ДОЖДЬ

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво давил на дверной звонок. Дзынь-дзынь-дзынь — через каждые три секунды, как будто человек снаружи боялся, что мы не услышим. Евгения рядом со мной на диване дышала ровно, но я чувствовала, как она напряглась. Сон ушёл мгновенно — такое бывает только когда организм понимает, что случилось что-то экстренное. — Сиди тихо, — шепнула она, вставая. Я смотрела, как она идёт к двери, босая, в халате, волосы растрёпаны. Она заглянула в глазок и замерла. На её лице промелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Страх? Нет, не страх. Что-то другое. Усталость. Обречённость. Как у человека, который открывает дверь и знает, что за ней стоит буря. — Иди в спальню, — сказала она, не оборачиваясь. — Ложись там и не выходи. — Жень, кто там? — Иди. Голос не терпел возражений. Я сползла с дивана, на цыпочках прошла в спальню, закрыла дверь. Легла на кровать, натянула одеяло до подбородка. Сердце колотилось. Я услышала, как щёлкнул замок. Как Евгения сказала: «Мама, ты чего?» Мама. Её мама. Я замерла. Сначала я слышала только женский голос. Громкий, резкий, с металлическими нотками. Он врезался в тишину квартиры, как топор. — Ты что, не открываешь? Я звоню десять минут! — Я спала, мам. Входи. — Спала? В десять утра? Ты работаешь или нет? — Вчера была на совещании до ночи. Мам, ты чего так рано? — Рано? Я три часа ехала! Три часа в этой проклятой электричке, потому что моя дочь не может нормальную машину прислать! — Я прислала бы, если бы ты предупредила. — А я должна предупреждать? Я твоя мать или нет? Я лежала в спальне и слушала этот голос, и мне становилось холодно. В нём не было тепла. Совсем. Он был как лезвие — острый, опасный, режущий. — Мам, давай разувайся, проходи. — Не указывай мне. Я сама знаю, что делать. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Гостья прошла в гостиную. — У тебя тут прибрано. А я думала, бардак будет. — Я стараюсь. — Стараешься, — голос стал ещё ядовитее. — А я, значит, не старалась? Ты выросла в чистоте, я за тобой убирала, готовила, пока ты на своих операциях пропадала. — Мам, я тогда училась. — Училась, работала, — женщина передразнила чей-то голос. — Всё ты делала, одна. А я, значит, никто. Я сжалась под одеялом. Мне казалось, что я слышу, как воздух в квартире становится гуще. Как каждая фраза этой женщины оставляет на стенах царапины. — Ты чай будешь? — голос Евгении был ровным, но я чувствовала в нём напряжение. — А вино у тебя есть? Или ты только для гостей дорогих держишь? — Есть. Сейчас принесу. — Не надо, сама найду. Я у тебя в доме не первый раз, знаю, где что лежит. Шаги. Открылся холодильник. Звякнула бутылка. — Хорошее вино. Дорогое. Для себя, значит, не жалеешь. — Мам, зачем ты приехала? — Зачем? — голос вдруг стал тихим. Очень тихим. И от этого ещё страшнее. — Я приехала посмотреть на свою дочь. Которая не звонит. Которая не приезжает. Которая забыла, что у неё есть мать. — Я звоню каждую неделю. — Каждую неделю? — голос снова взлетел. — Раз в неделю позвонить — это ты называешь заботой? А когда у меня давление было? А когда я в больницу попала? Ты приехала? Нет, ты прислала деньги. Деньги, Женя! Я твоя мать, а не попрошайка! — Я приехала бы, если бы ты сказала. — Я должна просить? Я должна унижаться, чтобы моя дочь соизволила приехать? Я лежала и слушала, и внутри меня всё сжималось. Этот голос. Эта манера говорить. Это ощущение, что ты всегда виноват, что бы ни сделал. Это она, — подумала я. — Из неё выросла Евгения. Из этого голоса, из этих упрёков, из этого холода. Я вдруг поняла, почему Евгения такая. Почему она не умеет говорить о чувствах. Почему она боится слабости. Потому что её научили: слабость — это то, за что наказывают. Чувства — это то, чем можно ударить. — У тебя внуков нет, — продолжала мать. — Тридцать семь лет, а ты всё одна. С кем ты там? С бабами своими? — Мам, не начинай. — А что? Я должна молчать? Ты мне внуков не дала, хоть бы зятя привела. Нет, тебе всё девок подавай. — Я не буду это обсуждать. — А что обсуждать? Всё ясно. Старая дева. Вся в работу, в свои больницы. А кто за тобой постареет? Кто присмотрит? Я? — Я справлюсь. — Справишься, — голос вдруг стал усталым. — Всегда ты справлялась. И меня не слушала. И отца не слушала. А теперь он умер, и ты одна. И никто тебе не нужен. Тишина. Долгая, тяжёлая тишина. Я лежала, затаив дыхание, и чувствовала, как эта тишина давит на плечи. Наверное, так же давит на Евгению сейчас. — Я не одна, — сказала Евгения тихо. — Что? — Я не одна, мам. У меня есть люди. — Люди? — голос стал насмешливым. — Какие люди? Секретарши твои голые? Или студентки? — Мам, хватит. — Хватит? Это я тебе скажу: хватит. Хватит тратить жизнь на ерунду. Хватит делать вид, что ты счастлива. Ты не счастлива, Женя. Ты просто не знаешь, что такое счастье. Я закрыла глаза. Мне хотелось выбежать в гостиную и сказать этой женщине всё, что я думаю. Сказать, что её дочь — самый удивительный человек, которого я встречала. Что она спасла меня. Что она заботится, переживает, смеётся, злится — живёт. Что она счастлива, даже если не умеет это показывать. Но я молчала. Потому что это был не мой разговор. Я услышала шаги. Две пары. Одна — тяжёлая, уверенная, с металлическим стуком каблуков. Вторая — лёгкая, почти неслышная, но я знала её. Моя. Они прошли к входной двери. Щёлкнул замок. — Я провожу, — сказала Евгения. — Не надо. Сама дойду. — Мам… — Что «мам»? Позвонишь когда-нибудь? — Позвоню. — Позвоню, — передразнила мать. — Всё ты обещаешь. Дверь открылась. Шаги — сначала одна пара, потом вторая. И потом — тишина. Я ждала. Считала секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Дверь не открывалась. Шагов не было. Они ушли, — подумала я. — Евгения пошла проводить её, а я осталась одна. Я выдохнула, откинула одеяло, встала с кровати и вышла в гостиную. И замерла. В кресле, спиной к окну, сидела женщина. Не Евгения. Её мать. Она сидела, закинув ногу на ногу, в руке — бокал с вином. На столике рядом — бутылка, почти пустая. Она смотрела на меня. Я смотрела на неё. Взгляд — тяжёлый, сканирующий. Она изучала меня так, будто я была препаратом под микроскопом. — Подойди, — сказала она. Я не двинулась. Она подняла палец и поманила меня к себе. Медленно, как кошка, которая играет с мышью. — Я сказала — подойди. Я сделала шаг. Потом ещё один. Остановилась в двух метрах от кресла. Она смотрела на меня долгим взглядом. Сверху вниз, хотя я была выше — она сидела, я стояла. Но почему-то казалось, что она нависает надо мной. — Кто ты такая? — спросила она. Голос был спокойным. Спокойнее, чем в разговоре с Евгенией. Но в этом спокойствии было что-то пугающее. Как у хирурга, который держит скальпель. Я смотрела на неё и молчала. А потом, сама не знаю зачем, сказала: — I'm sorry, I don't understand.(Прошу прощения, я не понимаю.) Она приподняла бровь. — Что? — I don't speak Russian,(Я не говорю по-русски) — я развела руками, изображая полное непонимание. — Sorry.(простите) Она смотрела на меня долгим взглядом. Я старалась не моргать. — Ты что, иностранка? Я кивнула, продолжая делать глупое лицо. — English? No Russian.(Английский? Нет русский) Она усмехнулась. Коротко, безрадостно. — Англичанка, значит. А Женька молчала. Секретничает. Она встала. Я невольно сделала шаг назад. Она подошла ближе. Слишком близко. Я чувствовала запах вина и сигарет. Она смотрела мне в глаза, потом перевела взгляд на шею. И вдруг её рука взлетела вверх. Она схватила меня за горло. Не сильно. Не больно. Просто взяла — как берут вазу, чтобы рассмотреть. — Засосы, — сказала она, глядя на отметины, которые Евгения оставила вчера. — Значит, ты не просто так здесь. Я молчала, стараясь не дышать. Она отпустила меня так же внезапно, как схватила. — Моя дочь ушла подышать, — сказала она, возвращаясь в кресло. — Успокоиться. Я её знаю. Сейчас вернётся злая, начнёт скандалить. А я пока вино допью. Она посмотрела на меня. — Иди умойся. Выглядишь как чучело. Я не заставила себя упрашивать. Развернулась и ушла в ванную. Я закрыла дверь, прислонилась к стене и выдохнула. Руки тряслись. Не от страха — от напряжения. Эта женщина была как... как Евгения, только без фильтра. Вся её жёсткость, вся холодность, вся властность — без той теплоты, которую я иногда видела в глазах Евгении. Из неё выросла Женя, — снова подумала я. — И она смогла стать другой. Смогла быть мягче. Смогла любить. Я умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало — бледная, растрёпанная, с засосами на шее. — Идиотка, — сказала я себе. — Ты могла просто сидеть в спальне. Зачем ты вышла? Ответа не было. Я вышла из ванной и направилась на кухню, чтобы подождать Евгению там. Но мать Евгении уже была на кухне. Она сидела за столом, перед ней стояла тарелка с едой — яичница, тосты, нарезанные фрукты. Рядом — свежий сок. Она приготовила это для меня. Или для себя? Я не знала. Увидев меня, она жестом пригласила сесть. — Садись. Ешь. Я села. Взяла тост, откусила. Есть не хотелось, но я заставила себя. Она сидела напротив и смотрела на дверь. Ждала Евгению. — Она скоро вернётся, — сказала она, не глядя на меня. — У неё это всегда так. Сначала бесится, потом уходит, потом возвращается спокойная. Как отец. Я молчала, жуя тост. — Ты хоть понимаешь, что я говорю? — она посмотрела на меня. Я сделала глупое лицо и покачала головой. — No Russian. Она усмехнулась. — Дура. Но красивая. Женька всегда на красивых велась. Она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Ладно, иностранка. Сиди. Жди. Скоро твоя Женька придёт. И тогда я скажу ей всё, что думаю. Она говорила это спокойно, почти весело. И в этом веселье было что-то пугающее. Как у человека, который давно привык быть правым. Который никогда не сомневается. Я ела, она смотрела на дверь. И мы ждали.