Mousetrap | Мышеловка

Вайс Торнтон.

Ледяной воздух обжёг лёгкие на последней затяжке. Я затушил окурок о край металлической пепельницы, привинченной к стене у входа, и проводил взглядом белое облачко дыма, растворившееся в чёрном февральском небе. Рядом Рассел докуривал свою, засунув свободную руку глубоко в карман джинсовой куртки, и хмуро глядел в пустоту парковки. Мы почти не разговаривали. Слова были не нужны — мы знали друг друга достаточно давно, чтобы молчание между нами не требовало заполнения. Особенно сейчас. Но моя голова гудела. Я думал о Сэм. О том, как повезу её домой. Как скажу Расселу, что просто подброшу её до квартиры — он не задаст лишних вопросов, не сейчас, не в таком состоянии. Как она сядет рядом со мной в машину, и я включу подогрев сиденья, потому что она наверняка промёрзла до костей в этом тонком свитере и леггинсы. Как дома я стяну с неё всю одежду, заверну в одеяло, заварю ей этот дурацкий ромашковый чай, который она пьёт литрами, и буду держать её в руках, пока она не заснёт. А потом, когда её дыхание выровняется и пальцы перестанут дрожать — я уйду в кабинет и начну методично, камень за камнем, разбирать жизнь Ричарда МакАдамса, до самого основания. Сорок восемь часов. Столько я дал Лэнгдону на подготовку почвы для разоблачения старика, но после сегодняшней ночи — после того, что они сделали с Мэри, после того, как я видел глаза моей женщины в этой блядской палате — я готов был сократить этот срок до двадцати четырёх. А лучше до одного гребаного часа, если понадобится. Мэри Хэйз. Женщина, которая кормила меня домашним ужином, когда мне было тринадцать и бабуля, у которой я жил, уже не могла готовить сама. Которая гладила меня по голове, когда я сидел на полу в их гостиной, оглушённый горем после похорон родителей, и не мог выдавить из себя ни звука. Которая молча, без единого слова, благословила меня на отношения с её дочерью, потому что видела то, что я прятал от всех. Они посмели тронуть её. Челюсти свело так, что заныли зубы. Рассел щелчком отправил окурок в темноту и повёл плечами. — Пойдём внутрь. Я задубел к чёртовой матери. Я кивнул и пошёл за ним. Автоматические двери впустили нас обратно в больничное тепло, пропитанное запахом антисептика и спирта. Мы вернулись в полутёмный коридор, где тусклая ночная подсветка едва очерчивала ряды пустых кресел и закрытые двери палат. Первым, что я заметил было то, что кресло Сэм, где я оставил её буквально пятнадцать минут назад, пустовало. Лишь серое драповое пальто, небрежно брошенное на спинку напоминало о том, что моя девочка тут была. Я машинально скользнул взглядом по коридору. Пусто. Дверь палаты её матери закрыта. Тишина. Рядом, в соседнем кресле, свернувшись калачиком и обхватив себя за плечи, мирно посапывала Минди. Рыжие кудри закрывали её лицо. Безмятежная, как ребёнок. Рассел тяжело рухнул в кресло через одно от неё, откинул голову назад и устало закрыл глаза. А затем, не открывая их, протянул руку и легко толкнул рыжую в плечо. — Минди. Эй... Куда Сэм подевалась? Девушка шевельнулась. Разлепила глаза — медленно, сонно, как человек, вытащенный из глубокого забытья. Моргнула пару раз, глядя на Рассела мутным, расфокусированным взглядом. — М-м-м? — она вяло потёрла глаза кулачками, как маленькая девочка. — А... Сэм? Она пошла кофе себе взять. Пару минут назад. Туда куда-то... Минди неопределенно махнула рукой в сторону конца коридора и снова зарылась лицом в подтянутые к груди колени, моментально проваливаясь обратно в сон. Я ничего не сказал. Стоял рядом с креслом, привалившись плечом к стене, скрестив руки на груди и ждал. Смотрел на часы напротив, цифры на которых еле читались в скудном свете и отсчитывал секунды до встречи с ней. Но время тянуло, как качественная жвачка. Медленно, не торопясь. Минутная стрелка еле ползла по циферблату, как бы я не умолял её ускориться. Прошла минута. Две. Коридор оставался пустым. Ни звука шагов. Ни шороха. Только монотонное, едва уловимое гудение ночной подсветки на стенах и глухой храп Рассела, который отключился, уронив подбородок на грудь. Три минуты. Пять. Семь. Что-то шевельнулось в груди. Не мысль — ощущение. Тёмное, тягучее, знакомое. Тот самый инстинкт, который десятки раз спасал мне жизнь в переговорных, на подземных парковках и портовых складах, забитых контрабандой. Инстинкт, который не ошибался никогда. Что-то было не так. Восемь минут. Я опустил руки. Пальцы сами сжались в кулаки — медленно, с хрустом. Кофейный автомат стоял в конце левого крыла. Я видел его, когда мы приехали. Полминуты пешком. Минута — если стоять в очереди. Но в два часа ночи, в крохотной провинциальной больнице, на этом этаже не было ни одной живой души, кроме нас. Восемь минут на стаканчик кофе. Нет. Нет, нет, нет. — Пойду найду её, — бросил я Расселу. Мой голос прозвучал ровно. Спокойно. Так, как всегда звучал за секунду до того, как всё летело к чертям. Рассел что-то невнятно промычал, не открывая глаз и снова отрубился. Я двинулся по коридору. Шаг был ровным. Спокойным. Обычная походка мужчины, который идёт за своей девушкой. Ничего особенного. Но с каждым метром липкий холод в затылке разрастался, расползался по позвоночнику и по нервным окончаниям опускался в лёгкие. Я знал этот холод. Узнал бы его из тысячи. Последний раз я чувствовал его в тринадцать лет, когда открыл входную дверь дома моей семьи полицейским и услышал их рассказ о том, что произошло. Предчувствие беды. Не тревога. Не подозрение. А абсолютная, животная уверенность, что мир за следующим поворотом уже сломан, грызла меня изнутри. Как же хотел быть не прав. Впервые в своей жизни, я мечтал ошибиться. Молил богов о том, чтобы она всего лишь стояла у автомата, закутанная в мою огромную черную куртку, грела руки о картонный стаканчик и думала о матери. Чтобы она обернулась, услышав мои шаги и подняла на меня свои красные, опухшие глазки. Чтобы попыталась улыбнуться мне, как всегда, этой своей невозможной, ломающей мне кости улыбкой, а я... Но пятачок у кофейного автомата был пуст. Тусклый свет от мигающего кофейного автомата освещал несколько длинных мягких диванов по бокам, огромную монстеру в коричневом керамическом горшке в углу, оставленную на ночь стойку медсестры и запертые двери палат. Ни души. Моё сердце рухнуло куда-то вниз. Она ведь должна была быть тут. Я знал свою девочку слишком хорошо и понимал, что она не стала бы просто так бродить посреди ночи по больнице без особой на то причины. И вдруг, мой взгляд опустился вниз. На полу, в полуметре от автомата, лежал мой бумажник, который, я был уверен, лежал в кармане моей куртки, оставшейся на плечах Сэм. Он лежал раскрытый, с веером торчащих карт и купюр — словно его выронили из разжавшейся руки. А рядом, на грязно-белом кафеле, расползалась тёмная кофейная лужа из опрокинутого картонного стаканчика. И знаете, в ту секунду мой мир не рухнул. Не рассыпался на осколки, не обратился в пепел и туман, как пишут в романах. Нет. Он просто выключился. Словно кто-то нажал на выключатель в комнате без окон и дверей, оставив меня в абсолютной, кромешной тьме. Следом за светом исчезли и звуки. Гудение автомата с кофе, далекое пикание медицинского оборудования из больничных палат, ветер за окнами и даже шум крови в моих ушах. Не осталось ничего. Мир стал беззвучным, как дно Марианской впадины и мертвенно бледным. Мои глаза скользнули по сверкающей в свете кофейного автомата луже сладкого латте, по гладкой коже моего кошелька на полу, а затем метнулись к приоткрытой служебной двери. Я подошёл ближе на негнущихся ногах. За ней был короткий технический коридор — бетонный пол, трубы вдоль стен, аварийное освещение. В конце — выход на задний двор больницы. Дверь была открыта. Холодный ветер гулял по коридору, забрасывая внутрь колючие крупинки снега. Её увезли. Мою Сэм. Мою маленькую, храбрую, упрямую, невыносимую девочку с большими серыми глазами, которая грызёт ногти до крови, когда нервничает. Которая пахнет вишневым шампунем и теплом. Которая час назад дрожала в моих руках, оплакивая мать. Которую я поклялся, блядь, защищать. Кто-то посмел к ней прикоснуться. Кто-то дотронулся до неё. Зажал ей рот, чтобы она не закричала. Схватил тело, которое принадлежит только мне. Напугал её. Сделал ей больно. Я медленно присел на корточки, подобрал с холодного пола свой бумажник и сунул его в задний карман серых спортивок. Каждое движение — выверенное, механическое, нечеловечески точное. Так двигаются маньяки в психлечебницах, но уж точно не здоровые люди. Я выпрямился. Достал телефон и набрал номер. Один гудок. А затем голос Даррена — хриплый и настороженный прозвучал с той стороны телефонной линии, уже готовый к бою. — Босс? Мне потребовалась всего одна фраза. — Её забрали. Тишина на том конце длилась ровно полторы секунды. Но за эти полторы секунды я услышал, как Даррен встал с кровати. Как лязгнул металл. Как скрипнула тяжелая кожаная кобура. Он всё понял. Он знал протокол. Если Вайс Торнтон звонит тебе посреди ночи и не своим голосом говорит такие вещи, значит дело серьезное. — Где? — спросил он, и я знал, что это всё что ему требуется. — Больница «Hillsboro Hospital». Отделение интенсивной терапии. — Понял. Я подниму людей. Перекроем все выезды из города, — пробасил Даррен. На фоне в трубке послышался хлопок входной двери его квартиры. Затем звон ключей, — Лэнгдон проверит камеры больницы и по трассам Хиллсборо. Они не уйдут. — Найди их, — мой голос звучал так тихо, что его можно было принять за шёпот. Но в каждом слове крылась такая чудовищная, нечеловеческая тяжесть, что от неё можно было задохнуться. — Найди их, Даррен. Найди её. У тебя есть час. Пауза. — А если часа не хватит? Я посмотрел вниз. На тёмную лужу кофе, в которой отражался мертвенный больничный свет. На одинокий картонный стаканчик, лежащий на боку, — такой маленький и жалкий на этом огромном, холодном полу. Она стояла здесь. На этом самом месте. В моей куртке, которая ей была до колен. Одна. Замёрзшая. Сломленная болезнью мамы. Рылась в моих карманах в поисках мелочи на дешёвый кофе, потому что я — идиот, мудак, ничтожество — оставил её одну в два часа ночи в больнице, в городе, где её семью уже травят ядом из-за меня. — Тогда я начну убивать, — ответил я и повесил трубку. Стоя в пустом, мёртвом коридоре провинциальной больницы, заливаемом тусклым ночным светом, я медленно поднял голову и посмотрел в потолок. Мои глаза были сухими. Абсолютно, мать их, сухими. Но если бы в этот момент кто-нибудь заглянул в них — любой, даже самый храбрый, самый отмороженный сукин сын на этой планете — он бы увидел то, от чего кровь застывает в жилах и начинает сигналить инстинкт самосохранения. Он бы увидел не человека. Не миллиардера в спортивных штанах, не CEO, не любовника, не друга. Он бы увидел существо, у которого забрали единственную причину не сжечь этот мир дотла. Которому вырвали сердце с корнем, оставив на его месте зияющую кровоточащую дыру. Я убрал телефон в карман. Развернулся. И пошёл обратно по коридору. Шаги мои были ровными. Спокойными. Размеренными. Но внутри горел пожар. Тихий, всепоглощающий. Тот самый пожар, который начался, когда мне было тринадцать и я стоял над двумя гробами. Тогда он выжег из меня мальчика и оставил зверя. Сейчас же он выжигал из зверя последние остатки человечности. Я дошёл до кресел. Рассел храпел. Минди тихо посапывала. Мир за стенами «Hillsboro Hospital» продолжал существовать, как ни в чём не бывало. Но для меня он только что сгинул в геенне огненной. Я найду тебя, мышонок. И бог свидетель — те, кто посмел до тебя дотронуться, будут молить меня даровать им смерть.

Саманта Хэйз.

Первое, что я почувствовала — холод. Не тот привычный зимний холод, от которого можно спрятаться под одеялом или в чьих-то горячих руках. Нет. Это был другой холод. Мертвенный, сырой, пробирающий до самых костей, до самого нутра — тот, что просачивается сквозь кожу, мышцы и сухожилия и оседает где-то на позвоночнике ледяным, ноющим грузом. Так бывает холодно только в подвалах. Или на кладбище. Я лежала на чём-то твёрдом и ледяном — бетонном полу, как подсказало мне затуманенное, еле функционирующее сознание. Щека была прижата к шершавой бетонной поверхности, и мелкие крошки впивались в кожу. Во рту стоял мерзкий, тошнотворно сладкий привкус — химический, неестественный, от которого язык казался ватным и чужим. Почему-то я была этому даже не удивлена. Если бы похитители ничего бы мне не вкололи, мы бы добирались досюда гораздо дольше. И скорее всего, не доехали бы. Мозг отказывался выстраивать чёткую хронологию событий, выдавая лишь рваные, смазанные вспышки: кофейный автомат, кошелек Вайса, кожаные перчатки на моём лице, темнота служебного коридора и острый, обжигающий укол в шею, после которого мир превратился в густую, непроглядную черноту. Я попыталась пошевелиться и тут же об этом пожалела. Запястья вспыхнули, как обожженные. Толстые пластиковые стяжки, моментально, до мяса врезались в кожу, фиксируя руки за спиной так туго, что пальцы уже почти не чувствовались. Лодыжки были стянуты точно так же. При малейшем движении пластик впивался глубже, и я сдавленно шипела сквозь стиснутые зубы от нестерпимой боли. Шрамы точно останутся. Кое-как, с трудом разлепив тяжёлые, словно налитые свинцом веки, я попыталась осмотреться. Помещение было маленьким, тёмным и абсолютно голым. Бетонные стены, бетонный пол, бетонный потолок. Единственным источником света здесь была тусклая лампочка без абажура, свисавшая на проводе откуда-то сверху и лениво покачивающаяся от сквозняка, отбрасывая по стенам уродливые, пляшущие тени. В углу стояли два складных металлических стула. Воняло сыростью, ржавчиной, машинным маслом и ещё чем-то кисловатым, от чего к горлу тут же подкатила удушливая волна тошноты. Подвал или гараж. Или какой-то долбанный ангар на окраине — я понятия не имела, где нахожусь и сколько прошло времени. Паника ударила первой. Накрыла сверху раскалённой, давящей волной, мгновенно выбивая из лёгких остатки и без того скудного воздуха. Сердце заколотилось так бешено, так оглушительно, что удары отдавались в висках, горле и кончиках онемевших пальцев. Дрожа от ужаса, я рефлекторно дёрнула руками — и пластик безжалостно впился в запястья ещё глубже, выдавливая из меня сдавленный, жалобный стон. Вайс. Его имя пронеслось в моей голове раньше, чем любая связная мысль. Не «помогите». Не «где я». Не «что происходит». Вайс. Где он? Знает ли он уже? Ищет ли? Конечно, ищет. Конечно, знает. Вайс Торнтон — человек, который чувствовал моё присутствие за закрытыми дверями и через бетонные стены. Который отслеживал каждый мой шаг, каждый вдох, каждый взгляд в сторону другого мужчины с маниакальной, пугающей точностью. Он не мог не знать. Он уже видел пустой коридор, разлитый кофе на полу и свой выпавший из моих рук бумажник. Эта мысль должна была меня утешить. Но почему-то стало только страшнее. Я знала, что Вайс не тот человек, который может спустить такое с рук. Да, он найдет меня. И возможно, я даже буду ещё жива на тот момент. Но прежде чем это случится, Вайс Торнтон превратит весь Нью-Йорк в выжженное пепелище. Камня на камне не оставит. Он зальет улицы города кровью всех тех несчастных, кому не посчастливилось поучаствовать в моем похищении. И не важно, сколько людей в этом будут замешаны. Это пугало меня куда больше, чем моя собственная участь. Потому что именно этого от него и ждали. Эта догадка пришла ко мне не как в фильмах — с драматичным закадровым голосом и крупным планом расширившихся от прозрения зрачков. Нет. Она заползла в мой разбитый, отравленный химией мозг медленно, тихо, как яд по венам — складываясь из мелких, разрозненных осколков, которые до сих пор не желали собираться в единую картину. Больница. Два часа ночи. Пустой коридор в отделе интенсивной терапии. Ни камер. Ни охраны. Кофейный автомат в слепой зоне, в самом дальнем, мёртвом углу отделения — куда не доходит свет, где все посты медсестер пусты в такой час и куда я, наивная, разбитая горем дурочка, сама пришла на своих двоих. Добровольно. Предсказуемо. Как крыса в лабиринте, бегущая за кусочком сыра прямо в захлопывающуюся клетку. Меня не искали. Меня ждали. Кто-то подстроил всё так, чтобы я оказалась в этой больнице. Знал, что Вайс и Рассел выйдут курить. Знал, что Минди уснёт и не сможет увидеть, как меня... Я зажмурилась так сильно, что под веками вспыхнули белые пятна. Нет, нет, нет. Не Минди. Только не она. Мозг отчаянно, инстинктивно отбрасывал эту мысль, как руки отдергиваются от раскалённого железа. Минди — моя лучшая подруга. Та, с кем мы провели бок о бок всю школу и универ. Она держала мои волосы, когда я блевала на первой студенческой вечеринке. Она выслушивала все мои слезливые истории о Вайсе, пока он был ещё в Нью-Йорке. Она помогала мне копать под Ричарда. И она же приехала к моим родителям посреди ночи и вызвала скорую, спасая маме жизнь. Только сейчас до меня дошла странная мысль, которую я не осознала, рыдая на груди брата в маминой палате. Минди сказала, что её мама попросила передать моим родителям лимонный пирог. Но странно наверное передавать пирог через дочь, которая приехала домой всего лишь на выходные, когда ты живешь через пару домов. Картина складывалась жуткая. Минди оказалась именно в том месте и именно в то время, когда это было нужно. Вайс говорил о яде. Что похожие на инсульт симптомы может вызвать какой-то особый вид, который трудно распознать в маленькой больнице... Тошнота подкатила к горлу — настоящая, физическая, выворачивающая наизнанку. Я повернула голову набок и судорожно сглотнула, давя рвотный спазм. Химический привкус во рту стал ещё отвратительнее. Нет. Сейчас не время. Об этом — потом. Когда я выберусь отсюда. А я точно, блять, выберусь. Сейчас мне нужно было думать. Не паниковать, не рыдать и уж тем более не блевать. Думать — холодно, расчётливо, отключив эмоции, как делал это Вайс каждый раз, когда его загоняли в угол. Он научил меня этому, сам того не зная. Каждый раз, когда я наблюдала за тем, как он ведёт переговоры, как разговаривает с людьми, которых ненавидит, как принимает решения, от которых зависят миллионы — я впитывала это. Как губка. В голове вдруг возникло недавнее воспоминание, которое сейчас казалось чем-то из другой жизни. Сладостным, несбыточным сном. На чердаке, неожиданно обнаружившемся в, теперь уже, нашем с Вайсом доме, пахло пылью, опилками и хвоей. Здесь было гораздо холоднее, чем в остальном доме. Свежий зимний ветер тут свободно гулял, задувая через щели между балками в крыше. Выпрямив затекшую спину, я тяжело вздохнула, выныривая из коробки с книгами и отбросила, тыльной стороной руки, с лица прядь своих светлых волос. Это была последняя коробка. А я и не знала, что у меня столько книг, пока не переехала от родителей к Вайсу. — Сэмми, — низкий, бархатный, мужской тембр прозвучал совсем рядом, вызывая у меня на спине табун теплых мурашек, — передохни, мышонок. Ты уже три часа тут сидишь, книги сортируешь. — Это же важно, — обиженно буркнула я, бросая на своего мужчину острый взгляд через плечо, — я хотела оставить в доме всё, что могу захотеть прочитать в ближайшее время и что я хотела бы, чтобы прочитал ты. А остальное отнести сюда. Медленной, вальяжной походкой пройдя по низкой мансарде, доходящей Аайсу почти до макушки, он поставил на одну из коробок чашку с горячим сладким чаем для меня и сел на край старенького потертого кресла из дома его бабули Эсидоры. Длинные мужские пальцы подцепили красивый серый корешок книги из одной из моих коробок, которые не прошли отбор, и с тихим треском раскрыли её, тут же принимаясь перелистывать уже слегка желтоватые страницы. — И что же не так с этой книгой? — спросил он вчитываясь в строчки. Глянув на надпись на корешке, я тут же всполошилась и, покраснев до корней волос, кинулась к Вайсу, пытаясь выхватить у него книгу. Конечно же, он не позволил мне этого сделать. — Вайс! — «Микаэль приподнял меня за бедра и усадил на угол большого старинного комода, игнорируя тот факт, что, вероятно на аукционе, этот предмет мебели может уйти из-под молотка за бешеные миллионы. Сейчас всё его внимание было сконцентрировано на мне», — начал читать вслух Торнтон, приподнимая руку с книгой чуть выше доступного мне уровня и совершенно не обращая внимание на тот факт, что я уже почти повисла на нём, пытаясь забрать книгу. — Вайс! Ну хватит! — «Ты вновь ослушалась меня, Кэролайн, — прорычал мне в губы яростный мужчина. Его ненасытные руки уже задрали мою юбку и сжали бледную, нежную кожу на внешней стороне бёдер, посылая по пояснице волны экстаза, — ты подвергла себя опасности. Снова», — продолжил он и вдруг перешел на звонкий, писклявый голос, не делающий чести женщине, за которую он читал, — «Мик, я могу всё объяснить! — взвилась я, пытаясь собрать тающие как щербет мысли в единую кучу, — я теперь твоя жена. Даже если всё это не по-настоящему. Временно. Мне не всё равно на то, что ты делаешь. Я хотела знать истину!». — Вайс Торнтон, верни мне книгу, или я клянусь богом... — Тише, тише, мышонок. Самое интересное начинается, — его дьявольски весёлые, темные глаза скользнули по строчкам, и губы дрогнули в той самой ухмылке, от которой у меня подкашивались коленки, — «Микаэль зарычал — низко, утробно, по-звериному. Его пальцы впились в мои бёдра так, что на коже наверняка останутся синяки. Но мне было плевать. Мне было плевать на всё, кроме...» — Я тебя ненавижу, — простонала я, закрывая пылающее лицо ладонями и сползая по его плечу вниз, как тающий воск. Уши горели так, что, казалось, от них можно прикуривать. — Ты краснеешь, — констатировал Вайс с абсолютно невыносимым самодовольством в голосе. Я не видела его лица, но была на тысячу процентов уверена, что он ухмыляется. — До ушей. — Потому что ты читаешь вслух мои книги! Те, которые я показывала только Минди! — А что в этом плохого? — он выгнул бровь. — Или я плохо читал за Кэролайн? — Ты читал за Кэролайн голосом, которым разговаривают мультяшные белки! Вайс фыркнул. Коротко, негромко — и боже мой, как же редко он это делал. Этот звук каждый раз поражал меня, как маленькое чудо, потому что Вайс Торнтон не смеялся. Он ухмылялся, усмехался, иногда кривил губы в чём-то отдалённо напоминающем улыбку — но вот так, почти по-мальчишечески фыркнуть от смеха, мог только рядом со мной. Только когда нас никто не видел. — Ладно, признаю, Кэролайн мне не удалась, — он наконец опустил руку с книгой и позволил мне выхватить её из его пальцев. Я моментально прижала злосчастный томик к груди, как контрабанду. — Но Микаэль неплох. Мне понравился. Серьёзный мужик с проблемами с контролем, неконтролируемая дама, которая лезет, куда не просят... Ничего не напоминает? — Абсолютно ничего, — отрезала я, пряча книгу в коробку и не поднимая на него глаз, потому что если бы подняла — он бы увидел, что я улыбаюсь. А этого допускать было нельзя. Из принципа. — Совсем ничего? — переспросил Вайс, и в его голосе зазвучала та самая ленивая, тягучая нотка, от которой у меня поджимались пальцы на ногах и низ живота сладко потягивало. Его тёплая ладонь обхватила мой локоть и мягко, но непреклонно развернула меня к себе лицом. — А мне вот показалось, что ты перечитывала эту книгу не раз. Корешок затёртый. Уголки загнуты. Страница сто сорок семь заложена... — его глаза опасно сузились, — ...засушенной ромашкой. Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Это просто закладка! — Это та ромашка, которую я сорвал для тебя у озера, когда тебе было пятнадцать. Пауза. — У тебя дикая память, Торнтон, — выдавила я, чувствуя, как предательский жар заливает щёки, шею и, кажется, всё остальное тело вплоть до пяток. — У меня дикая одержимость тобой, — поправил он, буднично, как поправляют грамматическую ошибку. — Это другое. Память — лишь побочный эффект. Я не нашлась, что ответить. Вместо этого я тяжело вздохнула, подтянула к себе чашку горячего чая, которую он принес, и отпила большой обжигающий глоток, пытаясь спрятать за ним совершенно идиотскую, неуместную, неконтролируемую улыбку, расползающуюся по моему лицу. Мне было девятнадцать, когда я впервые прочитала эту книгу. Вайса тогда уже не было рядом — он исчез в Нью-Йорке, не оставив ни адреса, ни номера, ни объяснений. И за каждым действием Микаэля — за его властью, его яростью, его удушающей, невозможной любовью — Я видела Вайса. Представляла его руки. Его глаза. Его губы. Засушенная ромашка на сто сорок седьмой странице лежала именно на той сцене, где Микаэль впервые говорит Кэролайн, что боится. Не врагов, не смерти, не потери империи. А того, что однажды она посмотрит на него и увидит чудовище. Я так и не сказала Вайсу, почему закладка лежала именно там. — Вай, — начала я тихо, помолчав, грея ладони о горячую чашку и глядя в тёмную ароматную жидкость. — Можно спросить тебя кое о чём? — О чем угодно, мышонок, — он присел на край кресла, вытянув свои длинные ноги и скрестив руки на широкой груди. — Как ты это делаешь? — Что именно? Я наконец подняла на него глаза. Он сидел — огромный, расслабленный, в простой чёрной футболке, из-под рукавов которой выползали тёмные контуры змей на бицепсах. Тёплый свет единственной лампочки на мансарде падал на его лицо, смягчая обычно резкие черты — острые скулы, тяжёлую линию челюсти, красивый мягкий нос с горбинкой. Без костюма, без рабочих звонков, без Даррена и его людей, без всего этого чудовищного веса, который давил на его плечи двадцать четыре часа в сутки — он казался почти... земным. Настоящим. — Не боишься, — сказала я. — Ничего. Вообще ничего. Ты ходишь на встречи с людьми, которые могут тебя убить, и даже пульс не меняется. Тебе угрожают, шантажируют, лезут в твою жизнь — а ты стоишь и смотришь на них так, будто они мухи на лобовом стекле. Как? Ты робот? У тебя что, в груди вместо сердца литий-ионный аккумулятор? Уголок его губ дрогнул. — Литий-ионный аккумулятор, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Серьёзно? — Ну а что мне ещё думать? — я развела руками, едва не расплескав чай. — Ты же как терминатор. Непоколебимый. Только красивее и... ну, ты человек. Вайс какое-то время молча смотрел на меня. Его тёмные глаза, обычно непроницаемые, как два осколка обсидиана, сейчас стали чуть мягче. Теплее. Словно за стеной бронированного стекла кто-то зажёг спичку. — Я боюсь, Сэм, — сказал он, и его голос изменился. Стал тише. Глуше. Лишился той привычной стальной оболочки. — Боюсь часто. Почти каждый день. Я моргнула. Чашка замерла на полпути к губам. — Не за себя, — продолжил он, глядя не на меня, а куда-то мимо — в пыльный угол мансарды, где темнела стопка старых коробок с вещами его бабушки. Его пальцы медленно, бессознательно потирали костяшки другой руки — единственный жест, который выдавал его, когда он подбирался к чему-то по-настоящему тяжёлому. — Мне плевать на себя, Сэмми. Было плевать с тринадцати лет. Когда ты хоронишь родителей в таком возрасте, у тебя довольно быстро отмирает инстинкт самосохранения. Он помолчал. Язык прошёлся по нижней губе — привычка, которую я научилась читать как индикатор того, что Вайс Торнтон собирается сказать что-то, что он не говорит никому. — Я боюсь за тебя, — произнёс он, и каждое слово звучало так, будто он выковыривал его из собственной грудной клетки. — За Рассела. За Мэри и Джонатана. За людей, которых идиот-подросток, потерявший всё, однажды решил считать своей семьёй. Единственной, которая у него осталась. Его взгляд наконец вернулся ко мне. Тяжёлый. Тёмный. Такой честный, что от него захотелось спрятаться. — Но я не показываю этого. Не могу. Потому что мой мир, мышонок — он устроен как джунгли. Покажи слабость — и хищники, которые всё это время кружили на безопасном расстоянии, мгновенно бросятся. Не на меня. А на тех, кого я люблю. Он наклонился всем корпусом вперёд и его огромная, тёплая ладонь накрыла мою — ту, что всё ещё сжимала чашку. Длинные жилистые пальцы легли между моими, и от его прикосновения по руке побежали знакомые горячие мурашки. — Всё, что я делаю — каждая блядская сделка, каждая угроза, каждая бессонная ночь — я делаю для того, чтобы однажды ты могла жить спокойно. Без страха. Чтобы ты могла быть моей женой. Открыто. Не прячась от Рассела и родителей, не оглядываясь на МакАдамсов, ни на кого. Чтобы ты могла носить под сердцем моего ребёнка и знать — нет, быть уверенной — что ни одна тварь на этой земле не посмеет к тебе прикоснуться. Что-то горячее и огромное поднялось у меня из груди и встало в горле раскалённым комом. Я аккуратно поставила чашку на ближайшую коробку, высвободила руки и медленно встала. Вайс молча следил за мной взглядом снизу вверх — непривычный ракурс, потому что обычно это я задирала голову, чтобы посмотреть на него. Подойдя вплотную, я встала между его разведённых коленей и, взяв его жёсткое, суровое, загорелое лицо в обе ладони, легонько потёрлась кончиком носа о его нос. Его дыхание — тёплое, с ноткой кофе и сигарет — коснулось моих губ. — Как ты это делаешь? — прошептала я, не отстраняясь, чувствуя, как его руки привычно, собственнически легли на мои бёдра, притягивая ближе. — Как ты прячешь страх? Расскажи мне. Научи меня. Его большие пальцы медленно, невесомо рисовали круги на моей коже поверх домашних шортиков. Он молчал несколько секунд — так долго, что я уже решила, что он не ответит. И вдруг Вайс прикрыл глаза. Прижался своим лбом к моему и заговорил — тихо, почти шёпотом, так, словно признавался в чём-то запретном. — Когда я захожу в комнату, полную людей, которые хотят меня уничтожить... когда я сажусь напротив человека, который держит мою жизнь в своих руках и ухмыляется мне в лицо... когда мне говорят, что я сдохну, если не прогнусь — я не думаю о них. Его пальцы сжались на моих бедрах чуть сильнее. Чуть крепче. Чуть отчаяннее. — Я вспоминаю твои глаза, Сэм. Серые. Огромные. Раздражающе понимающие, — его губы тронула слабая, почти незаметная тень улыбки, — я вспоминаю, как ты хмуришься, когда читаешь. Как грызёшь ноготь, когда нервничаешь. Как улыбаешься мне утром, когда ещё толком не проснулась и не помнишь, что должна на меня злиться за то, что ночью я был груб. Я тихо, сорвано рассмеялась, чувствуя, как слезы — тёплые на этот раз, не обжигающие — защипали глаза. — Я вспоминаю твои руки, — продолжил он, — маленькие, ледяные, — он поднял мою ладонь и прижал к своим горячим губам, — которые ты вечно суёшь мне под рубашку, потому что «Вай, ну ты же горячий, а мне холодно. Тебе жалко что ли?». Вспоминаю, как ты пахнешь вишней после душа. Как ворочаешься во сне, пиная меня пятками. — Я не пинаюсь, — соврала я дрожащим голосом. — Пинаешься, — отрезал он. — Как маленький кролик. У меня синяки. Я уткнулась ему в шею, давясь смехом и слезами. Его руки сомкнулись вокруг меня — крепко, надёжно, как стены стального бункера. — И я понимаю, — его губы коснулись моего виска, и голос стал совсем низким, — что просто не имею права сплоховать. Не имею права сломаться. Потому что если я сломаюсь — кто защитит вот эту вот невыносимую, упрямую маленькую, обворожительную блондинку, которая лезет в мои секретные файлы, дружит с моим хакером и так сладко сопит по ночам, под моим боком, что у меня сердце болит? Я отстранилась и посмотрела ему в глаза. В них не было ухмылки. Не было игры. Только правда — сырая, голая и страшная в своей простоте. — Ты, Сэмми. Ты — причина, по которой я не показываю страх. Потому что каждый раз, когда мне страшно, я вижу твоё лицо. И понимаю — я не могу сломаться. Мне просто нельзя. Воспоминание оборвалось так же резко, как началось — грубым, хриплым лязганьем металлической двери где-то за моей спиной. Мансарда с тёплым светом, запахом чая и его руками растаяла, как утренний туман, оставив после себя лишь бетон, холод и жгучую, парализующую боль в связанных запястьях. «Мне просто нельзя». Я стиснула зубы так, что заныла челюсть. Хорошо, Вай. Мне тоже нельзя.​​​​​​​​​​​​​​​​ По узкой железной лестнице застучали подошвы тяжелых ботинок. Ритмичный, уверенный звук, от которого бетон под моей щекой, казалось, начал вибрировать. Я замерла, почти перестав дышать. Сначала я увидела тени — четыре уродливых, вытянутых пятна на серой стене. Затем показались двое охранников в камуфляже, застывших по обе стороны от лестницы. А впереди них спускались двое. Они двигались с той самой ленивой, вальяжной грацией хищников, которые никуда не торопятся, потому что добыча уже загнана в угол. Ещё до того, как они вышли под свет, до меня долетел запах. Густой, приторно-сладкий, до тошноты узнаваемый аромат тяжелого итальянского парфюма, который мгновенно заполнил всё маленькое пространство подвала, перебивая вонь сырости. Этот запах... я знала его. Я чувствовала его раньше в залитом солнцем ресторане «Апекс». Мужчины вышли прямо под тусклый, качающийся свет одинокой лампочки. Из моей груди вырвался судорожный, задушенный вздох. Паника, которую я только что пыталась подавить голосом Вайса в своей голове, вернулась с удвоенной силой, ударив по нервам резким разрядом тока. Передо мной стояли братья Моретти. Те самые итальянцы, которых мы с Вайсом публично унизили и лишили пятнадцати процентов украденной прибыли. Те самые, чью коррупционную схему я вскрыла прямо за обеденным столом. Энцо, старший — с идеально зачёсанными назад тёмными волосами и мерзкими тонкими усиками, — брезгливо оглядел подвал, поправляя манжеты своего серого пиджака. А рядом с ним стоял Марко. Его грубое лицо всё так же искажала отбитая, жестокая полуулыбка, но в глазах теперь плескалось не просто сальное вожделение, а чистая, концентрированная ненависть. И я мгновенно увидела то, от чего по моему позвоночнику разлилась новая, мутная волна ужаса. Левая кисть Марко была замотана в толстый слой бинта, сквозь который проступали бурые, засохшие пятна крови. Пальцы — те самые пальцы, которые сжимали моё запястье в ресторане — торчали из-под бинта распухшие, неестественно согнутые, синюшно-фиолетовые. Два из них — средний и безымянный — не двигались вовсе, застывшие в скрюченном, мёртвом положении. Нож Вайса. То мгновение, когда он не смог удержать себя в узде. Марко перехватил мой взгляд. Его губы медленно расползлись в широкой, безумной ухмылке — ухмылке человека, который очень, очень долго мечтал об этом моменте. — Узнала, piccola cagna? — прохрипел он, демонстративно подняв искалеченную руку и покрутив ей перед моим лицом. — Нравится? Два пальца. Сухожилия перерублены к чёртовой матери. Говорят, полная подвижность уже не вернётся. Твой пёс навсегда оставил мне маленький... сувенир. Он присел на корточки — медленно, со зловещей театральностью, — и его здоровая правая рука больно схватила меня за подбородок, заставляя поднять лицо. Грубые пальцы впились в щёки, вдавливая их внутрь. От него несло тем же приторным парфюмом, вином и чем-то ещё — кислым, медицинским, гнилым. — Не трогай, — голос Энцо прозвучал резко и холодно, как щелчок. Ни капли итальянской слащавости. Ни тени того наигранного радушия, которое он разыгрывал в ресторане. — Товар должен быть в целости, Марко. Потерпи. Товар. Марко зарычал — низко, утробно, — но послушался. Его пальцы разжались, оставив на моих щеках горящие лунки от ногтей, и он медленно выпрямился, отступая на шаг. Но его глаза — тёмные, бешеные, полыхающие звериной злобой — остались прикованы ко мне. В них я отчётливо прочла обещание: потом. Когда брат отвернётся. Когда надобность в «целости товара» отпадёт. Энцо спокойно, почти элегантно расстегнул верхнюю пуговицу своего пальто и опустился на один из складных металлических стульев, закидывая ногу на ногу. Его движения были выверенными, неторопливыми — движениями человека, который контролирует ситуацию и наслаждается каждой её секундой. — Саманта, — произнёс он моё имя, и от его тона — вежливого, почти светского — меня замутило сильнее, чем от хватки Марко. — Или вы предпочитаете «мисс Хэйз»? Кажется, ваш босс так вас называет на публике. Хотя, учитывая то, что мы знаем о ваших... внерабочих отношениях, формальности между нами, пожалуй, излишни. Я молчала. Стиснула зубы так, что заныли скулы и смотрела на него снизу вверх с пола — связанная, замёрзшая, покрытая бетонной крошкой и тревожным потом. Но я не отвела взгляд. Вайс никогда не отводил взгляд первым, и я, чёрт возьми, тоже не собиралась. Энцо чуть наклонил голову, разглядывая меня с тем самым выражением — как лепидоптеролог рассматривает приколотую к бархатной доске бабочку. Лишь любопытство. Ни грамма сочувствия. — Знаете, что меня поражает? — он достал из внутреннего кармана пальто пачку тонких сигарилл и, не торопясь, прикурил одну. Терпкий дым поплыл по подвалу, мешаясь с запахом сырости. — Не то, что Торнтон спит со своей ассистенткой. Это даже скучно. Не то, что он прячет её от собственного друга — как его... Рассела? Банально. Нет-нет. Меня поражает другое. Он выдохнул дым, глядя мне прямо в глаза. — Меня поражает, что двадцатидвухлетняя студентка-практикантка, которая ещё вчера сортировала папочки в финансовом отделе, имеет достаточно наглости — или достаточно глупости, — чтобы сесть за стол с людьми, которые убивают за меньшее, и зачитать им вслух их же грехи из блокнотика. Марко фыркнул — грубо, зло. — Она не наглая, fratello. Она тупая. Тупая маленькая сучка, которую Торнтон дрессирует фокусам, как обезьянку. Он пнул меня по ноге, вызывая дикую боль в местах, где лодыжки были стянуты кабельными стяжками. — Надо думать ты качественно сосешь, раз он тебе такую честь оказал. — Хватит, Марко, — Энцо поднял руку, и младший брат мгновенно замолк. — Нет. Она не тупая блядь. В том-то и проблема. Тупая девочка не нашла бы «Stella Marina». Тупая не раскопала бы коррупционную цепочку через закрытые портовые базы, к которым даже у моих людей не было полного доступа. Нет, Саманта далеко не тупая. Его прозрачные, безжизненные глаза сощурились сквозь сизый дым. — Она — оружие. Маленькое, светловолосое и сероглазое оружие, которое Торнтон нацелил на нас. И благодаря которому он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Пауза. Я не выдержала. Слова вырвались сами — хриплые, сорванные, но упрямые. — И какую же? Энцо затянулся. Кончик сигариллы вспыхнул тусклым оранжевым огоньком, осветив его впалые скулы и тонкие, жёсткие губы. — Он показал, как сильно тебя любит, — просто ответил итальянец. — При нас. Публично. Когда пригвоздил руку моего брата к столу из-за того, что тот всего лишь коснулся твоего запястья. Он встал со стула, неторопливо затушил сигариллу о бетонный пол и стряхнул пепел с манжеты. — В нашем мире, Саманта, любовь — это не сила. Это слабость. Ахиллесова пята. Пробоина в броне, в которое можно и нужно бить. И Вайс Торнтон, при всём его уме, при всей его жестокости — сам нарисовал на тебе мишень. Красным маркером. Жирными буквами. Для всех, у кого есть глаза. Он шагнул ко мне. Присел. Его лицо оказалось так близко, что я видела каждую пору на его коже, каждый седой волосок в его мерзких усах. — Ты не цель, дорогая, — произнес он тихо, почти ласково. — Ты наживка. Сыр в мышеловке. И твой мальчик уже на него клюнул. Сердце провалилось сквозь желудок глубже, через бетонный пол, в самые недра земли. Я знала это. Я чувствовала это ещё до того, как увидела их лица. Но услышать подтверждение вслух, из уст человека, который это спланировал — было совсем другим. Это было, как удар под рёбра, от которого невозможно защититься. — Прямо сейчас, — продолжил Энцо, поднимаясь и отряхивая колени с преувеличенной аккуратностью, — твой Вайс Торнтон делает ровно то, что мы от него хотим. Теряет голову. Звонит Даррену. Поднимает своих людей. Перекрывает выезды из города. Задействует всё и всех. Бросает все свои ресурсы на то, чтобы найти тебя. Каждого бойца. Каждую камеру. Каждого информатора. Он развернулся ко мне спиной, глядя на лестницу, по которой спустился. — А пока он ищет тебя здесь, в Хиллсборо... вся его империя в Нью-Йорке остаётся без защиты. Его серверы. Его склады. Его порты, терминалы, контракты — всё то, что он выстраивал больше чем три года, — становится открытым, как брюхо акулы. Он обернулся через плечо. Улыбнулся. И от этой улыбки — спокойной, интеллигентной, почти снисходительной — мне стало так холодно, словно я лежала на замерзшем озере, а не на грязном бетонном полу подвала. Этот холод шел изнутри. Мерзкий. Колющий. — К утру от «TN Group» не останется и камня. Мы заберём каждую кроху. Документы, серверы, контракты, каналы. А когда он найдёт тебя — живую, возможно даже невредимую, — ему будет просто некуда возвращаться. У меня перехватило дыхание. Не от страха — от масштаба. Они не собирались убивать Вайса. Они собирались уничтожить его. Забрать всё. Оставить его живым — сломленным, обобранным, стоящим посреди руин с обгоревшими руками. Это было хуже смерти. Для человека вроде Вайса это было хуже любой пытки. — Вы... — мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за это, — вы всё это спланировали. Мама. Больница. Минди... Имя подруги обожгло мне язык, как кислота. Энцо склонил голову чуть набок. — О, да, кстати о ней. Твоя подруга — очень практичная девушка, — произнес он с лёгким, почти одобрительным кивком. — У всех есть своя цена. Но у неё она оказалась до ужаса смешной. Марко загоготал. Грубо, мерзко, запрокидывая голову. — Рыжая сучка за двести тысяч продала свою лучшую подружку! — выдавил он сквозь хохот, хватаясь здоровой рукой за живот. — Можешь себе представить? Двести штук — и вот ты лежишь на полу в подвале со стяжками на руках! Che affare, а? Какая сделка! У меня потемнело в глазах. Двести тысяч. Минди продала меня за двести тысяч долларов. Моя лучшая подруга, которая плакала на моём плече, когда её бросил Дин Карлтон прямо перед выпускным вечером. Которая клялась, что мы будем подружками невест друг у друга и забеременеем так, чтобы родить вместе и воспитывать наших детей. Которая кормила мою маму отравленным пирогом. Лимонный пирог. Меня вырвало. Желчью — горькой, едкой, обжигающей пустой желудок. Тело скрутило в судорожном, болезненном спазме, и я захлёбывалась собственной рвотой, лёжа на боку на бетонном полу, не в состоянии даже перевернуться, потому что руки были связаны за спиной. Марко брезгливо отшатнулся, а Энцо поморщился и сделал шаг назад, поднимая полу пальто, чтобы не испачкать. — Бурная реакция, — констатировал он скучающим тоном. — Видимо, седатив ещё не вышел. — Фу, блять, — скривился Марко, вздрагивая от омерзения, — весь пол залила. Прошло, может, полминуты, может, целая вечность, прежде чем мой желудок наконец перестал выворачиваться наизнанку. Я лежала, тяжело дыша, чувствуя кислую, горячую влагу на подбородке и щеке. В глазах всё плыло и двоилось. Униженная. Разбитая. Раздавленная. Но живая. Живая и думающая. И среди всего этого хаоса — рвоты, боли, предательства, холода — в моей разбитой, растоптанной голове тихо, упрямо, как сердцебиение, пульсировала одна-единственная мысль. Они допустили ошибку. Они рассказали мне план. Весь. Целиком. От начала до конца. Потому что были уверены, что я — связанная, накачанная химией, лежащая в собственной блевотине на бетонном полу — ничего не смогу сделать. Что я просто товар. Просто наживка. Но наживка тоже может думать и действовать. Я не могла оставаться дамой в беде. Не тогда, когда знала, что империю моего мужчины собираются разрушить. Мне просто нельзя. Я сглотнула горечь, прижалась горящей щекой к ледяному бетону и закрыла глаза. Вайсу нельзя приезжать сюда. Нельзя бросать Нью-Йорк. Нельзя делать именно то, чего от него ждали. Ему нужен сигнал. Любой. Хоть какой-то знак, что я жива и что это — ловушка. Мне нужно было выбраться из этого подвала. Или найти способ передать информацию отсюда. Плевать. Главное сделать. — Энцо, — мой голос вышел рваным, мокрым, почти неузнаваемым. Но я заставила себя говорить. — Откуда такая уверенность, что он приедет сам? Оба брата посмотрели на меня — с одинаковым выражением лёгкого удивления, как смотрят на муху, которая вдруг заговорила человеческим голосом. — Scusi? — Энцо приподнял бровь. — Вайс, — я сплюнула остатки желчи и, превозмогая адскую боль в запястьях, кое-как села, привалившись спиной к стене позади меня. Каждое движение давалось, как пытка, но мне нужно было смотреть им в глаза. — Вы, парни, действительно думаете, что человек, который три года строил теневую империю из ничего, бросит всё и помчится сюда как мальчишка? Он пришлёт Даррена. Своих людей. Армию, если понадобится. Но сам он останется в Нью-Йорке и займется делами. Потому что он не идиот. Он знает, как работают ловушки. Я понятия не имела, правда ли это. Скорее всего — нет. Я была почти уверена, что Вайс уже мчался сюда на всех парах, сжигая покрышки и собственный рассудок. Но мне нужно было посеять сомнение. Крошечное, микроскопическое зёрнышко неуверенности в их безупречном плане. Энцо несколько секунд молча смотрел на меня. Затем усмехнулся — коротко, сухо. И видимо решил, что я, как подстилка Торнтона, могу понимать его немного лучше, чем они. — Интересная теория, — произнёс он, доставая из кармана телефон и проверяя что-то на экране. — Но, видишь ли, Саманта, в этом и заключается красота нашего плана. Не имеет значения, приедет он лично или нет. Пока его голова занята тобой — а она занята только тобой, поверь, я видел его глаза в том ресторане, — он не думает о бизнесе. Он думает о том, жива ли ты. Дышишь ли. Плачешь ли. Больно ли тебе. Он убрал телефон и посмотрел на меня с чем-то, отдалённо похожим на уважение. Или жалость. С ним было сложно отличить одно от другого. — Ты умная девочка, — сказал он тихо. — Жаль, что ты оказалась на неправильной стороне. Он кивнул Марко и двинулся к лестнице. Младший Моретти задержался. Наклонился ко мне — так близко, что его горячее, кислое дыхание обожгло мне ухо. — Когда братец закончит с делами, — прошептал он, и его здоровая рука медленно, отвратительно нежно провела по моим грязным, спутанным волосам, — мы с тобой познакомимся поближе, bella. Без ножей. Без Торнтона. Без правил. У меня ведь должна быть компенсация за два пальца, не так ли? — Марко! — голос Энцо хлестнул с лестницы, как плеть. Итальянец оскалился мне в лицо, медленно выпрямился и, развернувшись, двинулся следом за братом. Их шаги загрохотали по железным ступеням, один из охранников захлопнул за ними тяжёлую дверь, и лязг засова разнёсся по подвалу, как приговор. Тишина. Я осталась одна. В темноте. В холоде. С привкусом рвоты и крови во рту. Но впервые за всё время, что я лежала на этом проклятом полу, внутри меня горело что-то, что было сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее отчаяния. Ярость. Тихая, белая, ослепительно чистая ярость, от которой мои связанные руки перестали дрожать. Я выберусь отсюда. Не потому что я сильная. Не потому что я храбрая. И даже не потому что Вайс меня найдёт. А потому что если я не найду способ передать ему сигнал — он сделает именно то, чего от него ждут. Он бросится спасать меня и потеряет всё, что строил. Всё, ради чего не спал ночами, ради чего убивал и рисковал собственной жизнью. Всё, что он делал для нас. Для нашего будущего. Для того мира, в котором я могла бы быть его женой, носить под сердцем его ребёнка и ничего не бояться. Я не могла этого допустить. Мне просто нельзя. Стиснув зубы до хруста, я прижалась затылком к холодной бетонной стене и начала думать.