Mousetrap | Мышеловка

Вайс Торнтон.

— Мистер Торнтон! Улыбнитесь! — Приобнимите свою невесту сильнее, мистер Торнтон! — Посмотрите на нас! Вы такая красивая пара! Безжалостные папарацци напирали со всех сторон. Вспышки ослепляли меня так часто и резко, что будь я эпилептиком — уже давно бы пускал пену изо рта, валяясь на полу в конвульсиях. Дышать было нечем. В огромном душном зале «Плазы», наполненный ароматами приторных дорогих духов и закусок с морепродуктами, воздух словно застыл, как в пустыне в полдень. Безупречный черный смокинг, скроенный по моим меркам, казалось ужался на пару размеров, сдавливая грудь и шею. Алкоголь совершенно не помогал расслабиться, а только ухудшал моё, и без того тяжелое, положение. — Вайс, дорогой, слышишь людей? Прижми меня к себе покрепче, — раздался рядом приторно-сладкий голос, разорвавший мои мысли, — а то выглядим не как жених и невеста, а как дальние родственники. Тонкие пальцы с безупречным красным маникюром по-хозяйски легли на рукав моего смокинга. Шэрил. Мышцы на моей руке рефлекторно окаменели. Мне потребовалось всё мое колоссальное самообладание, чтобы не стряхнуть ее руку так, словно на меня заползла ядовитая сколопендра. Медленно, с ледяным спокойствием, я повернул голову и посмотрел на свою «официальную невесту». На ней было какое-то возмутительно дорогое черное вечернее платье, усыпанное камнями, ее идеальные каштановые волосы были уложены волосок к волоску. Для любого мужчины в этом зале она была трофеем, пределом мечтаний. Но для меня она была просто раздражающим куском пластика, средством достижения цели и угрозой для моей женщины. — Если я сожму тебя ещё сильнее, то просто сломаю. Признаю, предложение звучит соблазнительно, но тогда весь наш план рухнет и смысл моего нахождения здесь просто пропадет, — мой голос прозвучал низко, ровно, но с такой убийственной холодностью, что улыбка на ее губах слегка дрогнула, — думаю ты этого не хочешь. Отвечать Шэрил благоразумно не стала, продолжая позировать перед сотнями камер. Но к сожалению, повиноваться её просьбе мне всё-таки пришлось. Мои руки легли на ее талию и скользнули на бедра — ровно так, чтобы старый ублюдок Ричард МакАдамс, стоявший в пяти метрах от нас, увидел идеальную картинку подчиненного и покорного будущего зятя. Я сжимал ткань ее платья, а внутри всё переворачивалось от отвращения. Я смотрел на нее и представлял, как сжимаю свои пальцы не на ее талии, а на горле. Но хуже всего была мысль о Сэм. Я взял с нее клятву, что она не включит телевизор. Но моя девочка была слишком упрямой, слишком любопытной. Если она увидела эти кадры… Если она увидела, как мои руки, которые сегодня утром ласкали ее грудь в нашей постели, трогают эту стерву… От мысли о том, какую боль я мог причинить Саманте, мне хотелось достать пистолет и расстрелять тут всех. Раскрасить этот вычурный зал во все оттенки красного. Но я не мог. Пока что. — Мистер Торнтон! Поделитесь своими мыслями по поводу будущего «TN Group»! Прикрыв глаза на секунду, я оттянул указательным пальцем от шеи свой галстук, слегка ослабляя давление, и сделал глубокий вдох. Меня тошнило. Голова кружилась, а под рёбрами ворочался и рычал голодный, дикий зверь. Мир вокруг меня не имел никакого значения, потому что в нем не было её. Каждая гребаная секунда, проведенная вдали от Саманты, ощущалась как физическая пытка. Я дышал, но мне не хватало кислорода. До болезненного скрежета в челюстях, до спазмов в напряженных мышцах мне хотелось сорваться с места. Послать к черту Ричарда МакАдамса с его грандиозным днем рождения. Размазать по стенке любого, кто попытается встать у меня на пути, сесть в машину и гнать до Хиллсборо, превышая все мыслимые лимиты скорости. Я хотел вырвать свою девочку из той уютной, но теперь уже совершенно чужой спальни в доме её родителей. Забрать её обратно. Привезти домой. К нам домой. Потому что с того момента, как она оказалась в моей постели, с того момента, как я сделал её своей на наших простынях, этот огромный пустой особняк перестал быть просто крепостью. Теперь это был её дом. Наш дом. Открыв глаза, я отвел их в сторону, делая вид, что смотрю куда-то на макушку Шэрил, а сам решил представить, как на самом деле должен был пройти этот вечер. Сегодня ведь День Святого Валентина. Девушки любят этот праздник и моя малышка скорее всего тоже. Я буквально увидел перед глазами, как мы с Сэм ужинаем на нашей кухне, сидя непозволительно близко друг к другу. Я дарю ей цветы. И плевать, что вся наша спальня уставлена букетами. Затем перебираемся в большую гостиную. Я зажигаю камин, чтобы ей было тепло, сажаю её к себе на колени на наш огромный диван, включаю какой-то бессмысленный фильм на фон, который ни она, ни я не собираемся смотреть. Потому что всё мое внимание приковано только к ней. Я чувствую её запах — сладкий, сводящий с ума аромат вишни, от которого у меня мгновенно срывает крышу. Мои руки забираются под её одежду, скользят по горячей, бархатистой коже. Я целую её мягкие губы, спускаюсь поцелуями к шее, слыша, как сбивается её дыхание, как она тихо, сладко скулит мое имя. Я трогаю ее, ласкаю, довожу до трогательного, нежного оргазма прямо там, на кожаной обивке, заставляя шептать слова любви словно молитву и выгибаться в моих руках… Низ живота стянуло тугим, болезненным узлом. Член под плотной тканью брюк мгновенно отреагировал на фантазию, каменея, напоминая о том, насколько тотально и абсолютно я был зависим от этой маленькой блондинки с упрямым характером. Но Шэрил, словно хищница почуявшая каплю крови, мгновенно уловила малейшее напряжение моего тела. Она чуть сместила центр тяжести, перенося вес на другую ногу, и её бедро, обтянутое жесткой, усыпанной камнями тканью, скользнуло вдоль моего бедра, интимно прижимаясь к паху. Ей понадобилась всего доля секунды, чтобы осознать. Дыхание сбилось, щеки заалели от возбуждения. Вскинув на меня взгляд, Шэрил хлопнула густо накрашенными ресницами, и в её темно-карих глазах вспыхнул больной, торжествующий огонек. Эта сломанная кукла старика МакАдамса, отчаянно и патологически жаждущая моего внимания, искренне решила, что это она вызвала во мне такую реакцию. Что её дешевые духи и выставленное напоказ тело наконец-то пробили мою броню. Она качнулась еще ближе. Незаметно для репортеров, но невыносимо ощутимо для меня, нагло потерлась о мою эрекцию, томно приоткрыв губы. — Я так и знала, что ты не железный, Вайс, — жарко, с ноткой мнимого превосходства выдохнула она, укладывая свою пустую голову прямо мне на плечо, — я тоже скучала… Желудок скрутило спазмом жесточайшей тошноты. От одного осознания того, что эта стерва прямо сейчас трется о то, что безраздельно и полностью принадлежит только Саманте, меня едва не вывернуло наизнанку. Грязное, омерзительное чувство чужого прикосновения сработало как ледяной душ. Фантазия о моей нежной девочке на кожаном диване разлетелась вдребезги, а возбуждение рухнуло, мгновенно сменяясь глухой, первобытной яростью. Я стиснул пальцы на ее талии так сильно, что услышал, как треснул какой-то декоративный шов на ее чертовом платье. Шэрил тихо пискнула от боли, но улыбку на камеру удержала. Я уже открыл рот, чтобы сквозь зубы приказать ей отойти, иначе я сломаю ей ребра прямо здесь, на глазах у её папаши, как вдруг сквозь гул толпы и треск затворов фотоаппаратов прорвался звонкий, пронзительный голос репортерши из первого ряда: — Мистер Торнтон! Мисс МакАдамс! Ходят слухи о причинах вашей столь поспешной свадьбы... Скажите, это правда, что вы ждете ребенка?! Мир вокруг остановился. Вспышки камер слились в одно ослепительное белое пятно. Ребенок. Слово ударило по барабанным перепонкам, как выстрел в упор. Я не спал с Шэрил уже больше месяца — с того самого момента, как вновь встретил Сэм спустя три года, мой член реагировал только на нее одну, а от других женщин меня в прямом смысле слова воротило. Да и в принципе, до этого, Шэрил всегда была на таблетках. Никакого ребенка не было и быть не могло. Но дело было не в журналистах. И даже не в сплетнях, которые завтра напечатают в желтой прессе. Дело было в Саманте. Ужас, черный и липкий, сдавил мое горло. Она смотрит. Как бы я ей ни запрещал, она точно смотрит эту блядскую трансляцию. И прямо сейчас, сидя в своей спальне, в доме родителей, моя девочка — та, которая только недавно отдала мне свою невинность, та, которой я клялся в любви, та которую любил почти столько, сколько себя помню — слышит, как на всю страну меня спрашивают о беременности другой женщины. От мысли о том, что Сэмми может хотя бы на секунду поверить в этот бред, что в её прекрасных серых глазах сейчас стоят слезы от боли, которую я ей причиняю, у меня сорвало тормоза. Мне захотелось выхватить микрофон, разбить им лицо этой журналистке, а потом перевернуть здесь каждый стол и сжечь этот зал дотла. Убить любого, кто заставит её плакать. Я резко набрал в грудь спертый воздух, собираясь рявкнуть в камеры жесткое, уничтожающее опровержение и увести Шэрил с ковровой дорожки. Но я не успел. Шэрил, опьяненная вниманием камер и своей иллюзией контроля надо мной, сделала то, что умела лучше всего — вонзила нож в спину. Она очаровательно рассмеялась своим отработанным хрустальным смехом, еще крепче вцепилась в мой рукав и, лукаво посмотрев прямо в объектив ближайшей телекамеры, промурлыкала: — Ну... кто знает? Мы пока не готовы раскрывать все наши маленькие секреты. Правда, милый? В голове что-то оглушительно хрустнуло. Красная пелена ярости заволокла глаза. Она только что подписала себе смертный приговор. Теперь я лично прослежу, чтобы жизнь Шэрил МакАдамс превратилась в ад задолго до того, как я уничтожу империю её отца. Даю слово. Моя челюсть сжалась с такой силой, что я отчетливо услышал хруст собственных зубов. На какой-то микроскопический, едва уловимый миг, мой внутренний контроль дал трещину. Зверь внутри взревел, требуя крови. Требуя сомкнуть пальцы на ее тонкой, усыпанной бриллиантами шее прямо здесь, под прицелом сотен объективов. Но я был Вайсом Торнтоном. Я стал миллиардером в двадцать семь лет, не благодаря импульсам и эмоциям. И тогда я медленно повернул голову к камерам. На моем лице расцвела улыбка — тот самый безупречный, хищный оскал, от которого у моих конкурентов на переговорах стыла кровь в жилах. — Моя невеста обладает весьма специфическим, и я бы даже сказал, богатым воображением, — мой голос прозвучал обманчиво бархатно, раскатившись над притихшей толпой журналистов. — Вынужден вас разочаровать. Единственное, что мы планируем произвести на свет в ближайшее время — это рекордную квартальную прибыль от слияния наших логистических сетей. Никаких других «секретов» нет. А теперь, прошу нас извинить. Мистер МакАдамс ждет у главного стола. Не дав журналистам возможности выкрикнуть следующий вопрос, я перехватил Шэрил за руку. Мои пальцы сомкнулись на её предплечье стальным капканом, безжалостно впиваясь в податливую плоть. — Ай, Вайс, ты делаешь мне больно, — сквозь зубы процедила она, продолжая натянуто улыбаться камерам, пока я буквально волоком оттаскивал её с ковровой дорожки. — Я еще даже не начинал, — бросил я, даже не глядя на нее. Широким, непреклонным шагом я провел ее сквозь расступающуюся толпу гостей в золотом зале «Плазы», игнорируя приветственные кивки бизнесменов и восхищенные вздохи их жен. Добравшись до массивной колонны, скрытой в тени тяжелых бархатных портьер, подальше от посторонних глаз и ушей, я резко развернул Шэрил к себе и грубо впечатал ее спиной в холодный мрамор. Она тихо охнула и глаза её расширились то ли от испуга, то ли от извращенного возбуждения. Я склонился к ее лицу. Настолько близко, что она могла почувствовать мой запах, но в этом жесте не было ни капли интимности. Только чистая, концентрированная угроза. — Слушай меня очень внимательно, Шэрил, и запоминай каждое слово, потому что повторять я не стану, — мой шепот был тише змеиного шипения, но резал больнее ножа. — Завтра в восемь утра твой пресс-секретарь выпустит официальное заявление. Ты скажешь, что это была глупая шутка. Что ты перепила шампанского на голодный желудок. Скажешь, что у тебя гормональный сбой или помутнение рассудка. Мне плевать, как ты это обставишь. Но ты опровергнешь этот бред так громко, чтобы услышала каждая собака в этой стране. — Вайс, ты крышей поехал? — она попыталась вырваться, но я лишь сильнее вдавил её в колонну, перекрывая пути к отступлению. В её карих глазах наконец-то промелькнул настоящий, неподдельный страх. — Это же пресса! Мой отец… — Твой отец держит меня за яйца контрактами на порты, а не твоей смазливой мордой, — жестко перебил я, чувствуя, как пульсирует вена на виске. — Если к завтрашнему утру этот слух не будет убит лично тобой, я клянусь, Шэрил… я сделаю так, что ни один совет директоров не захочет иметь с тобой дело. Я выпотрошу твои личные счета, солью в сеть каждый твой грязный секрет и превращу твою жизнь в руины. И твой папочка ничего не сможет с этим сделать, потому что его империя держится на моей логистике. Ты поняла меня? Она судорожно сглотнула, не в силах отвести взгляд от моих потемневших от ярости глаз. Её грудь тяжело вздымалась, а спесь, с которой она позировала перед камерами и отвечала на вопросы журналистов, исчезла без следа. — Д-да, — едва слышно выдавила она. — Отлично, — я брезгливо разжал пальцы, отпуская её руку. На бледной коже девушки уже начали проступать красные следы от моей хватки. — А теперь поправь свое гребаное платье. Нам пора играть счастливую семью. Я отвернулся от нее, доставая из внутреннего кармана смокинга телефон. Экран был девственно чист. Ни одного уведомления. Ни одного звонка от Сэм. Желудок снова скрутило, но на этот раз от тревоги. Зная её характер, она уже должна была оборвать мне телефон или прислать гневное сообщение. Тишина пугала меня гораздо больше, чем её истерика. Мой палец уже завис над её именем в списке контактов, когда тяжелая, широкая ладонь с размаху опустилась на мое плечо. — Вот вы где, голубки! — хрипловатый бас Ричарда МакАдамса эхом отскочил от мраморных стен, заставляя меня нехотя спрятать телефон обратно в карман и обернуться. Старик стоял всего в шаге от меня, сияя как начищенный цент, и держал в руке бокал с виски. Низенький и толстый, он тяжело дышал, явно испытывая проблемы с передвижением и краснел от выпитого виски. За его спиной же маячили двое пожилых сенаторов и глава крупного банковского конгломерата. — Журналисты просто в восторге от вас! — довольно произнес Ричард, похлопывая меня по плечу так, словно мы были лучшими друзьями. — Идемте за главный стол, Вайс, мой мальчик. Пора поднимать тосты. У нас впереди очень, очень долгий вечер. Я натянул на лицо свою фирменную маску, чувствуя, как невидимая удавка на моей шее затягивается еще туже. Уйти сейчас означало объявить Ричарду открытую войну, к которой мы с Дарреном еще не закончили подготовку. Я был заперт в этой золотой клетке, пока моя Сэмми была где-то там, одна, с разбитым сердцем. И я ничего не мог с этим сделать. Следующий час прошел для меня как в тумане. Я просто отключился, перейдя в режим автопилота. Вежливо кивал партнерам Ричарда и отвечал простыми односложными ответами на задаваемые мне вопросы, делал вид, что выпиваю со всеми, но на самом деле лишь цедил сквозь зубы один жалкий стакан бурбона. Мне нужно было пережить это время и я старался как мог. Пока не наступил момент выйти на балкон. Свирепый зимний ветер рвал мои волосы и края распахнутого пиджака, резал кожу на лице и руках ледяными иглами, но сейчас мне было наплевать. Мне до безумия хотелось курить. До конца мероприятия оставалось ещё целых три часа. Без сигареты я бы просто не пережил их. Вдруг, тяжелая стеклянная дверь за моей спиной тихо открылась и на продуваемый всеми ветрами балкон Плазы вышел Ричард. Кряхтя и переступая с ноги на ногу, как старый медведь, он встал рядом со мной и обрезав кончик своей сигары, молча закурил, пуская дым от кубинского табака в ночное зимнее небо. Атмосфера между нами натянулась до предела, но я не стал первым начинать разговор. Если он вышел сюда ко мне сам, значит у него есть на это своя причина. И я оказался прав. Выдохнув очередную порцию сизого марева в воздух, старик сплюнул горькую слюну куда-то за отражение балкона и, нахмурившись, перевёл взгляд на затянутое тучами небо. — Холодная ночь. Отрезвляющая, — наконец прохрипел Ричард, вынимая сигару изо рта. Тлеющий красный огонек осветил его морщинистое, безжалостное лицо. — То, что нужно, чтобы остудить горячую кровь. Я затянулся терпким дымом своего Парламент, чувствуя, как никотин привычно оседает в легких, но даже не повернул головы в его сторону. — Вы вышли сюда, чтобы обсудить со мной погоду, Ричард? Или у вас всё-таки есть что сказать по существу? — мой голос слился с завыванием февральского ветра. Ровный. Мертвый. Старик издал сухой, лающий смешок, который тут же перешел в тяжелый кашель. — Ты злишься. Из-за Бэйкера. Я понимаю, — МакАдамс оперся толстыми руками в дорогих перчатках о каменный парапет балкона. — Хороший был парень. Преданный. Но в нашем с тобой бизнесе, сынок, преданность — это сказка для бедных. Иллюзия. Здесь есть только контроль и те, кого контролируют. Я медленно выдохнул дым через ноздри, сжимая челюсти так, что они едва не захрустели. — Брэдли Миллер, — произнес я имя его убитого агента, как выносят приговор. — Вы внедрили крысу в мой логистический отдел. Вы воровали мою информацию, Ричард. — Я защищал свои инвестиции! — рыкнул старик, внезапно теряя благодушный тон. Он повернулся ко мне, и в его выцветших глазах мелькнула былая, звериная жестокость. — Ты думаешь, можно построить империю, доверяя партнерам на слово? Чушь! Мне нужны были глаза и уши в твоей компании. Мне нужно было знать каждый твой шаг, каждый переведенный цент, прежде чем я отдам тебе свою дочь и солью с тобой свои активы. Миллер был жадным идиотом, но он был моим идиотом. — И за свою жадность он получил свинец в башку. А затем отправился гнить к остальному мусору на свалку. Как и положено, — холодно парировал я, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Но Бэйкер не был ни в чем виноват. Он просто делал свою работу. Ричард покачал головой, возвращая сигару в рот, и глубоко затянулся. — Арифметика, Вайс. Чистая, безэмоциональная арифметика. Ничего личного. Ты вычислил моего человека и убил его. Убил красиво, показательно. Я оценил твой стиль, правда, — старик мерзко ухмыльнулся. — Но ты взял фигуру с моей стороны доски. Я должен был взять фигуру с твоей. Иначе баланс власти был бы нарушен, и другие шакалы решили бы, что старина Ричард ослаб. — И поэтому вы приказали вырезать ему глаза? — мой голос упал до зловещего шепота. Пальцы, сжимающие сигарету, дрогнули от желания вонзить её старику прямо в глазное яблоко. — Символизм, мой мальчик, — МакАдамс развел руками, словно оправдывая мелкую шалость. — Ты лишил меня моих «глаз» в твоей компании. Я показал тебе, что бывает с теми, кто меня недооценивает. Это дело принципа. Урок. Чтобы ты помнил: какими бы ни были твои амбиции, в этих джунглях я всё ещё царь зверей. Он шагнул ко мне ближе. Запах дорогого виски, кубинского табака и гниющей старости ударил мне в ноздри. Ричард похлопал меня по плечу — жест, который должен был выглядеть отеческим, но ощущался как унизительное рабское клеймо. — Мы с тобой теперь одна семья, Вайс. Слияние компаний, твой брак с Шэрил... Это сделает нас непобедимыми. Учись играть по правилам. Смирись с потерями. И ради бога, научи свою невесту держать рот на замке перед прессой, пока я сам не решу, что нам нужны новости о внуках. На этой фразе, хлопнув меня по плечу в последний раз, МакАдамс развернулся и тяжело зашагал обратно к дверям банкетного зала. — Возвращайся к гостям, сынок. Нам еще нужно разрезать торт, — бросил он, скрываясь за стеклом. Я остался один на пронизывающем ветру. Ядовитая слюна скопилась во рту, и я сплюнул ее прямо на белоснежный мраморный пол балкона. Тварь. Самоуверенная, старая тварь, возомнившая себя Богом. Он искренне верил, что сломал меня. Что преподал мне урок. Но он ошибся. Царь зверей здесь давно сменился. И скоро он это поймет, захлебнувшись в собственной крови. Выбросив окурок в темноту нью-йоркской ночи, я глубоко вдохнул ледяной воздух, пытаясь остудить кипящий внутри вулкан и немного расслабить дрожащие от адреналина руки. Моё тело было готово убить. Но пока рано. — Босс. Дверь балкона снова распахнулась, так и не дав мне прийти в себя в одиночестве, но на этот раз за ней показалась широкая темная фигура начальника моей охраны. Его привычное лицо со шрамом всегда было хмурым и безрадостным, но сейчас в нём было что-то не то. Что-то необычное. Слишком явные тени между бровей или чересчур туго сжатые губы… — Чего? — отозвался я грубее чем планировал, бросая на Даррена напряженный взгляд, — Я же сказал, что на время приема меня не трогать. — Это по поводу мисс Хэйз. Вы сказали проследить за ней. В ту же секунду моё сердце пропустило болезненный удар и забилось в два раза быстрее. Кровь застыла в жилах, а взгляд туннельно сузился до лица моего охранника. С моим мышонком что-то случилось. — Говори.

***

Я даже не стал возвращаться в зал. Плевать на Ричарда, плевать на гребаный торт, прессу и Шэрил. Пусть они все горят в аду. Выхватив у охранника ключи от машины, я сорвался с места, бросив Даррену короткий приказ уладить последствия моего исчезновения, и через пять минут мой BMW X7 уже рвал ночную трассу, оставляя Манхэттен далеко позади. Я гнал на пределе возможностей двигателя. Стрелка спидометра давно перевалила за красную отметку, покрышки визжали на обледенелых поворотах, но мне было мало. Скорость казалась ничтожной по сравнению с той паникой, что разрывала меня изнутри. Мои руки до побелевших костяшек вжимались в кожаный руль. Злость кипела в венах, но это была злость не на нее. Это была чистая, концентрированная ненависть к самому себе. Я сам довел её до этого. Я оставил свою девочку одну в этот проклятый розовый праздник. Заставил сидеть в четырех стенах и смотреть, как я обнимаю другую. Я обещал ей безопасность, обещал, что женюсь на ней, а вместо этого швырнул её в эту эмоциональную мясорубку. Конечно, она сломалась. Конечно, она нашла этот дерьмовый, отчаянный способ не сойти с ума от одиночества и ревности. И теперь моя женщина, моя будущая жена, пьяная и беззащитная, находилась хрен знает где. Влетев на территорию своего особняка, я ударил по тормозам так резко, что машину занесло на снегу. Выскочив из салона, я даже не заглушил мотор. Ворвался в дом, снося всё на своем пути. — Сэм?! — мой рык эхом отскочил от высоких потолков гостиной. Гробовая тишина. В доме было темно и пусто. Я взлетел по лестнице, распахнул двери нашей спальни, проверил свой кабинет, ванные комнаты. Никого. Кровать была идеально заправлена, в воздухе не было даже намека на её вишневый аромат. Она еще не вернулась. Подчиненные Даррена должны были перехватить её, посадить в машину и привезти сюда, но где они, черт возьми, застряли?! Сбежав обратно на первый этаж, я метался по гостиной, как загнанный в клетку зверь, когда тишину зимней ночи вдруг разорвал натужный, дребезжащий гул чужого двигателя. Я резко обернулся к окну. Тяжелые кованые ворота моей резиденции, распознав по камерам лицо пассажира или получив сигнал с пульта охраны, медленно поползли в стороны. Рванув входную дверь на себя, я вылетел на обледенелое крыльцо. Февральский ветер тут же ударил в распахнутую грудь — где-то по дороге я успел сорвать с себя галстук и расстегнуть ворот рубашки. Я замер на верхней ступеньке, тяжело дыша и вглядываясь в темноту. По расчищенной подъездной аллее, хрустя снегом под лысыми покрышками, к моему дому медленно катилась какая-то старенькая, побитая жизнью машина — то ли дешевое такси, то ли студенческая развалюха. Автомобиль неуверенно затормозил в десяти метрах от крыльца, фары тускло осветили снег у моих ботинок. Я стоял неподвижно, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови, и ждал. Пассажирская дверь со скрипом распахнулась. Из темного нутра прокуренного салона на обледенелый асфальт ступила нога, а затем появилась и она. Саманта. Мое дыхание остановилось, застряв в легких битым стеклом. На ней не было пальто. Только тонкое, струящееся белое платье, больше похожее на кусок капризного атласа, едва удерживающийся на ее плечах. Она сделала несколько неуверенных, шатких шагов по направлению к крыльцу, обхватив себя руками от пронизывающего февральского мороза, и вдруг замерла, вскинув голову. Она заметила меня на ступенях. И в эту самую секунду желтые лучи дешевых галогеновых фар ударили ей прямо в спину. Тончайший белый атлас мгновенно вспыхнул на свету и стал абсолютно прозрачным. Просвечивающим насквозь. Весь остальной мир моментально превратился в мутный фон, мозг отказывался в это верить. Под этой гребаной тканью не было ничего. Ни кружевного бюстгальтера, скрывающего её идеальную полную грудь с затвердевшими от холода сосками. Ни трусиков, прячущих её нежные манящие складочки между шикарных мягких бедер. Она была абсолютно, первозданно голой под этим проклятым лоскутом ткани. Мой член под брюками мгновенно, до боли встал колом, упираясь в ткань ширинки так жестко, что низ живота свело тяжелой судорогой. Дикая, животная страсть ударила в голову коктейлем Молотова, но в ту же долю секунды она смешалась с такой ослепляющей, черной, маниакальной яростью, что у меня зазвенело в ушах. Моя женщина. Моя будущая жена. Стояла практически голая, пьяная, на морозе. Сколько ублюдков на этой блядской вечеринке пускали слюни на её тело?! Кто посмел смотреть на то, что принадлежит только мне?! Я уже сделал резкий шаг вниз по ступеням, готовый сорвать с себя пиджак, укутать её, затащить в дом и не выпускать из кровати неделю, как вдруг... Хлопнула водительская дверь. Из-за руля этой развалюхи выбрался парень. Он зябко втянул голову в плечи и обошел капот, направляясь к моей девочке. Мой взгляд, сфокусированный на Сэм, медленно, словно в замедленной съемке, сдвинулся на его лицо. И мир вокруг просто перестал существовать. Схлопнулся до размеров одного единственного оптического прицела. Рик. Тот самый мелкий ублюдок из офиса Рассела. Курьер, которого Шэрил наняла, чтобы он терся вокруг моей женщины. Тот, кто пролил на нее кофе. Тот, чьи грязные руки я видел на камерах наблюдения, когда он смел трогать её бедра поверх ткани юбки. И теперь этот кусок дерьма привез мою полуголую, пьяную Сэмми к моему дому посреди ночи. Барьер рухнул окончательно. Все тормоза, вся выдержка и хваленый самоконтроль сорвало с мясом. Разум генерального директора умер прямо там, на заснеженном крыльце, оставив после себя лишь чистое, первобытное, кровавое безумие. Я сорвался с места не думая, сдернул с себя пиджак и рывком притянув к себе свою хрупкую маленькую малышку, укутал её в свою одежду, прижимая к себе как можно крепче. Я услышал, как она пискнула от неожиданности. Почувствовал, как её теплое, нежное тело врезалось в моё. И в ту же секунду, её аромат заставил мои колени дрогнуть. Вишня. Сладость. И лёгкий шлейф какого-то дешевого спирта. Блять. Одной рукой намертво вжимая Сэм в свою грудь, пряча её замерзшее полуголое тело от чужих глаз, второй я потянулся к внутреннему карману своего пиджака на Сэм. Холодная сталь пистолета, который я прихватил из бардачка машины, привычно легла в ладонь. Резкий щелчок снятого предохранителя прозвучал в морозном воздухе оглушающе. Я вскинул руку, направляя черное дуло прямо в лоб Рика. Парень замер. Вся кровь в ту же секунду отхлынула от его лица, делая его белее снега под нашими ногами. Его глаза в животном ужасе расширились, уставившись на оружие, а затем медленно поднялись к моему лицу. Секунда. Две. И я увидел, как в его зрачках вспыхивает узнавание. Он узнал меня. Узнал дом, к которому привез девушку. И, глядя на то, как я собственнически держу Саманту в своих руках, он наконец сложил два и два. Пазл в его голове сошелся. — Назови мне хотя бы одну причину, — мой голос был тихим, ровным, лишенным каких-либо человеческих эмоций. Голосом палача. — Всего одну гребаную причину, почему я не должен размазать твои мозги по капоту этой развалюхи прямо сейчас. Его колени дрогнули. Он судорожно поднял обе руки вверх, показывая пустые ладони в сдающемся жесте, и сглотнул так громко, что я услышал это даже сквозь завывания ветра. — М-мистер Торнтон... Сэр, клянусь, я её пальцем не тронул! — заикаясь, выпалил он, не смея отвести взгляд от черного дула. — Она сама мне позвонила! Мой палец напрягся на спусковом крючке. — Не пизди мне. — Я серьезно! — отчаянно выкрикнул Рик, делая микроскопический шаг назад. — Она звонила, плакала... Сказала, что хочет к вам. Наверное, просто спьяну ошиблась номером в контактах! Я приехал по локации, которую она скинула, нашел её на кухне в общаге... Она была там совсем одна и в полной истерике. Я сильнее прижал к себе Сэм, которая слабо заворочалась в моих руках, уткнувшись холодным носом мне в шею. Ошиблась номером. Блять. Она искала меня, а наткнулась на этого ублюдка. — Она говорила мне, что занята. Теперь я понял кем, — вдруг тише добавил Рик, нервно облизнув пересохшие на морозе губы. В его глазах мелькнула странная, обреченная искренность парня, который признал свое поражение. — Вы можете мне не верить, мистер Торнтон. И да... признаю, мне безумно нравится Сэм. Любой идиот бы на неё запал. Но я же не слепой. Всю дорогу она плакала и звала только вас. Я прекрасно вижу, кого она любит на самом деле. Я просто... просто привез её домой. И всё. Тяжелая, звенящая тишина повисла между нами, прерываемая лишь гудением мотора его машины и сбитым, горячим дыханием моей девочки, которая прямо сейчас, не обращая внимания на ствол в моей руке, крепко цеплялась за мою рубашку, согреваясь в моих объятиях. — Вай… — тихонько, почти жалобно всхлипнула Сэм, зарываясь ледяным носом глубже в изгиб моей шеи. Её холодные пальцы судорожно скомкали ткань моей рубашки на груди, словно я был её единственным спасательным кругом. Она повисла на мне, полностью доверяя свой вес, свою безопасность, свою жизнь. Меня резко повело. От звука этого интимного имени, от её запаха, от того, как идеально её дрожащее, полуголое тело вписывалось в мои объятия. Жажда спустить курок и убить парня напротив боролась с первобытной, животной потребностью схватить свою женщину и утащить в логово, подальше от чужих глаз, чтобы согреть и залюбить до потери пульса. Я медленно опустил пистолет, но не убрал его. Мой взгляд, тяжелый и мертвый, впечатался в бледное лицо Рика. — Уволен, — процедил я сквозь зубы так, что воздух вокруг, казалось, покрылся инеем. — Я сам передам Расселу. Завтра же исчезни из моего офиса. Из моего города. Если я еще раз увижу твою блядскую рожу в радиусе мили от моей компании, моего дома или моей женщины… мне будет абсолютно плевать, спасал ты её, ошиблась она номером или ты просто мимо проходил. Я не стану задавать вопросов, Рик. Я просто вышибу тебе мозги. Ты меня понял? Парень закивал так быстро, что едва не сломал шею. — Да, мистер Торнтон. Я понял. Меня здесь нет. Клянусь. Он попятился, споткнулся о собственные ноги, запрыгнул в свою развалюху и ударил по газам. Машина с визгом развернулась, едва не снеся створку ворот, и растворилась в ночной метели, оставляя нас одних в оглушающей зимней тишине. Как только красные габаритные огни исчезли, я поставил пистолет на предохранитель и не глядя швырнул его куда-то в снег у крыльца. Плевать. Оружие мне сейчас было не нужно. Сейчас в моей вселенной существовало только одно. Я обхватил лицо Сэмми обеими ладонями, заставляя её поднять голову из-под ворота моего огромного пиджака. В тусклом свете фонарей её щеки блестели от слез, бордовый блеск размазался по губам, а серые глаза были огромными, пьяными и полными абсолютной, отчаянной тоски. — Я так скучала, Вай… — прошептала она срывающимся голосом, и её нижняя губа задрожала. Пьяная пелена в её взгляде смешалась с болью. — Мне было так плохо… Я видела вас там, по телевизору, и… я просто хотела к тебе. Я люблю тебя. Что-то внутри меня с оглушительным треском сломалось. Весь мой гениальный план до победного играть роль жениха МакАдамс. Хранить мою малышку в тени за своей спиной. Всё это рассыпалось в пыль у её замерзших ног. Я понял, что не смогу её прятать. Не смогу оставить. Не смогу быть без неё, потому что это причиняет ей боль. А я скорее умру, чем заставлю её плакать снова. Она видела меня с Шэрил. Она сорвалась на эту блядскую тусовку от ревности и боли, которую я сам ей причинил. И всё равно, напившись до беспамятства, она плакала и искала именно меня. Я издал низкий, рычащий стон, полный страдания, одержимости и абсолютного обожания. Одним рывком подхватив её под бедра на руки, я вжал её хрупкое тело в себя так сильно, словно хотел растворить в собственной коже, спрятать под своими ребрами. — Ты моя погибель, Саманта, — хрипло, как в бреду, зашептал я, утыкаясь лицом в её холодные светлые волосы и направляясь в дом. — Моя маленькая, упрямая, сумасшедшая девочка. Я здесь, мышонок. Я с тобой. И я, блять, больше никогда и никуда тебя от себя не отпущу.