Mousetrap | Мышеловка

За окном свирепо завывал ветер, с силой бросаясь на тонированные стёкла летящего сквозь ночь внедорожника. Этот дикий звук сливался с гулом мощного мотора и казался мне сейчас странным саундтреком к моему собственному кошмару. Я сидела на пассажирском сиденье, забившись в кресло и подтянув к себе колени, крупно дрожала всем телом. На мне были плотные чёрные легинсы и безразмерный бежевый свитер с высоким горлом — единственное, что я смогла быстро натянуть на себя, чтобы надёжно скрыть багровые следы зубов Вайса, украшавшие всю мою шею и ключицы. Поверх было наброшено лишь мое расстёгнутое серое пальто. И плевать, что за окном -8 градусов. Невидящим взглядом я сверлила одну точку за окном, глубоко погруженная в свои мысли. Смазанные огни фонарей и чёрные силуэты деревьев сливались в сплошную жуткую полосу. Мои зубы остервенело грызли ноготь на большом пальце, пока во рту не появился мерзкий металлический привкус крови, который я абсолютно проигнорировала. Сердце с оглушительным грохотом билось где-то в горле, перекрывая кислород. Желудок крутило от тревожной тошноты. Мне было страшно. До животного, парализующего ужаса. Рассел почти ничего не сказал по телефону. Его надломленный, панический голос всё ещё звучал в моей голове на повторе. «Мама попала в больницу... Ей плохо, Сэм. Мы все уже здесь, просто приезжай». И всё. Ни причины, ни диагноза, ни прогнозов. Только этот чудовищный информационный вакуум, который мой мозг тут же начал заполнять самыми страшными картинами. Вайс вёл машину жёстко. Стрелка спидометра давно перевалила за все мыслимые пределы, двигатель агрессивно ревел, когда он обгонял редкие ночные машины, перестраиваясь из ряда в ряд, рискуя вылететь в кювет. Но при этом в каждом его движении чувствовался абсолютный, стальной контроль. Мои остекленевшие глаза на секунду скользнули в сторону водителя. Торнтон сейчас был бесконечно далёк от образа лощёного миллиардера и CEO огромной империи. На нём были всё те же серые спортивные штаны, чёрная футболка и наспех накинутая поверх тёмная куртка. Его густые чёрные волосы были взлохмачены, беспорядочно спадая на лоб после того, как мои пальцы зарывались в них всего полчаса назад. На напряжённых скулах темнела лёгкая щетина, а губы, плотно сжатые в тонкую линию, всё ещё оставались слегка припухшими от наших жадных сумасшедших поцелуев. Он был напряжён как натянутая струна, но это не мешало ему постоянно, каждую свободную от дороги секунду, бросать на меня короткие, тяжёлые взгляды. В них не было привычной властности или страсти — только мрачное, почти болезненное беспокойство за меня. В какой-то момент его огромная горячая ладонь оторвалась от руля. Он потянулся ко мне, мягко, но непреклонно перехватил моё запястье и отвёл руку от лица, не давая дальше разгрызать палец в кровь. Его пальцы крепко сжали мою ледяную, дрожащую ладонь, переплетаясь с моими пальцами, и опустили её на его горячее бедро. Он ничего не сказал. Ни единого слова. И я была ему за это бесконечно благодарна. Вайс Торнтон — человек, потерявший родителей в тринадцать лет, — как никто другой знал, как звучит настоящая смерть и настоящая потеря. Он прекрасно понимал, что любые фразы в духе «успокойся», «всё будет хорошо» или «она поправится» сейчас — пустой, бессмысленный шум, который только разозлит и сделает больнее. Он знал, что сейчас не существует в мире силы или власти, способной меня успокоить. Ни его деньги, ни его влияние, ни даже его абсолютная всепоглощающая любовь. Единственное, что могло вернуть мне способность дышать — это вид моей мамы. Живой. И всё, что он мог сейчас сделать — это довезти меня до неё так быстро, как только способен этот чёртов автомобиль. Вайс крепче сжал мою руку на своём бедре и вдавил педаль газа в пол и в свете фар мелькнула знакомая до боли вывеска: «Добро пожаловать в Хиллсборо». Этот кусок крашеного металла, который всегда означал для меня возвращение домой, в безопасность, сейчас сработал как спусковой крючок. Моя потрескавшаяся, надломленная психика не выдержала, и иллюзия контроля рухнула окончательно. Слёзы, которые я так отчаянно сдерживала всю дорогу, прорвали плотину и горячими, обжигающими дорожками покатились по щекам. Я тихо, жалобно всхлипнула, съезжая ниже по кожаному сиденью, и накрыла залитое слезами лицо свободной дрожащей ладонью. Мои плечи судорожно затряслись от беззвучных рыданий. Страх победил. Я услышала, как Вайс сдавленно, почти болезненно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Зрелище моей беспомощности и отчаяния буквально ломало его на куски — я физически чувствовала это по тому, как напряглась его зажатая в моей руке, крепкая ладонь, и сгустился воздух в салоне. Тяжело вздохнув, он высвободил руку из моей хватки и положил её на мою макушку. Длинные, сильные пальцы зарылись в растрепанные светлые волосы, ласково, успокаивающе поглаживая. — Мы сделаем всё, чтобы помочь Мэри, мышонок, — наконец произнёс он. Его голос звучал глухо, но в нём звенела та самая непреклонная, пугающая уверенность человека, который привык покупать и подчинять себе весь мир. Уверенность, за которую я сейчас цеплялась, как за спасательный круг. — Что бы с ней ни случилось. Слышишь? Всё. Я судорожно кивнула, не отрывая мокрого лица от ладоней, и так и осталась сидеть, сжавшись в дрожащий комок, до самого поворота к клинике. Территория «Hillsboro Hospital» встретила нас пугающей, холодной пустотой. Небольшое трехэтажное здание молчаливо светилось желтыми квадратами окон в ночной темноте. Парковка перед главным входом почти полностью опустела — лишь пара машин дежурных врачей сиротливо жалась к обочине, да у служебного входа тревожно, но беззвучно мерцала красно-синими мигалками машина скорой помощи. На улице не было ни души. Только завывающий ледяной ветер и тусклые одинокие фонари. Вайс резко ударил по тормозам прямо у входа, даже не позаботившись о том, чтобы нормально припарковаться, и выскочил наружу. Мгновение спустя пассажирская дверь распахнулась. Не говоря ни слова, Торнтон сорвал с себя свою черную куртку, оставшись в одной футболке на пронизывающем морозе. Одним уверенным, властным движением он накинул её прямо поверх моего расстегнутого пальто и плотно укутал, словно пытаясь спрятать от всего мира. Его сильные руки подхватили меня, бережно, но настойчиво вытаскивая из салона машины. Он поставил меня на дрожащие ноги на промерзлый асфальт, железной хваткой прижал к своему твердому, горячему боку и быстро повел к светящимся стеклянным дверям приемного покоя. Автоматические двери разъехались в стороны с тихим шорохом, впуская нас внутрь. Большая и светлая приемная ударила по глазам ослепительно ярким светом потолочных ламп. Здесь царила та гнетущая, стерильная тишина, которая бывает в больницах только глубокой ночью. Пахло спиртом, хлоркой и страхом. На пластиковых стульях сбоку от входа сидела молодая пара. В пару стульев от них, сгорбленный и сухой, сидел пожилой мужчина. Но для меня они все были лишь размытыми, бессмысленными пятнами. Мой взгляд, остекленевший и пустой, был прикован исключительно к стойке ресепшена, за которой дежурила черноволосая девушка в медицинской форме. Я совершенно не помнила, как мы к ней подошли. Видимо, мой мозг, отчаянно защищаясь от шока, просто отключил запись воспоминаний. Я не слышала, что именно спрашивал Вайс, как звучал его голос — угрожающе или ледяным, требовательным тоном. Я лишь чувствовала его железную хватку на моей талии под слоями курток и пальто. Чувствовала его тепло и стойкость. Он буквально держал меня на весу, не давая моим подкашивающимся ногам встретиться с кафельным полом. Сознание вернулось ко мне резким, болезненным рывком. Моргнув, я вдруг осознала, что мы уже не в приемной. Стук подошв молодой медсестры по кафельной плитке отдавался в моей голове гулким набатом. Девушка быстро вела нас по бесконечным, светлым коридорам больницы, бесстрастно минуя тяжелые створки двери, над которыми светилась большая пугающая надпись: «Отделение интенсивной терапии». Шаг. Ещё шаг. И наконец, медсестра остановилась у двери с табличкой «Палата №19» и тихо толкнула её от себя. В эту самую секунду всё изменилось. Я почувствовала, как та чудовищная, разрывающая лёгкие боль, которая душила меня всю дорогу, вдруг застыла. Замерла где-то под рёбрами. Гул внутри меня стих, заледенел, притаился — в точности так, как затихает природа за мгновение до катастрофы. За секунду до того, как ударная волна сметёт всё живое на своём пути. Дверь открылась, пропуская нас внутрь, и первым, что я почувствовала был запах антисептиков. Следом пришел тихий, мерный звук медицинских аппаратов. Первым, кого я увидела, был папа. Джонатан Хэйз — мой сильный, строгий, всегда непоколебимый отец — сейчас казался постаревшим на десять лет. Он сидел на крошечном неудобном стульчике у постели, ссутулившись так, словно невидимый груз сломал ему позвоночник, и слепо смотрел перед собой. Чуть поодаль, нервно сжимая крупные кулаки, застыл Рассел. Его лицо было серым от ужаса. Светлые волосы растрепанны. Видимо не только нас это событие вырвало прямиком из постели. А прямо рядом с Расселом, обхватив себя руками за плечи, стояла Минди. Сам факт того, что моя лучшая подруга оказалась здесь, посреди ночи, вместе с моей семьёй, кричал о том, насколько всё серьёзно. Её обычно яркое, жизнерадостное лицо сейчас было белее больничных стен. Казалось, даже её густые плотные рыжие кудри сейчас посерели и обмякли. Услышав скрип открывающейся двери, они все разом повернули головы на звук и их взгляды скрестились на мне. И на огромном, мрачном мужчине за моей спиной, в куртку которого я была укутана, и чья рука всё ещё по-хозяйски, защищающе обнимала меня за талию. Никто не произнёс ни слова. Тишина в палате казалась оглушительной, почти осязаемой. И сквозь этот тяжелый, липкий вакуум ужаса до моего затуманенного сознания вдруг пробился тихий, ритмичный звук. Пик... Пик... Пик... Кардиомонитор. Зеленая ломаная линия на черном экране прыгала в такт этому звуку. Жива. Мама жива. На какую-то жалкую долю секунды это осознание сработало как мощная доза обезболивающего. Надежда вдруг завиляла хвостом от радости. Я сделала неуверенный, самостоятельный шаг вглубь палаты, отрываясь от спасительного тепла Вайса. Но стоило моему взгляду сфокусироваться на больничной койке, как моё сердце окончательно отказалось держаться. Обезболивающее перестало действовать. На белоснежных простынях лежала моя мама. Всегда такая энергичная, цветущая, с теплой улыбкой и сияющими глазами — сейчас она казалась лишь бледной, осунувшейся тенью самой себя. Её кожа приобрела пугающий пепельно-серый оттенок, губы были жутко, неестественно синими. В тонкие вены на обеих руках были безжалостно воткнуты иглы, от которых тянулась целая паутина прозрачных трубок к стойкам с капельницами. Мои колени мгновенно подогнулись. Воздух со свистом вырвался из груди, сменяясь задушенным, рваным рыданием. Из глаз новым, неконтролируемым потоком хлынули слёзы. Я начала падать, но чьи-то сильные, стальные руки мгновенно перехватили меня. Вайс оказался рядом со скоростью хищника. Он крепко обвил меня руками, удерживая на весу, пока я судорожно сжимала пальцами его тонкую черную футболку на груди, пытаясь удержать себя реальности. Слезы начали литься по щекам бесконечным потоком. Зажав рот дрожащей ладонью, чтобы не закричать в голос, я перевела безумный, умоляющий взгляд на брата. Рассел, с покрасневшими воспаленными глазами, шагнул навстречу. Он подошел вплотную и мягко, но уверенно перехватил меня, забирая из рук Вайса. Торнтон не сопротивлялся — его пальцы разжались, уступая место брату, и Рассел крепко прижал меня к своей груди, зарываясь лицом в мои волосы. — Инсульт, — его голос был не больше чем сиплым, надломленным шепотом, который полоснул меня по живому. — У неё инсульт, Сэмми. Я замотала головой, отказываясь верить. Уйма вопросов кишела в моем мозгу, как черви. Как? Она ведь всегда была здоровой! — Мы не знаем как, — продолжил брат, глотая слова. Его большая трясущаяся ладонь гладила меня по спине. — Врачи пока не могут найти в анализах конкретные причины. У неё было здоровое сердце. Это невозможно, но организм просто начал отказывать. Мгновенно. Она была на грани, Сэм. Скорая чудом приехала вовремя... Её удалось спасти, сердце запустили, но... она в критическом состоянии. Кома. Услышав это, я сломалась окончательно. Все барьеры, вся моя напускная храбрость рухнули в одну секунду. Я уткнулась лицом в твердую грудь брата и завыла — громко, ранено, не сдерживая той первобытной боли, что разрывала меня на куски. Рассел судорожно выдохнул. Его большая ладонь легла на мой затылок, гладя по спутанным волосам в тщетной попытке успокоить. Но через секунду он сам не выдержал. Я почувствовала, как его лицо тяжело опустилось на мою макушку, и его широкие плечи затряслись. Мой сильный, непробиваемый старший брат плакал вместе со мной, сжимая меня в объятиях так, словно я была его последним спасением в этом рушащемся мире. А в нескольких шагах от нас, словно мрачное изваяние, стоял Вайс. Его густые черные брови были сурово сдвинуты к переносице, на скулах ходили ходуном желваки. Он смотрел на нашу бьющуюся в горе семью со стороны, и его лицо оставалось абсолютно непроницаемым, каменным. Но за этой маской скрывалась бездна. Он знал это чувство. Слишком хорошо знал, каково это — терять семью и стоять в руинах собственной жизни. Его руки, привыкшие брать своё и контролировать всё вокруг, сейчас были бессильно опущены вдоль тела. Как бы сильно, до зубовного скрежета ему ни хотелось прямо сейчас вырвать меня из рук брата, прижать к себе и спрятать от этого кошмара — он не двигался. Не касался меня. Не сейчас. Своим темным, израненным сердцем он понимал одну простую непреложную истину: в эту самую минуту мне нужен был не мой любовник и начальник. Мне нужна была семья. Не знаю, сколько я так простояла, уткнувшись в грудь брата и содрогаясь от рыданий. Время в этой стерильной, пропахшей лекарствами комнате словно перестало существовать. Но когда слёзы наконец иссякли, оставив после себя лишь саднящую пустоту в груди и судорожные всхлипы, я тихо шмыгнула носом и медленно отстранилась от Рассела. Мой покрасневший взгляд метнулся к отцу. Папа сидел на том же крошечном стуле, абсолютно неподвижный, словно вырубленный из серого камня. Он даже не смотрел на нас с братом, словно и не слышал наших слез. Его потухший, стеклянный взгляд был намертво прикован к бледному лицу жены. Смотреть на это было невыносимо. Я до боли прикусила губу и обернулась, ища поддержки. Вайс всё так же безмолвно возвышался у двери, и поймав мой потерянный взгляд, едва заметно, но твердо кивнул, беззвучно шепча одними губами: «Давай, мышонок». Собрав остатки воли в кулак, я сделала несколько неуверенных шагов к кровати и мягко опустила дрожащую ладонь на широкую, сгорбленную спину отца. От этого легкого прикосновения он вздрогнул, словно его резко выдернули из тяжелого, вязкого сна и дёрнул головой. Расфокусированный взгляд усталых серых глаз метнулся ко мне. Затем, словно пытаясь заново осознать реальность, посмотрел на Рассела, на сжавшуюся, бледную Минди и, наконец, остановился на мрачной фигуре Торнтона у двери палаты. Его мозг, казалось, отказывался анализировать, почему он сам, его дети и их лучшие друзья находятся здесь посреди ночи. Защитный механизм психики просто заблокировал всё лишнее. — Маме... маме совсем не здоровится, Сэмми, — прошептал он вдруг надломленным, тихим голосом, словно мы сидели сейчас дома, в большой уютной спальне родителей у постели просто простывшей мамы. В этой простой, почти детской, совершенно неуместной для реанимации фразе было столько шока и отрицания происходящего, что моё сердце в очередной раз раскололось на мелкие куски. Он просто не мог поверить, что женщина, с которой он прожил всю жизнь, умирает. Глотая новый, обжигающий горло ком слёз, я отчаянно закивала и наклонилась ближе, крепко обнимая его за шею со спины. Мои дрожащие губы прижались к его поседевшему виску. Кожа там была ледяной. — Она поправится, пап, — прошептала я сдавленным голосом, вкладывая в эти слова всю свою любовь и отчаяние, что кипело и бурлило внутри, как лава, — Обязательно поправится. С ней всё будет хорошо. Отец бездумно, механически кивнул на мои слова. Его глаза тут же скользнули обратно, возвращаясь к единственному, что имело для него сейчас значение — к тихому, мерному пиканью монитора и неподвижному лицу моей матери. Я продолжала нежно, почти монотонно гладить напряженную спину отца, чувствуя, как мелко он дрожит при каждом вдохе. В этой оглушающей тишине, нарушаемой лишь ритмичным писком мониторов, мой затуманенный слезами взгляд оторвался от его поседевшей макушки и остановился на Минди. Заметив моё внимание, подруга тут же сделала несколько шагов навстречу. Её обычно яркое, жизнерадостное лицо сейчас было совершенно бескровным, а веснушки выделялись на нём болезненно-четко. Подойдя вплотную, она крепко, отчаянно обняла меня сбоку, утыкаясь носом куда-то в моё плечо. — Я... я приехала домой на пару дней, — горячо зашептала она, и её голос предательски дрогнул. — Мама попросила помочь с делами, ну, ты же знаешь, мы тут совсем рядом живём... Я и решила зайти к твоим в гости. Просто навестить, мамин лимонный пирог передать. И как раз в этот момент... когда мы пили чай... Она судорожно втянула носом воздух, сильнее вжимаясь в мой бок. — Ей вдруг стало так плохо... Мистер Хэйз был просто в панике, он не знал, за что хвататься. Я не могла, Сэм, я просто не могла бросить его одного в таком кошмаре. Я сразу же набрала в скорую. И вызвонила Рассела, пока мы их ждали. Новая волна жгучей боли ударила мне в грудь. Слёзы, которые я так отчаянно пыталась сдержать ради папы, снова хлынули из глаз, обжигая красные щеки. Я повернула голову, утыкаясь мокрым лицом в её растрепанные рыжие кудряшки, и крепко обхватила подругу свободной рукой. — Спасибо... — прошептала я, давясь слезами. Мой голос срывался на жалобный, сорванный хрип. — Господи, Минди, спасибо тебе. За то, что была там. За то, что не растерялась. Если бы не ты... Я не смогла договорить. Горло перехватило жестким болезненным спазмом от одной только мысли о том, что могло бы случиться, если бы Минди не решила зайти в гости именно в этот вечер. Если бы скорая приехала хоть на пару минут позже... Она буквально спасла моей маме жизнь.

***

Пахло хлоркой. Сидя в мягком кресле в пустом, ярко освещенном больничном коридоре, укутанная в свое расстегнутое пальто и куртку Вайса, которая всё ещё хранила запах его парфюма и тепло его тела, я молча наблюдала за тем, как пожилая уборщица моет полы и просто дышала. Слёз больше не было. Только жжение в красных, воспаленных от рыданий, глазах и пустота где-то под рёбрами. На соседнем кресле, свернувшись калачиком, уже тихо посапывала Минди. Пережитый стресс и поздний час взяли над ней верх, погрузив измотанную подругу в беспокойный сон прямо на не предназначенном для этого месте. Вдруг, к запаху хлорки добавился бергамот. Я даже не услышала шагов, просто в какой-то момент Вайс бесшумно опустился на корточки прямо перед моим креслом, загораживая собой половину коридора. В его руках был маленький пластиковый стаканчик с водой. Он протянул его мне, заглядывая в лицо, и в его темных, бездонных глазах плескалась такая глухая, первобытная ярость пополам с отчаянием, что я физически ощутила: он сейчас сойдет с ума, если немедленно не пустит кому-нибудь кровь. Ему физически было больно видеть меня такой сломленной и не иметь возможности просто «решить» эту проблему одним звонком или пулей. Благодарно кивнув, я перехватила стаканчик дрожащими пальцами, но пить не стала. — Ты думаешь... — мой шепот прозвучал сухо и безжизненно, как шелест бумаги. — Думаешь, это дело рук Ричарда и его людей? Инсульт... Вайс замер. Его челюсти сжались так сильно, что под кожей перекатились желваки. Ему было невыносимо тяжело отвечать мне на этот вопрос. По его прекрасному лицу пробежала мрачная тень. Да, он думал именно так. Он был уверен в этом. Но сказать это вслух сейчас означало признать собственное бессилие. Признать, что он понятия не имел, как МакАдамсам удалось это провернуть, ведь его лучшие люди, его цепные псы, круглосуточно дежурили у дома моих родителей, не отходя ни на шаг. — Существуют... яды, — начал Вайс скрипучим, надтреснутым голосом, проталкивая слова сквозь глотку, — в маленькой провинциальной больнице их сложно определить. Всё выглядит как инсульт... или острая сердечная недостаточность. Я сделала маленький глоток ледяной воды. Горло обожгло холодом. Переведя взгляд с пластикового стаканчика на суровое, напряженное лицо Торнтона, я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно ломается. И на месте этой поломки прорастает нечто темное, холодное и беспощадное. — Я хочу убить его, Вай, — мой шепот сорвался на хрип, полный абсолютной, кристально чистой ненависти. — Ричарда. Шэрил. Всю их грязную семейку выродков, которая не просто не дает мне быть счастливой... а смеет тянуть свои лапы к моим близким. Я думала, он попытается меня успокоить. Скажет, что я говорю на эмоциях. Но Вайс только медленно, жестко кивнул. В его взгляде не было ни капли осуждения — только безусловное понимание моей боли и готовность разделить этот мрак на двоих. Он сам хотел убить их. Жаждал этого. — Так и будет, — низко, вибрирующим шепотом произнес он, подаваясь ближе. — Я разрушу их империю камень за камнем. Я заставлю их смотреть, как рушатся их жизни, как всё, что им дорого, превращается в пепел. Заставлю их корчиться в агонии. А когда они будут умолять о пощаде... я прикончу их. Его большая, теплая ладонь легла на мое колено, сжимая его — крепко, многообещающе. — Клянусь тебе, мышонок. Они захлебнутся собственной кровью. Эти страшные слова, от которых любой нормальный человек пришел бы в ужас, сейчас парадоксальным образом принесли мне облегчение. Словно непреложный обет, они подарили мне уверенность, что скоро МакАдамсы умрут в муках. Как того заслуживали. Тихий скрип двери заставил нас обоих вздрогнуть. Вайс мгновенно убрал руку с моего колена, но не успел подняться. Из палаты вышел Рассел. Мой брат выглядел так, словно сам только что вернулся с того света. Он с силой, устало потер лицо руками, сгоняя оцепенение, и тяжело выдохнул. — Отец наотрез отказывается ехать домой, — глухо произнес брат, глядя на нас. — Пришлось уложить его там, на диванчике в палате. Вроде задремал. Вайс плавно поднялся с корточек во весь свой внушительный рост, вновь превращаясь в непробиваемую скалу. Рассел подошел ближе и с благодарностью, по-мужски крепко хлопнул Торнтона по плечу. — Спасибо, что сорвался посреди ночи, брат. И спасибо, что так быстро привез её, — в голосе Рассела звучала искренняя, глубокая признательность лучшему другу, который в трудную минуту не раздумывая пришел на помощь его семье. Вайс выдержал взгляд брата, ни единым мускулом на лице не выдав ту бездну секретов, которая разделяла их на самом деле. — Брось, Расс. Не за что благодарить, — ровно и твердо ответил он. — Ты же знаешь, вы с Сэм — моя семья. Я бы перевернул город, но привез бы ее. Двойной смысл этих слов резанул меня по сердцу, но брат, поглощенный горем, услышал в них лишь преданность старого друга. Пошла казалось целая вечность, прежде чем Расс ожил и, достав из кармана джинс пачку Винстона, кивнул Вайсу: — Пойдем покурим, — глухо предложил он. — Мне нужно проветрить голову, иначе я здесь крышей поеду. Вдруг, оба мужчины одновременно обернулись и перевели на меня свои тяжелые, до боли обеспокоенные взгляды, в которых буквально бегущей строкой я прочла вопрос «С тобой всё будет нормально?». Я слабо махнула рукой, стараясь выглядеть хоть немного собранной. — Идите. Я в порядке, могу о себе позаботиться. Не маленькая уже... В черных глазах Вайса мгновенно вспыхнули искры колючего раздражения, а челюсти сжались так, что под кожей перекатились желваки. Я слишком хорошо знала этот взгляд. Будь его воля, он бы ни на шаг от меня не отошел. Уселся бы прямо в это больничное кресло, усадил меня к себе на колени, спрятал в своих огромных горячих руках и сидел бы так в обнимку, скалясь на любого, кто посмел бы приблизиться. Но сейчас, под внимательным взглядом моего старшего брата, он не мог себе этого позволить. Стиснув зубы, Торнтон коротко кивнул и молча последовал за Расселом к выходу из больницы. Оставшись одна, я пару минут сидела в абсолютной тишине, тупо рассматривая белый больничный потолок. В какой-то момент дежурная медсестра погасила в коридоре основной свет, оставив лишь тусклую ночную подсветку, чтобы яркие лампы, проникая через стеклянные окошки дверей, не мешали спать пациентам в палатах. Я скользнула пустым взглядом по настенным часам. Почти два часа ночи. Сон не шел, да и я понимала, что еще очень долго не смогу сомкнуть глаз. Мои нервы были натянуты до предела, а по телу то и дело пробегал липкий озноб. Мне нужен был кофе. Стянув с плеч свое пальто и оставив его на кресле, я нормально, продев руки в рукава, надела на себя огромную черную куртку Вайса. Она доходила мне почти до колен и пахла им — терпко, дорого и безопасно. В этом коконе я медленно побрела по длинному коридору в сторону тускло освещенного пятачка. В конце крыла было совершенно пустынно. Несколько больших мягких диванов, оставленный без присмотра пост медсестер и тихо гудящий кофейный автомат. Засунув озябшие руки в глубокие карманы куртки Вайса, я вдруг наткнулась на что-то твердое и тут же вытащила находку на свет. Это был его бумажник — тяжелый, набитый пластиковыми карточками и целой кучей стодолларовых купюр. Интересно, но не подходит. Порывшись в отделении для мелочи, я выудила оттуда пару четвертаков и бросила их в монетоприемник. Аппарат натужно зажужжал. Молча, я смотрела, как тонкая струйка темного, дешевого кофе льется в картонный стаканчик, и этот простой, монотонный звук гудящей машины на какую-то жалкую секунду действительно принес мне крошечное, но ощутимое, спокойствие. Мысленно, я вернулась в палату мамы. Снова увидела её синие губы и бледную кожу. Инсульт дело непредсказуемое, тут спорить было трудно. Но моя мама была здоровой женщиной. Ежегодно ходила на осмотры, проверялась. Инфаркт или инсульт был практически невозможен. Сжав руки в кулаки, я невольно задумалась о том, что сказал мне Вайс. Если это яд, то как вообще он попал к нам домой? Охрана дежурила с утра. Дома были только мама с папой и... Вдруг, за моей спиной раздался голос. — Саманта Хэйз? — грубый, хриплый, совершенно незнакомый мужской баритон, послал по моей спине табун противных ледяных мурашек. Я резко развернулась. В тусклом свете стояли двое мужчин. Огромные, широкоплечие, в темных куртках и джинсах. Они стояли непозволительно, угрожающе близко. Их позы были напряженными, а лица — мрачными и жесткими, как у профессиональных мясников. — Ну, допустим, — настороженно ответила я, инстинктивно делая шаг назад и вжимаясь спиной в холодный металл автомата. — А вы кто? Я даже не успела вдохнуть. Они бросились на меня с пугающей, звериной скоростью. Жесткая громадная ладонь в кожаной перчатке намертво зажала мне рот, обрывая не успевший начаться крик и сдавливая челюсть до боли. Второй мужчина мгновенно подхватил меня за ноги, лишая опоры. Я задергалась, дико мыча, пытаясь ударить их, оттолкнуть, но мои попытки были жалкими против их массы. Неощутимыми. Волоком, не давая издать ни звука, меня потащили в распахнутые двери одного из темных служебных коридоров. Дверь за нами захлопнулась с глухим, фатальным щелчком. В этой же тишине, всего в нескольких десятках метров оттуда, в полумраке больничного коридора сидела Минди. Она больше не спала. Рыжая девушка сидела в кресле, выпрямив спину, и плотно прижимала к уху мобильный телефон. На её лице больше не было ни следа той бледной, перепуганной усталости. Никаких слез. Её черты неузнаваемо заострились. Лицо стало абсолютно спокойным. Холодным. Чужим. — Дело сделано, — едва слышно прошептала она и сбросила вызов. Зажав телефон в руке, она медленно закрыла глаза, поудобнее свернулась клубочком в кресле и снова «заснула». Идеальная, безупречная актриса.