом, запрещаешь отдаваться животной страсти. Ради чего? Чтобы уберечь тех, кто на самом деле убивает себя сам? Бог скрещивает пальцы между собой. Ему кажется, что обдумывать слова собеседника – глупая затея. Что он может понять, если управляет мелкими чертёнышами? Какие мысли придут ему в голову, если он только ехидничает, да творит что-то себе в угоду? Дьявол вальяжно опирается на спинку стула, разглядывая охмелевшую от солнечного света небесную синеву. Безграничное шуршание машинного движения, бессмысленные крики опьяневших, погрязших в глубокой похоти, чёрствые вдохи умирающих. Ух, как много видит он, совсем не удивляясь тому, что этого не видит его собеседник. Грязь наслаждения медленно облепляет его тело, разливаясь приятным и заслуженным теплом. Он чувствует мгновенье каждого греха, питается злобой и мерзостью людей, откровенно презирая чистоту и непорочность. Его сущность до одури грязна, но правдива. — Меня поражает твоя эмоциональность. У тебя столько сил безжалостно карать каждую душу, отправляя на вечные муки в ад, но почему-то сейчас ты чувствуешь потребность вести себя «по-человечески». — Ты не понимаешь. — Бог вложил в предложение весь холод, стараясь не показывать очевидного ответа на выпад. — Справедливость требует хладнокровия, сможешь ли ты правдиво оценить деяния подопечных, если будешь опираться только на собственную правоту и ребячество? Мужчина вскинул подбородок, коснувшись золотого блюдца. Нарезанные кусочки яблока не покрылись тёмным налётом, оставляя сладкую мякоть почти белоснежной, привлекательной, настолько нежной, будто небесная синева. Ожидая ответа от собеседника, мужчина в белом взвесил в голове следующий словесный удар. Он требовал победы от себя, требовал правоты, требовал попыток отыскать в густом пепле отголосок тлеющего огонька. Дьявол победоносно усмехнулся, резко заскрипев деревянной ножкой стула. Его размеренный шаг сократил несчастное расстояние до нескольких десятков сантиметров, чуть ли не наступая на прелестное светлое одеяние. — Такие ли мы властители, мой дорогой друг? Смотришь ли ты на мир настолько же светлыми глазами, какими обращён ко мне? Хватит ли тебе смелости оспорить факт заросшей дорожки в раю? Хватит ли тебе сил и мудрости признать, что каждая тропинка рая поросла высоким колосом, каждое озеро высохло? Не многовато ли у тебя высокомерия, чтобы признать, что ты уже давно не пускал «достойных» в свой рай? Бог стиснул брови, заметно и отчётливо сдвигая чёрные кончики к переносице. Он чувствовал, как по венам начинает протекать заряд гнева и злобы. Кто перед ним? Проповедник? Могущественный судья? Или жалкий чёрт, натура которого наполнена спесью и желчью? — Тебе ли следить за раем? Лучше уж исправно выполняй работу на своей земле. Улыбка с лица дьявола исчезает. Он берёт последний кусок до сих пор светлого и свежего яблока, раскусывая тот пополам. Алые глаза пронзительно впиваются в лицо сидящего напротив. Король несправедливости упрекает правителя закона и порядков. — Ты прав. Думаю, довольно сладких речей, пора исполнять желание. Мужчина в чёрном довольно растянул губы, решив не продолжать внутренний раздор. Смуглая кожа стянулась в уголки, задевая линию подбородка. Злость, улыбка, веселье, раздор, ни минуты в грусти или печали. Ему хватало питаться чувствами, что наполняли натуру как должное, что породили его, что породили заветные грехи, породили его подобие. — Как скажешь. — Твоё унылое выражение лица даёт повод задуматься о реванше. — Обойдёмся без пафоса в этот раз. Дьявол довольно хохочет. Огромная ладонь хватает горсть белых и чёрных шашек, рука плавно подкидывает фигурки вверх, грациозно принимая их обратно. Довольный оскал украшает болезненно - белоснежную кожу, растягивая изгибы скул. Давление его сил становится невыносимым, нахождению рядом с ним противится святое естество противника, забираясь под вены неприятным ощущением. Либо день, либо ночь — другого не дано, однако, существование одного без другого невозможно. Нахождение рядом друг с другом пробуждает неправильность, возбуждает внутри то, что непозволительно, то, что становится отправной точкой для взращивания обратного. А может быть, это лишний повод оправдать свои чувства, которые, как оказалось, сидят внутри настолько глубоко, что появление единой мысли об этом вызывает разрушение. — Итак, дорогой мой друг, настала пора расплат. Дьявол резко поднимается с табуретки, случайно задев коленом столешницу. Шашки рассыпаются по рисунку ламината, заползая под деревянные ножки. Доска подпрыгивает, скатываясь краем вниз. Не успев ничего ответить, Бог чувствует, как его хватают за локоть, притягивая куда-то вперёд. Глаза закрывает приятная пелена, он понимает, что его несёт в сторону, охватывая терпкой дымкой. Голоса, разрушающие тишину миниатюрной кухни несколько секунд назад, растворяются в воздухе, оставив после себя лишь россыпь шашек. Дверь в комнату протяжно скрипит, задевая стоящую рядом, незамысловатую самодельную табуретку с торчащим гвоздём из ножки. Вошедший озадаченно почёсывает голову, проходясь свободной рукой по животу. — Чёрт, как ты сюда пробралась? Взгляд перемещается с шашек на пушистый комок около ног. Светло - серая, с желтоватым отливом на шерсти, кошка с недоумением оглядывает лицо хозяина, виляя пушистым хвостом. Парень вновь запускает руку в тёмные волосы, старательно задевая кончиками пальцев затылок. Разве кошка не была с ним всё это время? — О, мой дорогой друг, кажется, мы забыли убрать за собой. Красноглазый скалится, облизывая длинным языком торчащие острия зубов во рту. Его взгляд кажется болезненно - ужасающим, кого ещё приведёт в восторг наблюдать за тем, как рогатое нечто старательно нализывает клыки? — Кажется, кому-то стоило лучше сдерживать свои эмоции. Бог презрительно сверкает глазами, чувствуя, как воздух вокруг тяжелеет, обретая массу. Неприятный аромат машинного масла, сырости и грязи меняется на запах ладана и терпкого пламени. Огонь приятно манит теплом и благоуханием, светлые языки сияют чем-то сладким. — Фу, ненавижу ладан, — Дьявол машет рукой перед лицом, нарочито показывая своё отвращение. — Это был твой выбор. Ума не приложу, для чего делать что-то себе во вред. — Не нуди, мой славный друг и будущее воплощение моей похотливой фантазии. Красноглазый смотрит на подсвечник, край которого торчит из песчаных кирпичей. Кончик длинного ногтя проходится по горячему воску, проводя черту изгиба. Мужчина подносит ноготь ко рту, влажным языком слизывая плавящийся воск, нарочито вальяжно и вольно, будто это святилище целиком и полностью принадлежит ему. — Ты отвратителен. — Ну, ну, не торопись плакать. Моя крепость в аду всегда открыта для тебя, можешь делать всё, что заблагорассудится. Хотя, твоего скудного воображения ни на что не хватит. — Очень забавно. Светлые глаза холодны, неприятны. Их лёд сковывает и до ужаса выбешивает, хочется наблюдать за тем, как внутри разгорается густое пламя, постепенно смешивая голубой с ярко-алым. Дурацкая спокойность и напыщенность. Дьявол хищно улыбается. — Итак, моё желание. Ты должен явиться перед ночной службой в своём облике и призвать своих жалких людишек молиться во славу моего прекрасного чёртового имени. — Ты обещал никого не трогать. А это явно запустит слишком большую волну влияния на остальных. Бог щурит глаза. Белоснежные волосы отдают лёгкой сединой в омуте света свечи. Кажется, будто голубая радужка чернеет, зрачки растворяются, словно рёбра при дыхании. Хочется сомкнуть каждый из них собственным раздражением. — Мм, пожалуй, ты прав... Дьявол задумчиво проходится кончиком ногтя по подбородку, казалось, лезвием бритвы лаская бледную кожу. Огонь свечи оставляет блики на точёных скулах, падая на стену тенью от углов челюсти. Его недоумённый вид заставляет напрячься и Богу приходится свыкнуться с мыслью, что ставки были действительно высоки. — Ла.. — Придумал! Озорной крик становится решающим для его судьбы. Теперь кажется, что он понимает, о чём говорят смертные, стоя перед чашей равновесия после смерти. — Закрой глаза. — Что? — Закрывай. Холодная сталь застилает последнюю каплю раздражения в голубых глазах. Прятать гнев гораздо легче, чем страх, к тому же, за гневом унижения таится в меньшей степени, чем за животным ужасом. Веки плавно опускаются вниз, пока значок в последний раз успевает уловить блеск свечи. Не нравится ему всё это до ужаса. Проходит доля секунды, прежде чем он понимает, что теперь существует не там, где должен быть. Тело неожиданно приобретает осязаемость и тяготу где - то в районе шеи и бёдер. Прямые плечи слегка вогнуты, шею щекочут кончики шелковистых волос. Одежда весомо тяжелеет, хотя её будто и нет. На грудь падает что-то холоднее, как будто что-то знакомое и довольное приятное. — Готов к сюрпризу? Изменения тембра голоса, звучащего над самым кончиком уха, заставляют поежиться и резко отскочить назад, влетев во что-то необъяснимо удобное, будто в мягкое кресло. Нескрываемый страх заполняет зрачки, бог осматривается, около десятков пар глаз обращены на него с изображений икон. Лики святых задевают его душу, что-то внутри неприятно скребётся, будто он с ног до головы покрыт грязью грехов. Запах ладана забивается в ноздри чем-то неприятным, горло словно набивают чем-то вязким, противным, настолько скользящим, что ощущения вызывают тошноту. Смущённо переводя взгляд с икон вперёд, он нервно сглатывает, понимая, что находится перед престолом, в самом сердце любой церкви или храма. В том месте, где по преданиям является он сам, в том месте, где его никогда не было и не бывало. — Узнаёшь? Живот будто сжимают верёвками, опуская руку вниз, бог с ужасом замечает, что сзади его опутывают вовсе не верёвки, а чьи - то руки. Скрещивая пальцы, ладони сжимаются в замок, прижимая его податливое тело всё ближе и ближе. — Представляешь, как люди ценят то место, где твой священный лик ни разу не соизволил появиться? Представляешь, как ценят люди твоё присутствие, которое нарисовало их жалкое воображение? Представляешь, как их преданность наполняет каждый кирпич этого места, каждый огарок тлеющей свечи, каждый молитвенник и крест? Бог закусывает губу, не понимая, почему его тело становится ватным. Ноги будто врастают в узорчатый камень, кожа ощущает мёртвенный холод, густую спесь разочарования и боли, ощущает острые иглы отчаяния и страданий. Он чувствует, что его сердце не бьётся, он понимает, что всё ещё жив, однако ощущения внутри сливают его с присутствием смерти. — А теперь представь их разочарование, когда они поймут, что их восхваление и преданность — это пустая надежда. Представь их боль, когда каждый поймёт, что на самом деле, тот, кому они отдавали свои силы и жизнь, на самом деле, вовсе не способен оценить этого. Тёплое дыхание сзади становится горячим. Влага касается кончика уха, вызывая ряд непонятных зарядов по всему телу. Он чувствует, как по коже стремительно несётся какой-то поток, как что-то беспрерывно растёт, покрывая тело странными наростами. — О чём ты? Что за околесицу несёт твой чёртов язык? Холодный пот струится по лицу когда-то великого и ужасного бога. Нет же, справедливого и хладнокровного… — Посмотри мне в глаза. Рука на животе резко обхватывает худощавое тело за талию, разворачивая спиной к золотому жертвеннику. Перед ним стоит симпатичный пастор в светлой сутане с идеально выглаженной колораткой. На груди поблёскивает золотистая цепочка, куда-то на середину живота падает огромный светлый крест. Его смольные волосы коротко острижены, шея и лицо без единой родинки, прыщика или шрама, даже нет щетины и вросших волосков около бровей. Руки пастора огромны, на тыльной стороне проглядывается перепутье толстых волнистых вен. Его тело стройное, ноги скрыты под длинной полой белоснежной сутаны с золотистыми пуговичками на воротнике. Он почти человек, если бы не чёртовы алые глаза. — Веришь ли ты своим словам, дорогой друг? Веришь ли ты тем сладким речам, что глаголют твои застланные высокомерием уста? — Да как ты… Злоба больше не ищет сопротивления внутри. Он чувствует, как внутри разгорается биение живого и человеческого сердца, он понимает, что чувствует человек. Его гнев ищет выход сквозь горящие синевой огромные глаза, его злоба побуждает к действию – юноша замахивается рукой, чувствуя, как к локтю спадает чёрный рукав рясы. Пастор с грозным оскалом резко хватает его за бёдра, прижимая его тело к себе. Он напирает весом собственного тела, заставляя алтарника коснуться ягодицами острого края престола. Холодное золото и довольно резкий борт больно впиваются в мягкое тельце, заставляя охнуть от боли и неожиданности. Мужчина прижимается слащавыми пухлыми губами к его, страстно и по-зверски припадая к мягкой алеющей коже. Подушечки губ резко влажнеют, юноша ощущает, как его языка касается что-то гладкое, скользкое и тёплое. Алтарник приоткрывает рот, чувствуя, что ему начинает не хватать воздуха от резкого напора. Ощущение опоры исчезает из-под ног, мягкое человеческое тело валится прямо на алтарь, пока ладони ищут хотя бы какую-то защиту в широких плечах пастора. Животный поцелуй превращается в пытку. Длинный язык священнослужителя касается кончика его горла, юноша задыхается, не понимая, почему его руки настолько непослушны. Драгоценные камни, украшающие священный престол, впиваются в кожу на бёдрах и ягодицах, острые края обработанных минералов оставляют следы. Алтарник чувствует, как глаза влажнеют от нехватки воздуха и боли. Рука пастора грубо держит его за подбородок, не позволяя отвернуться, свободная шариться где-то по телу, проходясь ладонью по лопаткам и рёбрам. Его холодные пальцы заставляет спину невольно сжаться, отчего позвоночник неприятно скрипит. Лаская его горло кончиком языка, мужчина не позволяет ему отпрянуть от жертвенника. Пастор оплетает юношеское тело одной рукой, чувствуя власть в собственных пальцах. Его ухмылка, его глаза, его животная страсть. Алтарник не понимает, что к чему, пока не закрывает глаза из-за пелены слёз. Пока не чувствует холодной ладони на своей пояснице. Пока не чувствует, как в пах что-то неприятно впивается, касаясь его чрева. Пастор отталкивает юношу от себя, наконец-то дав тому возможность вздохнуть. Холодный воздух комнаты забивается в лёгкие противным слизняком, будто покрывая собой кожу, покрытую ссадинами. Сердце гулко ёкает в ушах, настолько громко и сильно, что кажется, он слышит звук барабанного боя. Тело неприятно трясётся в припадке паники, пока над ним нависает довольное до ужаса лицо священнослужителя. — Ты думаешь, что оберегаешь своих детей, запрещая им делать что-то себе во вред. Сильный гнев может привести к необратимым последствиям, продолжительная лень с лёгкостью разрушит любую жизнь, зависть заставляет идти на ужасные поступки. Но так ли чист ты, мой славный друг? Так ли чисто твоё нутро, противящееся подобным чувствам и удовольствиям. Откуда тебе знать, что подобные вещи являются грехами и могут с лёгкостью превратить чьё-то существование в ад? Откуда тебе известно, что твои заповеди правдивы? Пользуясь замешательством юного священнослужителя, мужчина вновь перехватывает его за пояс, плавно отрывая его тело от золотого престола. Ягодицы и бёдра обдаёт потоком жара, кажется, что на ногах высекли линии большого и уродливого шрама, намеренно истязая светлую кожу. Алтарник прикрывает глаза в попытке смахнуть солёные капли с ресниц, понимая, что его душа сейчас в руках стоящего сзади. Он не понимает, что ведают его глаза, что касается его слуха, что трезвонит по его коже. Он не понимает, что сейчас его нутро не принадлежит ему, что сейчас его грязь и спесь, которые он когда-то глубоко запрятал внутри себя, выливаются наружу. Фигуры поменялись местами, вместе с правилами игры. Живота касаются мелкие бугорки, шершавость которых ощущается через тонкую ткань рясы. Ноги непослушно дрожат от боли и волнения. Божественный лик растаял ещё там, в подвале храма, где запах ладана показался ему неприятным. — Я скажу тебе… Пастор прижимается к его бёдрам, сжимая коленями ноющие от боли ягодицы. Его гладкая щека касается кончика уха, пока губы плавно ёрзают по подбородку, касаясь его очертаний кончиком языка. — Потому что ты сам такой. Алтарник обессилено падает корпусом на престол, уже не чувствуя опоры собственных ног. Слёзы льются ручьём из глаз, спадая на щёки солоноватым потоком. Кожа шеи неприятно влажнеет от падающих капель, задевая ткань колоратки. Горло неприятно саднит после жестокого поцелуя, кожа на бёдрах горит, словно её высекли тонкой палкой, ощущение неприкрытости и боли захватывает голову. — Прекрати это, — шепчет юноша, цепляясь пальцами за края молитвенного камня. — А ты прекратил, когда тебя просили? Ты остановился, когда люди на коленях молили тебя о пощаде? — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — священнослужитель отталкивается от тела пастора, ещё ближе вжимая собственное тело в торчащие драгоценные камни. — Сквозь трудности обретается сила, сквозь трудности, а не через намеренные пытки. Сколько страданий принесла людям твоя нечисть? Сколько зла сделал в этом мире ты? Для чего? Чтобы просто забрать скверную душонку себе в ад? А теперь ты решил, что стоишь выше меня и решил преподать мне странный урок? Пастор резко хватает его за волосы, больно подтягивая голову вверх. Его затылок впивается в острый подбородок, кожу под волосами неприятно щекочет от слишком ощутимого прикосновения. Глаза вновь застилают солёные слезы, а из горла доносится рваный стон, пока тело безвольно повисает на предплечье, сжимающем живот. — Это ты не понимаешь, о чём говоришь, мой друг. Я столько лет служу этому миру, как верный пёс, столько лет забираю к себе «скверные душонки», заставляя их расплачиваться за свои грехи. Я повидал за своё жалкое существование миллиарды безумцев, убийц, насильников. Я сделал всё, что только мог. А что сделал ты? Возомнил себя великим и ужасным, правда? Я скажу тебе, почему в раю нет ни одной души, потому что ты считаешь только себя достойным жизни. Сказать ли тебе, сколько падших ангелов обретают дом в моём пристанище? Сказать ли, сколько чистых душ в аду обретают ненависть и злобу к тебе? Сказать ли, насколько ты стал высокомерен, что перестал посещать людские храмы, пока люди ежедневно возносят тебе дань уважения? Пастор разворачивает голову алтарника к себе, сжимая шелковистые волосы в кулак. Его оскал исчез – в алых глазах витает ярость и еле уловимое желание наказать. Зрачки медленно расширяются, застилая радужку чёрной пеленой. В пламени свечи сияют белоснежные клыки, будто вот-вот готовые разорвать его шею на кусочки. — Тебе ли об этом говорить? Кто ты? Справедливость или соблазн? — А кто ты? Явно, что ни то и ни другое. Ты возомнил себя святым, так стань святым, явись своим детям жертвой и покажи, что ты их кровь и плоть. — Ты не имеешь права на такие решения. — Почему тогда ты имеешь право на жестокость и высокомерие? Юноша злобно скалится, чувствуя, как на смену бессилия и боли в груди зажигается страстный огонёк. Он поднимает руку вверх, перехватывая ладонь, что сжимает его волосы. Сжимая зубы от гнева и боли, он прищуривается и шипит, будто змея: — Ты ничтожество и знаешь об этом. Вот для чего тебе весь этот цирк. Тебе никогда не стать таким великим, как я. — Я никогда и не стремился, проявляя к тебе больше милосердия, чем требовалось. Напомнить ли тебе, откуда взялись твои дети? Чья кровь течёт в их теле, созданном тобой? Чьи мысли наполняют их голову? — Не делай вид, что тебе есть дело до чудовищ, которых ты когда-то породил по ошибке. Священнослужитель злобно усмехается, вновь поднося влажные губы к кончику алеющего уха. Его рука властно прижимает поясницу алтарника к животу, постепенно пропуская пальцы под тёмную рясу. — Зачем же ты тогда забрал этих чудовищ? Юноша прикусывает язык, не отводя злобного взгляда. Его губа начинает кровоточить от напряжения и нехватки воздуха в лёгких. Он опускает руку вниз, понимая, что действительно проиграл, только в этот раз уже без шанса на реванш. — Достаточно разговоров, правда? Пора исполнять желание. Пастор хватается за плотно сжатый пояс подрясника, плотная ткань, прижимающая одеяние к телу, расслабляется под движениями мужчины. Он разрывает шелковистую полоску, одной рукой удерживая юного священнослужителя. — Что и кому ты докажешь своими действиями? Какое всем вокруг дело до тебя, до твоих неизменных желаний, до твоей мании величия, которую ты так демонстрируешь? — Мой дорогой друг, — пастор крепко ухватывается за подрясник, до треска сжимая ткань в своих руках. — Твоё время на разговоры вышло, я больше не намерен тебя слушать. Я хочу показать тебе тот урок, который ты забыл, прячась за своей маской "великого и ужасного". Юноша сглатывает, чувствуя, как по телу стремительно начинают бежать мурашки. По торсу идёт волна странного сквозняка, а блуждающая рука стоящего сзади заставляет напрячься. Кожа неприятно сжимается, чувствуя каждое прикосновение бледных костяшек. — Прекрати это. Прекрати немедленно! Это не желание. Это мерзость. Прекрати! Лицо алтарника начинает бледнеть, как только приходит осознание, что сейчас, в этой комнате, стоит дьявол и смертный. Он дёргает руками, перехватывая массивные руки мужчины, дёргает ногой, ещё недавно ноющей от неудобного положения, извивается всем телом, чувствуя, как по щекам вновь текут слёзы. Перед глазами проносится лунный свет, пробивающийся сквозь щель между шторами, пробегает, будто мимолётная искра, момент, где он с лёгкой улыбкой на лице пожимает бледную руку с длинными чёрными ногтями, перед глазами отчётливо сияет мысль "он точно проиграет". Ткань рясы трещит по швам, разлетаясь в мелкие щепки. Своим сопротивлением юноша сопутствует этому, помогая избавить тело от ненужных лоскутов тёмной ткани. Глаза покрываются туманом от накатывающих слёз, по телу плавно проходится пламенный ожёг, заставляя кожу гореть от холодного воздуха комнаты. Пастор перемещает руку с груди алтарника на позвоночник, властно и довольно болезненно, придавливая худощавое тело к ледяному престолу. В кожу больно впиваются драгоценные камни, впалый живот неприятно саднит от так сильно давящего острого края. Мужчина прижимается пахом к ягодицам священнослужителя, второй рукой поочерёдно прижимая запястья юноши к торчащим позвонкам. Его действия доставляют ещё больше боли, так сильно сдавливая несчастное тело молитвенным камнем. Наблюдая за тем, как по золочёной крышке текут прозрачные слёзы, юный священнослужитель с ужасом вновь чувствует прекосновение к собственным ягодицам. К ногам, покрывающимся мурашками от холода комнаты, прижимаются чужие бёдра. Уже не контролируя свою человеческую суть, алтарник всхлипывает от бессилия, от жестокости, от боли острых концов, впивающихся в его тело. Его голова безвольно повисает на крышке престола, впалая щека прижимается к острым камням, чувствуя, как драгоценные украшения мелко царапают кожу лица. Его подбородка нежно касается чужая рука, слегка приподнимая голову вверх. Глаза устремляются в сторону стоящего позади нагого мужчины, утопая в алеющих искрах. Впервые его лицо сияет тенью улыбки, отбрасывая омут злобного оскала. Пастор с заботой гладит его большим пальцем по подбородку, успокаивающе растягивая губы. — Ты должен очиститься, мой друг. Ты должен вновь обрести справедливость и чувство совести. — Отпусти меня. Я понял, что был неправ. По пальцу мужчины катится солёная слеза. Его улыбка становится шире и шире, освещая лицо удовольствием. Блеск злобы в алых глазах постепенно растворяется внутри зрачков, кажется, что на него смотрит человек, такой же отчаянный и разбитый. — Тогда наша сделка не состоится. Ты не усвоишь свой урок. Я получу наказание за то, что не дал его тебе. Юноша вновь всхлипывает, закрывая глаза, его ноги начинают ныть под давлением рук пастора на позвоночник, под давлением боли, идущей из глубин живота, под давлением погасшей внутри злобы. Нижнее бельё спадает на пол. Юный священнослужитель понимает, что сейчас его унижение достигнет своего предела, раздавит его полностью. Нагота заставляет приложить усилия и прикусить язык, в попытке прекратить жалостливые всхлипывания. По телу начинает струиться приятный поток тёплого воздуха, к бёдрам прижимается горячая кожа пастора, невольно заставляя продвинуться назад. Что-то влажное коснулось его лопаток, на ложбинку упал холодный край металлического креста, неприятно отпечатавшись о кожу. По спине устремился рой мурашек, направляясь вслед за влажной линией в сторону ягодиц. Лёгкие покачивания бёдер сзади заставили прикусить язык, теперь уже добровольно прижавшись телом к престолу. — Кажется, нам мешает крест, не правда? Его запястья наконец-то отрываются от спины. Болезненная хватка давит на конечности. Руки безвольно спадают на шероховатую поверхность престола. Алтарник из последних сил прижал костяшки к стенкам молитвенного камня. Его тело подрагивало от холода, щёки наливались унизительным пунцом, а в животе терпко и противно образовывался искушающий узел возбуждения. Тишину комнаты прорезал тихий звук скрежета объёмной застёжки, крест с изображением сына божьего упал на пол, с гулким стуком. Верёвка скорчилась в неприятный узел, изображение Иисуса припало к плитке, словно даже он пожелал не видеть грехопадения. Спину вновь обдало жаром чужого тела. Ощущение лёгкого комфорта на мгновенье избавило от боли впивающихся камней. Некогда холодный молитвенник нагрелся теплом сливающихся тел, заставляя всё больше и больше прижиматься к нему в поисках защиты. Рука пастора двинулась по позвоночнику, проходясь пальцем по каждой косточке. Его ладонь обхватила правую ягодицу, проведя фалангами пальцев по красному отпечатку от края престола. Продвинувшись вперёд, властная рука обхватила бедро, задев указательным пальцем подвздошную кость, а затем вернулась обратно. Его бедра коснулась влага, что-то мягкое, будто совсем невесомое прошлось по коже, оставляя приятные ощущения. Лёгкие, нежные касания вводили в ступор, заставляя тело напрягаться ещё сильнее. Юноша сжимал молитвенник крепче и крепче, вжимая ладони в драгоценные камни. Мимолётное касание пришлось около его утроба, заставляя вздрогнуть. Тело ударило неприятным током. Алтарник, слегка покачиваясь, ударился ягодицами о бёдра пастора, прижав тыльную сторону его ладони к собственной ноге. Мужчина издал короткий смешок, спокойно вытянув руку в привычное положение. Его ладонь упала на поясницу, мягко, словно в ожидании покорства, двигая корпус навстречу. Что-то пульсирующее и горячее коснулось кожи на ягодицах. Слепое чрево заныло в предвкушении, направляемое тягостным узлом внизу живота. Из горла юноши донёсся рваный хрип, ногти, неприятно выгибаясь под кожу, ёрзали по камням, будто пытаясь отодрать их от стенок престола. Ощущения становились слишком странными. Привычную злобу и жалость сменила накрывающая пелена ложной неги. На чрево алтарника приземлилась тёплая ладонь, обхватывая пульсирующее древко. Скорбь от унижения пала под действием приятного прикосновения. Священнослужитель прикрыл глаза, по случайности проронив тихий стон. — Я вижу, ты развлекаешься? Пастор слегка отстранился от юноши, забирая вместе с собой жар собственного тела. Его рука обхватила плечо, нежно проходясь пальцами по косточке ключицы. Лёгкий холод привёл алтарника в чувства, его вновь пробрало толпой мурашек, заставляя ладонь всё сильнее сжимать заточенные края камней. Тихий вздох еле ощутимой передышки дался с необычной лёгкостью, пока на другое плечо не опустилась вторая рука мужчины. Юноша сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает неприятная тошнота. Узел внизу живота резко развязался, с резкой болью отдав в грудь. Священнослужитель медленно повернул голову назад, к своему ужасу встречаясь с привычной самодовольной ухмылкой. — Понравилось? Алтарник распахнул рот, пытаясь вымолвить хоть что-то, но звуки с трудом собирались в слова. Чувство боли и унижения ударили по затылку, словно чугунным молотком. Его внутренняя злоба окончательно пала под натиском собственной податливости. Поставив свободную ладонь на крышку престола, юный священнослужитель опёрся на руку, слегка приподнимая нагое тело. Взгляд опустился вниз — поток осознания и жара в животе стал невыносимым. Его собственная правая рука лежала на возбуждённом чреве, так яростно прижимая пальцы к горящей плоти. Юноша проглотил очередной всхлип, пытаясь переварить происходящее. Руки пастора на плечах слегка поглаживал кожу, изредка сжимая её у основания шеи. Боль от его собственного падения охватила голову. Тело стремительно покатилось вниз, от бессилия спадая на холодный камень уже с двумя руками. Выбравшийся наружу тяжкий вздох заглушило чьё-то басистое пение, разрушая хрустальную тишину церковным гомом. В нос ударил сильный запах ладана и пламени, а по комнате разнеслось эхо молитвы. — Пора, мой друг, всенощное бдение, — бесцветно произнёс пастор, поставив одну ладонь около головы юного священнослужителя. Алтарник, глотая слёзы, надеялся, что это конец. Сейчас его максимум покажут людям в таком виде, отдадут на растерзание, будто волкам, представят в лике грязи и черни. Он готовился отвечать и оправдываться, готовился говорить, а не слушать, пытался найти способ избежать своей кары за бездумную сделку. Но было уже поздно. В его слепое чрево с резкой болью проникло горящее древко мужчины, будто разрывая живот острым кинжалом. Их глаз хлынули горячие слёзы, скатываясь к губам. Тело пронзило неприятным холодом, будто его насквозь прошибло толстым жезлом. Юноша громко простонал, впиваясь ногтями в золоченую поверхность престола. Боль разъедала изнутри, заставляя кишки выворачиваться скручиваться в узел. Тулвище задрожало, почти обмякнув от прошибающих насквозь ощущений. По руками побежали мурашки, заставляя худощавое тело биться в судорогах. Пытаясь отдышаться, алтарник слегка приподнял корпус, отрываясь животом от поверхности молитвенника. Холодный воздух вмиг ударил по лицу, прошибая капли горячего пота. Постепенно выравнивая дыхание, юноша ощущал, как его утроба плавится под пульсирующей плотью, как что-то внутри него заставляет тело сжаться, пронзая колкими чувствами. Пастор, громко простонав, откинул голову вверх, перемещая обе руки на поясницу. Пальцы неприятно щипали кожу, оставляя алые, горящие, будто в масле, полосы. Его горячее тело становилось невыносимым, вместе с тем, что находилось внутри него. Как будто внутрь заливали кипящую воду, пробивая на капли пота, постепенно растворяющегося на худощавом лице. Его тело пахло чем-то терпким и горьковатым, будто горящая древесина. Юношу обволакивал тяжёлый аромат, сваливаясь на свинцовую от чувств голову. Боль от собственных слёз, не успевших выйти из комка в горле, раздирающие ощущения изнутри и полное отчаянное понимание, что это только начало, ударили по макушке. Алтарник рвано зарыдал, чувствуя, как по покрасневшему животу потекла тонкая, почти незаметная струйка крови, всё - таки появившаяся из-за ссадины от драгоценных камней. Ему так хотелось спросить за что он осквернил его сердце, за что он наполнил его изнутри чувством боли и страданиями, ему так хотелось узнать, почему его тело прямо сейчас тает в руках пастора с горящими алыми глазами. Однако горло по-прежнему охватывал поток слёз, не давая сказать и звука из-за обрывавшихся всхлипов. Мужчина сделал быстрый и резкий толчок, прижимаясь разгорячённой кожей к оледеневшему телу под собой. Его ладонь поползла к животу, растирая пальцами выступающие капли крови. Ещё одно довольно приятное движение бёдрами, сопровождаемое рваным криком где-то рядом с ухом. Подушечки пальцев, вымазанные в алой жидкости, поползли на спину, проводя вдоль позвонков аккуратную изогнутую линию. Пастор покрепче ухватился рукой за пояс юноши, сделав ещё одно движение вперёд. Как же чертовски приятно было ощущать действительное равновесие между собственным телом и разумом. Удивительно, насколько человечным и справедливым старался быть он, проникаясь сочувствием и пылким жаром к собственному делу. Удивительно, насколько черствым и одновременно живым был комок сосудов где-то у него в груди, изредка издающий глухой стук. Его боль, его спесь, его гнев — всё существовало, пока существовала злоба внутри. Но ощутимое мгновенье лет превратило что-то внутри него в одеревеннелый кусок жажды. Его страсть горела желанием доказать справедливость, показать, что в мире ещё не утеряно чувство достоинства и веры. Нежная приятная боль разливалась внутри него каждый раз, когда он открывал очередной изломленной душе высокие ворота. Приятное чувство возникало внутри, ощущалось что-то родное, слегка блеклое, но ощутимое - он чувствовал свою природу там, где ей не должно было быть места, он ощущал свои эмоции там, где никто не должен был их показывать, он воскрешал ту часть себя, о которой никогда не знал. Алтарник открыл рот в тихом крике, пытаясь отползти куда-то вперёд. Боль закрутила его голову в бездыханном ощущении. Внутри закручивались острые пики, охватывающее живот. Неприятные ощущения падали на всё тело мимолётными ударами тока, будто каждый миллиметр пронизывали тонкой иголкой. Неаккуратное движение позволило ему на сантиметр сдвинуться назад от громоздкого тела позади. Через пару мгновений он почувствовал пустоту внутри себя и холодную струйку крови, стекающей по бедру. Опираясь локтями на престол, юноша открыл рот, пытаясь глотнуть холодного воздуха, но от жгучих неприятных ощущений внизу живота подрагивающие колени не выдержали веса хрупкого тела. Тёплые руки резко коснулись его пояса, нежно разворачивая худощавого священнослужителя. Что-то горячее и мокрое коснулось его щеки, провело влажную дорожку к уху, терпеливо удерживая дрожащее тело. О пах потерлась твёрдая плоть, касаясь подвздошных косточек. С чувственностью любовника, пастор прижался ближе, очень уж грубо прижимая ягодицы священнослужителя к острым камням. Мужчина обхватил юношу за поясницу, приподнимая над полом, вторая рука властно легла на тонкое бедро, в согнутом положении прижимая его к торсу. Резким движением он пронзил бледное тело, изучая губами светлую кожу груди. Пронзительный стон боли насел на его уши мелодией наслаждения. Обхватив алатарника за бёдра, пастор задвигался быстрее, приподнимая ягодицы в нужном направлении. Гортанный рык заглох в укусе за тонкую шею. Властные ладони впечатались клеймом на круглых ягодицах, ногти заёрзали по коже, высекая полотнище из царапин. Об живот припёрся возбужденный уд, скользя по линиям аккуратных мышц. — Даже тут ты получаешь удовольствие. Разве можно быть таким порочным, мой друг? Неутихаемые рыдания сладким мёдом спадали на его уши. Горячие губы и длинный кончик языка метались от шеи до сосков, увеличивая напор. Движения становились быстрее, рваные вдохи юноши постепенно начинали сводить с ума, заставляя опускать его ягодицы ещё ниже, проникать в его тело ещё глубже. Будто от пара, тело алтарника жутко горело абсолютно везде. Шея, плечи, грудь, живот, бёдра, ягодицы, голени, даже пальцы. Огромные ладони мужчины легли ему на ключицы, сокращая последние миллиметры между телами. Ещё одно аккуратное движение и горящий уд полоснуло бледную кожу живота. — Пусти... На последнем издыхании промолвил он, чувствуя, как внутри него что-то медленно пробирается к низу, будто распарывая мышцы. — Помнишь? Помнишь того мужчину, который так рьяно молился за свою дочь? Помнишь его шёпот, его отчаянное "пусти", его гулкие молитвы с просьбой открыть перед ней ворота в рай. Помнишь? Тихий бас коснулся его уха, по мочке прошёлся тёплый язык, задев повлажневшую прядку тёмных волос. — Зачем тебе это? Для чего? Что ты хочешь этим доказать? — Ничего, мой друг. Просто я хочу, чтобы ты вечно вспоминал это и думал о том, что даже то, что в эту прекрасную ночь произошло с тобой, ни на каплю не сравнится с той болью, что испытывают невинные люди в аду. Я хочу, чтобы ты запомнил это, хочу, чтобы понял, что ты ничтожество, ничтожество, каким считал людей вокруг, ничтожество, каким ты стал, постепенно растворяясь в лицемерии и цинизме. Ничтожество, которое несёт не свет, а тьму. Пальцы обхватили пояс юноши, приподняв его над полом. Злорадно улыбаясь, он положил алтарника спиной на священный камень, свободной рукой царапнув его по груди. И снова молодое и невинное тело пронзал горячий уд. И снова по его венам текла жгучая и рваная боль. Вновь по его спине кровавыми кляксами очернялась бледная кожа. Вновь его божественное тело, так некрасиво и мерзко осквернённое другом, не выдержало отчаных пыток. Кинув руки на холодный камень, священнослужитель уставился в потолок, приоткрыв рот в тихом стоне. Уголки глаз повлажнели от громадных солёных капель, а тонкие ноги сомкнулись в кольце вокруг разгоряченного тела, под давлением пальцев на щиколотках. Неужели он действительно заслужил этого? Неужели он, создатель мира, благоверный путь, счастье и радость, он должен испытывать боль? А есть ли эта боль в его душе? А стоит ли его душа её? А стоит ли жизнь всех этих людей его боли? Он вспомнил дряблые морщинистые пальцы сложенных ладоней. Вспомнил тихий голос, молящий его о прощении и милости. Вспомнил такую искреннюю хрустальную слезу, какой не видел больше ни у кого. «Пусти... Пусти её, молю тебя. Не оставь в тени». Он вспомнил слова, в которые люди верили с упоением и надеялись, что он их слышит. Надеялись, что их вера не напрасна. Надеялись, что он действительно поможет. Он вспомнил и понял всё. — Да будет священна воля ваша, да защитите вы меня от нечисти проклятой, да будет ваша сила наполнять меня от пят до чела, да будет лик мой осветлён вашим благословением, да будет счастье и несчастье поделено вместе... — шептал юноша, прикрыв повлажневшие веки. Внутри всё неприятно содрогалась, но он, сжав пальцами золоченую крышку алтаря, разомкнул губы, повышая голос. — Да будет наш путь совместен, — последние слога утонули в гортанном смешке, — да будут наши судьбы связаны...Да будем мы едины, да вкусите вы мою плоть и кровь, — простонав от укола острой боли, пролепетал юный священнослужитель. — Да буду я вечен в сердцах ваших людских, да буду я справедлив к вам и прав, да буду я тем, кем стал я для вас, да буду я искренен, да буду я с вами, рабом вашим, да буду я... — тёплая рука обхватила тонкую шею, слегка сжав холодную кожу. — Да буду я тем, кем должен быть...Да буду я с вами до скончания веков ваших, да стану я...— пальцы сжали горло сильнее, толчки мускулистых бёдер ускорились, продирая живот комками неприятных ощущений. По груди заструился длинный язык, охватывающий розоватые соски. Уползая куда-то вниз, влажный кончик слизал тонкую кровавую линию, опустившись к паху. — Да стану я на путь истинный, да будете вы сопровождать меня... — прохрипев от нехватки воздуха, пробормотал алтарник. — Да будем мы вместе, дети мои! — резкий толчок, вырвавшийся громким стоном из его рта, заставил сомкнуть побледневшие губы, но юноша терпеливо поддался вперёд, еле слышно и обессилено закончив молитву. Что-то вязкое расползлось по его ногам, стекая на холодный мраморный пол. Горящее от жара и боли тело скатилось с золотистого камня. Тяжёлые веки постепенно спадали вниз, лишь на мгновенье позволив зрачкам ухватить зверский блеск адовых красных глаз. Его наконец-то охватило блаженство, с ног до головы осыпав приятным покалыванием от удовольствия. Темнота поглотила уставшего юношу. Худощавое тело покрывалось мурашками от царящего сквозняка, но волшебное ощущение растеклось изнутри искрами цветочной пыльцы. Блестящее семя медленно ползло по тонким ногам, почти сливаясь с белоснежной кожей и тело, замёрзшее и покалеченное, хватало его тепло. Заслужил бы он пройтись по путям рая? — Смотрите! Смотрите! Что это с ним? Пухлый священник с чёрной бородой подбежал к упавшему юноше, звякнув золотистым крестом. — Ах, неужто, грешник? Что же это? Господи сохрани! — Что это? Указав на измазанное чем-то блестящим бедро, в ужасе пробормотал второй. К шее приложили горячие пальцы, крест ударил по уху, царапнув его кожу. — Как же это! — прижав руку к груди, воскликнул священник. — Богу душу отдал... — Как? В зале повисло молчание. Несколько пар глаз уставились на холодное тело, изучая царапины, яркие, словно горсть рябины на снегу. — Кажется, дьяволу. — С безразличием произнёс неоткуда появившийся пастор в белоснежной рясе. — Бог с вами! — отмахнулся священник. — Так вы посмотрите. Пастор указал на крест, валяющийся рядом с мёртвым телом. Золотистая цепочка касалась расцарапанной спины. Мужчина прижал руку ко рту, в сильном потрясении схватившись за талисман на груди. Он впервые вспомнил о том, что следует перекреститься, но никак не мог сложить пальцы в троеперстие. — Идите, Вам нужно отдохнуть. Обратился пастор к толпе, собравшейся около входа в святилище. — Так а как же? Надо же отправить в последний путь. — Не переживайте. В глазах пастора промелькнул красноватый огонёк, мужчины в длинных рясах и женщины в пушистых платках развернулись к выходу, послушно освобождая зал. Дождавшись, пока священник покинет алтарное место, пастор развернулся к мёртвому юноше, с восторгом растянув губы в довольной улыбке. — Теперь мы квиты, мой дорогой друг. Его фраза искрила любовью. Он был доволен тем, что внутри его обожаемого спутника и соратника всё же осталось что-то человечное, что-то, что он не хотел разрушать. Лёгкая вспышка заискрила в мрачноватом зале. Мёртвое тело рассыпалось в пыль, оставив после себя почерневший крест. Дьявол вновь улыбнулся, встретившись с терпким теплом голубых глаз.