ДОЖДЬ

Евгения вынесла Марию из медпункта на руках. Та даже не пошевелилась — снотворное вырубило её полностью. Голова безвольно моталась в такт шагам, разбитая губа приоткрыта, на скуле синяк наливался синевой. Водитель открыл заднюю дверь, Евгения уложила девушку на сиденье, подложила под голову свой пиджак, застелила пледом — в машине всегда был плед, вдруг замёрзнет кто-то важный. Мария свернулась калачиком, прижала руки к груди и задышала ровно. — Домой, — коротко бросила Евгения, садясь рядом. Машина тронулась. В салоне было тепло и тихо. Евгения смотрела в окно на серый город, дождь, людей с зонтами. Думала о предстоящем вечере. О том, что надо будет разобраться с Соболевой. О том, что поставщики опять тянут резину. И вдруг зазвонил телефон. Не её. Телефон Марии. Он валялся на сиденье, выпал из кармана куртки, когда Евгения её укладывала. На экране высветилось: «Мама». Евгения посмотрела на спящую девушку. Та даже не шелохнулась. Она взяла телефон, провела пальцем по экрану. Повезло, что без пароля — у Марии, видимо, не было секретов от родителей. Или просто не успела поставить. — Алло? — голос в трубке был уставшим, женским, с лёгкой хрипотцой. — Мариш, доченька, привет! Ты деньги прислала? Мы тут с отцом в шоке, откуда столько? Ты с ума сошла, зачем так много, мы же волнуемся, ты там голодаешь, наверное… — Здравствуйте, — перебила Евгения спокойно. — Это подруга Марии. Пауза. — А где Марина? — голос матери изменился, стал напряжённым. — Она спит. Рядом со мной. Всё в порядке, не волнуйтесь. Она просто очень устала за последнее время. Работа, учёба — вы же знаете. — Спит? — недоверчиво переспросила мать. — А почему у вас телефон? — Потому что я её подруга и сейчас нахожусь рядом. Она просила ответить, если вы позвоните. Сказала передать, что у неё всё хорошо, что деньги заработаны честно — бар, чаевые, дополнительные смены. И что она вам ещё пришлёт на следующей неделе. Евгения говорила ровно, без эмоций, как доклад зачитывала. Врала легко и профессионально. — А вы… кто? — мать явно не знала, как реагировать. — Меня зовут Женя. Мы с Марией вместе учимся. Она живёт у меня пару дней, потому что в общаге шумно, а ей надо готовиться к экзаменам. Я за ней присматриваю. — Присматриваете? — в голосе матери проскользнуло что-то похожее на облегчение. — А то она у нас такая самостоятельная, вечно молчит, не жалуется. Мы тут с отцом переживаем, денег бы ей отправить, а она нам сама… — Не переживайте, — перебила Евгения. — Я о ней позабочусь. Она хорошая девочка. Умная. Вы ей скажите, чтобы не стеснялась просить помощи. — Спасибо вам, Женя, — мать, кажется, действительно расслабилась. — Вы ей напомните, чтобы ела нормально. И чтобы спала. А то она вечно с книгами. — Напомню. Спокойной ночи. — Спокойной. Евгения сбросила вызов. Положила телефон на сиденье. Посмотрела на Марию. Та спала, поджав ноги, уткнувшись носом в плед. — Маленькая дура, — сказала Евгения тихо. — Мать за тебя волнуется, а ты травишь себя таблетками и работаешь по ночам с разбитой мордой. Она наклонилась и поцеловала её в висок. Нежно, почти незаметно. Потом поправила плед, укрыла плотнее и откинулась на сиденье, глядя в окно. Дождь всё лил. Евгения завезла Марию в квартиру, уложила в кровать, раздела, укрыла одеялом. Девушка даже не проснулась, когда её тащили через коридор — снотворное было сильным. Оставив её одну, Евгения вызвала такси и поехала по адресу, который пробила через знакомых. Соболевы жили в новом доме в центре — бизнес-класс, охрана, дорогие машины во дворе. Евгения назвала код домофона, поднялась на четвёртый этаж и позвонила в дверь. Открыл мужчина. Лет пятидесяти, дорогой костюм, запонки, холёное лицо, на котором уже проступили капли пота — то ли от волнения, то ли от того, что дома он расслабился с коньяком. — Вы кто? — спросил он, окидывая её взглядом. — Ветрова Евгения Леонидовна. Декан вашего университета. Я по поводу вашей дочери. Отец Соболевой побледнел, потом покраснел. — Ах, Ветрова, — процедил он. — Та самая, что мою девочку отчислила. Заходите, раз пришли. Поговорим. Он пропустил её в прихожую. Квартира была безвкусно богатой — мрамор, позолота, огромная люстра. Евгения прошла в гостиную, села в кресло, даже не спрашивая разрешения. Соболев-старший встал напротив, скрестив руки на груди. — Вы хоть понимаете, что наделали? — начал он с порога. — Моя дочь теперь без образования. Вы знаете, сколько я вложил в этот университет? Я спонсировал стройку нового корпуса! Я лично договаривался с ректором! — Знаю, — спокойно ответила Евгения. — И именно поэтому я здесь. — Поэтому? — он опешил. — Потому что ваша дочь сегодня избила студентку в коридоре университета. Втроём. Подкараулила в туалете. У пострадавшей разбита губа, синяки, порвана одежда. Если это девочка подаст заявление в полицию — вашей дочери светит уголовка за побои. А ей уже есть восемнадцать. Отец Соболевой побагровел. — Да вы что мне угрожаете?! Да я вас с должности сживу! У меня связи в министерстве, я вам устрою… — Устраивайте, — перебила Евгения, не повышая голоса. — Но перед этим послушайте меня. Она достала телефон, показала ему экран. Там было видео — запись с камеры наблюдения в коридоре. Соболева и две её подруги набрасываются на Марию, та пытается закрыться, получает удар в лицо, падает. — Это копия, — сказала Евгения. — Оригинал у меня в сейфе. Если вы не прекратите угрожать, я передам это в полицию. И в СМИ. Дочка спонсора избивает бедную студентку — хороший заголовок, правда? Отец смотрел на экран, и лицо его медленно менялось. Злость уступала место страху. — Чего вы хотите? — спросил он тихо. — Чтобы ваша дочь больше никогда не появлялась в университете. Чтобы вы лично проследили за тем, что она уедет из города на ближайшие полгода. Чтобы вы забыли дорогу в наш вуз и не пытались давить на ректора. И чтобы вы компенсировали моральный ущерб. — Сколько? Евгения назвала сумму. Отец побледнел ещё сильнее, но кивнул. — И ещё, — добавила она, вставая. — Вы уволены. — С какой стати? Я там не работаю! — Из попечительского совета. Я сегодня же подниму вопрос о вашем членстве. Учитывая, что ваша дочь позорит университет, думаю, совет проголосует единогласно. Она направилась к выходу, но остановилась в дверях. — Передайте дочери: если она ещё раз приблизится к Марии, я лично сделаю так, что её уголовное дело будет громким. Очень громким. Удачи. Дверь за ней захлопнулась. На лестничной клетке Евгения выдохнула, надела очки и вызвала такси. Домой. К котёнку. Вернувшись в свою квартиру в час ночи, Евгения сразу поняла: что-то не так. Тишина была слишком громкой. Она прошла в спальню. Кровать пуста, одеяло скомкано, на подушке след от головы. Ванная пуста. Кухня пуста. Одежда Марии исчезла, чужая футболка валялась на полу — видимо, девушка переоделась в свою. Евгения остановилась посреди спальни и закрыла глаза. — Дура, — сказала она вслух. — Маленькая конченая дура. Она знала, где искать. Только одно место могло быть важнее сна и безопасности. Бар. Бар работал до шести утра. Евгения вошла туда в половине второго. В зале было накурено, шумно, пьяно. Музыка долбила из колонок, студенты и просто местные алкаши толпились у стойки. Евгения прошла сквозь толпу, не глядя ни на кого, и остановилась. Мария стояла за стойкой. С разбитой губой, с синяком на скуле, в той самой одежде, в которой была днём — только футболку сменила на свою, старую. Она разносила напитки, улыбалась клиентам, принимала заказы. Руки слегка тряслись, но она держалась. На секунду Евгения замерла. Внутри что-то щёлкнуло. Не нежность. Не жалость. Злость. Холодная, тяжёлая злость. Она подошла к стойке, села на высокий стул. Мария обернулась, и лицо её вытянулось. — Вы? — выдохнула она. — Я, — спокойно ответила Евгения. — Позови хозяйку. — Зачем? — Не задавай вопросов. Просто позови. Мария колебалась секунду, потом скрылась в подсобке. Через минуту вышла полная женщина лет пятидесяти — Зинаида Петровна. — Тётя? — спросила она подозрительно, разглядывая дорогую одежду Евгении. —Да а ещё та, у кого есть деньги, — Евгения положила на стойку пачку купюр. Толстую. Очень толстую. — Здесь пятьсот тысяч. Ваша сотрудница Мария больше у вас не работает. Она увольняется прямо сейчас. Забирает вещи и уходит. Вопросы? Зинаида Петровна смотрела на деньги, и глаза её округлялись. — Но как же… у меня смена… график… — График вы перекроете. Наймёте кого-то другого. Пятьсот тысяч — это её зарплата за год возможно за 2 вперёд. Берите и не задавайте вопросов. Зинаида взяла деньги. Медленно, будто боялась, что они исчезнут. Спрятала в карман фартука. — Мария, — сказала она хрипло, — ты свободна. Завтра за расчётом зайди. Мария стояла, открыв рот. Евгения схватила её за руку и потащила к выходу, даже не дав попрощаться. На улице моросил дождь. Мария пыталась вырвать руку, но хватка была железной. — Отпустите! — зашипела она. — Вы с ума сошли? Это моя работа! Евгения остановилась, развернула её и прижала спиной к стене бара. Встала вплотную, сверля глазами. — Твоя работа? — голос был тихим, но от него веяло таким холодом, что Мария замерла. — Ты сбежала из моей квартиры. Ты, блядь, сбежала, хотя я сказала тебе спать. Ты попёрлась в бар с разбитой мордой, с сотрясением, возможно, с кровоизлиянием, и встала за стойку разливать пиво алкашам! — Мне нужны деньги! — Мне плевать, что тебе нужно! — рявкнула Евгения, впервые повысив голос. — Ты понимаешь, что могло случиться? У тебя могло быть сотрясение! Ты могла упасть в обморок с горячим кофе! Тебя могли ударить пьяные уроды! Ты могла умереть! — Не умерла же! — А если бы да? Что тогда? — Евгения схватила её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Твоя мать звонила. Я говорила с ней. Полчаса врала, что ты в порядке, что ты спишь, что я за тобой присматриваю. А ты в это время в баре с разбитой губой! Мария замерла. Гнев в глазах сменился растерянностью. — Вы говорили с мамой? — Да. И сказала ей, что ты умница, что ты справишься, что у тебя всё хорошо. А ты, маленькая безответственная дрянь, взяла и всё испортила! Евгения дышала тяжело, сдерживаясь из последних сил. Её трясло — от злости, от страха, который она только сейчас осознала. — Это безответственно, — сказала она тише, но жёстче. — Ты безответственная эгоистка, которая не думает ни о ком, кроме себя. О том, что с тобой случится — тебе плевать. О том, что твоя мать будет делать, если ты завтра свалишься замертво — тебе плевать. О том, что я вложила в тебя время, деньги и, блядь, нервы — тебе тоже плевать. — Неправда, — прошептала Мария. — Правда. Потому что если бы тебе было не плевать, ты бы лежала сейчас в тёплой постели и отдыхала. А не стояла здесь, мокрая, побитая, с трясущимися руками. Евгения отпустила её, сделала шаг назад. Провела рукой по лицу, выдохнула. — Садись в машину, — сказала она устало. — Я не хочу больше ничего слышать. Просто сядь в машину. Мария стояла, сжавшись, и молчала. — Быстро. Мария пошла к машине. Села на заднее сиденье. Евгения села рядом. — Домой, — бросила она водителю. Всю дорогу они молчали. Дома Евгения молча разделась, молча налила себе виски, села в кресло в гостиной и уставилась в окно. Мария стояла в дверях, не зная, что делать. — Иди спать, — сказала Евгения, не глядя на неё. — Я… — Иди спать. Завтра поговорим. Если я ещё захочу говорить. Мария постояла секунду, потом развернулась и ушла в спальню. Она лежала в темноте и смотрела в потолок. Впервые за долгое время ей было по-настоящему стыдно. Евгения сидела в гостиной до четырёх утра, пила виски и смотрела на ночной город. Котёнок, — думала она. — Маленький бездомный котёнок, который лезет под машины. И сама не понимала, почему ей так страшно за него.