ДОЖДЬ

Я проснулась от того, что в квартире кто-то ходил. Шаги были тяжёлыми, уверенными — каблуки цокали по паркету. Это была не Евгения. Евгения ходит бесшумно, как кошка. Даже в туфлях она ступает мягко, почти невесомо. Мать. Я замерла под одеялом, прислушиваясь. Где-то на кухне звякнула посуда. Кто-то открыл холодильник, закрыл, снова открыл. Потом — звук льющейся воды. Я осторожно села на кровати. Рядом никого не было — Евгения, видимо, ушла на работу или в кабинет. Телефон на тумбочке. Я взяла его. Евгения: Я в кабинете. Не выходи, пока я не приду. Еда в холодильнике. Я выдохнула. Значит, сидим. Я написала: Хорошо. Полежала ещё немного, глядя в потолок. Мысли были странными — вчерашний морг, тело женщины на столе, мои руки в перчатках, этот хруст рёберных ножниц. И мать Евгении, которая смотрела на меня как на экспонат. Две женщины в доме, — подумала я. — Одна — моя. Вторая — её мать. И обе — с характерами. Я встала, натянула халат и на цыпочках прошла в ванную. Старалась не шуметь, но дверь скрипнула. И тут же — шаги в коридоре. — Ты проснулась? — голос матери Евгении был спокойным, даже будничным. Я замерла у двери ванной. — Да, — ответила я тихо. — Не бойся. Я не кусаюсь. Я не была в этом уверена, но промолчала. Зашла в ванную, закрылась. Умылась, почистила зубы, привела волосы в порядок. В зеркале — бледное лицо, круги под глазами. И засосы. Много засосов. Надо их прятать, — подумала я. — Но нечем. Я вышла. Мать Евгении стояла в коридоре, прислонившись к стене, и пила кофе. На ней был домашний костюм — дорогой, тёмно-синий, явно не из дешёвых магазинов. Волосы уложены, макияж — даже дома, с утра. Она смотрела на меня долгим взглядом. Сверху вниз, хотя я была выше. — Выспалась? — спросила она. — Да. — Голодная? — Немного. — Иди на кухню. Еда в холодильнике. Это прозвучало как приказ, но я не обиделась. Почему-то в её голосе не было вчерашней ядовитости. Только усталость. Я прошла на кухню. Она пошла за мной. На кухне было чисто и тихо. Я открыла холодильник — там стояла тарелка с нарезанными фруктами, йогурт, сок. Я достала, села за стол. Она села напротив, поставила чашку с кофе и смотрела. Я ела. Она смотрела. — Ты не спрашиваешь, как меня зовут, — сказала она. — А вы хотите, чтобы спросила? — Обычно люди спрашивают. Я откусила яблоко. — Как вас зовут? — Татьяна Сергеевна. — Очень приятно, Татьяна Сергеевна. — А тебя? — Мария. — Мария, — она повторила моё имя, как будто пробовала на вкус. — Красивое имя. Дорогое. — Спасибо. — А фамилия? Я назвала. Она кивнула. — Ничего не говорило. Ты не из нашей сферы. — Я студентка. — Женька говорила. Медицинского? — Да. — Хочешь быть врачом? — Хочу. Она усмехнулась. — Думаешь, потянешь? Я посмотрела на неё прямо. — Думаю, да. Она смотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула. — Посмотрим. Она встала, взяла чашку и ушла в гостиную. Я осталась одна. Через час пришла Евгения. Я лежала на диване в гостиной, делала вид, что читаю книгу, но на самом деле просто смотрела в потолок. Мать Евгении сидела в кресле и что-то смотрела в телефоне. Тишина была напряжённой. Евгения вошла быстрым шагом, скинула кардиган на спинку стула. — Мам, у тебя всё хорошо? — Всё хорошо. — Кровать привезут сегодня после обеда. — Я знаю. Мне звонили. — Хорошо. Она повернулась ко мне. — Пойдём. — Куда? — В кабинет. Поговорить. Я встала и пошла за ней. В кабинете Евгения закрыла дверь, подошла ко мне и обняла. Сильно, как будто боялась, что я исчезну. — Ты как? — спросила она. — Нормально. Мы позавтракали. Поговорили немного. — О чём? — О том, как меня зовут. И что я хочу быть врачом. Евгения отстранилась, посмотрела на меня. — Она сказала: «посмотрим». — Она всегда так говорит. — Это плохо? — Это нейтрально. Пока. Она поцеловала меня в лоб. — Ты умница. Держишься. — А что мне остаётся? Она усмехнулась. — Ты права. Ничего. Она подошла к столу, села в кресло, поманила меня пальцем. Я подошла, села к ней на колени. Она обняла меня, прижалась щекой к моей голове. — Я должна тебе кое-что сказать, — начала она тихо. — О чём? — О маме. О том, почему она такая. Я молчала, чувствуя, как её дыхание становится глубже. — Она не всегда была такой, — сказала Евгения. — Раньше она была другой. Мягкой. Весёлой. Но когда умер отец… она сломалась. — Когда это было? — Давно. Мне было двадцать. Я училась в ординатуре. Он попал в аварию, погиб сразу. Мама не смогла это пережить. Или смогла, но стала другой. — Какой? — Злой. Обиженной. Она считает, что я бросила её. Что я должна была приехать, ухаживать, заботиться. Но я не могла. У меня была учёба, потом работа, потом клиника. — Ты помогала деньгами. — Деньги — это не она. Ей нужно внимание. Постоянное. Как ребёнку. Я слушала и чувствовала, как тяжело ей говорить об этом. — Она не злая, — сказала Евгения. — Просто… сломанная. И я не знаю, как её починить. — Может, не надо чинить? Может, просто быть рядом? — Я пытаюсь. Но она не подпускает. Она замолчала. Я повернулась, обняла её за шею, прижалась. — Ты справишься, — сказала я. — Ты сильная. — Я устала быть сильной. — Тогда будь слабой. Со мной. Она посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы — первый раз, когда я видела их. — Дура, — сказала она. — Маленькая дура. — Я знаю. Она поцеловала меня. Долго. Нежно. Как будто хотела сказать всё, что не могла сказать словами. Кровать привезли после обеда. Два грузчика затащили в гостевую комнату огромную коробку, распаковали, собрали. Мать Евгении стояла рядом и командовала: «левее», «правее», «нет, не так». Евгения сидела на кухне и пила кофе, глядя в одну точку. — Ты как? — спросила я, садясь рядом. — Нормально. — Врёшь. — Немного. Она взяла мою руку, сжала. — Она будет жить здесь. Две недели. Может, три. — Я поняла. — Ты не против? — Это твой дом. Твоя мама. Я никто, чтобы возражать. Она посмотрела на меня. — Ты не никто. Ты — моя. Я промолчала, но внутри стало тепло. Вечером мы ужинали втроём. Мать Евгении — во главе стола, Евгения — справа, я — слева. Как будто мы семья. Странная, сломанная, но семья. Мать Евгении рассказывала про свою молодость. Оказалось, она была медсестрой. Работала в реанимации. Встречала известных хирургов, даже ассистировала одному светиле. — Я могла бы стать врачом, — сказала она, наливая себе вина. — Но вышла замуж. Родила Женьку. И всё. — И жалеете? — спросила Евгения. — Жалею? — мать посмотрела на неё. — Не знаю. Если бы я стала врачом, тебя бы не было. — Меня бы не было, — повторила Евгения. — Это плохо? — Я не говорила, что плохо. — Ты всегда это подразумеваешь. — Женя! — Что? Я просто констатирую факт. Я сидела и слушала их перепалку, и мне было грустно. Две женщины, которые любят друг друга, но не умеют это показать. Две женщины, которые говорят на разных языках. После ужина я помыла посуду. Евгения ушла в кабинет. Мать осталась на кухне, смотрела на меня. — Ты не боишься меня? — спросила она. Я повернулась. — Немного. — Правильно. Бояться — это нормально. Она встала, подошла ко мне. — Я не сделаю тебе больно, — сказала она тихо. — Ты нужна моей дочери. Я это вижу. — Спасибо. — Не благодари. Я не ради тебя. Ради неё. Она вышла. Я стояла у мойки и смотрела на свои руки. Странный день, — подумала я. — Странный, но хороший. Я выключила воду и пошла в спальню. Евгения пришла поздно. Я уже лежала в кровати, читала книгу. — Не спишь? — спросила она. — Жду тебя. Она разделась, легла рядом, обняла. — Как ты? — Нормально. Мы с твоей мамой поговорили. — О чём? — О том, что я ей нужна. Ради тебя. Евгения молчала. — Ты нужна ей, — сказала я. — Она просто не умеет говорить. — Знаю. — Ты ей нужна. Не только ради денег. Ради того, что ты есть. — Откуда ты знаешь? — Она сказала. Евгения вздохнула. — Ты веришь? — Верю. Она поцеловала меня в плечо. — Ты слишком хорошая для этого мира. — А ты слишком плохая. — Да, — она усмехнулась. — Но тебе нравится. — Нравится. Она обняла меня крепче. — Спи. Я закрыла глаза. За окном шумел город. Где-то далеко лаяла собака, проехала машина. А здесь, в этой комнате, было тихо и спокойно. Я уснула в её объятиях. Я проснулась от запаха кофе и яичницы. В квартире было тихо — не считая приглушённых звуков с кухни. Я села на кровати, потёрла глаза. Евгении рядом не было — её сторона пустовала, одеяло аккуратно заправлено. Я натянула халат и на цыпочках вышла в коридор. Из кухни доносились голоса. — …я не говорила, что он плохой, — это мать Евгении. — Я сказала, что он странный. — Он не странный, мам. Он просто старый и устал. — Всё вы, врачи, такие. Усталые, странные, никого не замечаете. — А кого мы должны замечать? — Друг друга. Жизнь. Что вокруг происходит. Я замерла у двери, не решаясь войти. — Входи, Мария, — сказала мать Евгении, не оборачиваясь. — Не стой в коридоре. Я вошла. Евгения сидела за столом с чашкой кофе, её мать стояла у плиты и жарила яичницу. В комнате пахло домом — так пахло в моём детстве, когда мама готовила завтрак. — Садись, — кивнула Татьяна Сергеевна. — Сейчас позавтракаем. Я села рядом с Евгенией. Она погладила меня по колену под столом — незаметно, но я почувствовала. — Как спалось? — спросила она. — Нормально. А ты рано встала? — В шесть. У меня операция в девять. — Понятно. Татьяна Сергеевна поставила передо мной тарелку с яичницей и тостом. — Ешь. Ты худая. Женя, посмотри на неё — одни кости. — Мам, она нормальная. — Нормальная? — Татьяна Сергеевна села напротив, взяла свою чашку. — У неё ключицы торчат. Я таких в реанимации видела — потом инфаркт в тридцать лет. — Я ем, — сказала я. — Правда. — Ешь больше. Я послушно откусила тост. Евгения смотрела на нас с каким-то странным выражением — вроде усталым, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. После завтрака я убрала тарелки. Евгения ушла переодеваться. Татьяна Сергеевна сидела за столом и смотрела на меня. — Ты сегодня на учёбу? — спросила она. — Да. У меня пары, потом отработка, потом практика. — Что за практика? — В клинике. У Жени. Она приподняла бровь. — В её клинике? — Да. Терапевтическое отделение. Я помогаю медсёстрам, заполняю карты, иногда ассистирую. — Смотри, — Татьяна Сергеевна допила кофе. — Не бери на себя лишнего. Ты студентка, а не врач. — Я знаю. — И береги себя. Женька — человек сложный. Она много требует. — Я справлюсь. Она посмотрела на меня долгим взглядом. — Надеюсь. Водитель отвёз меня в университет. В холле уже толпились студенты. Лена, Катя и Илья стояли у окна, пили кофе и о чём-то спорили. — О! — заорала Лена, увидев меня. — Наша ректорская фаворитка! — Заткнись, — я подошла, чмокнула её в щёку. — Не на всю аудиторию. — А чего стесняться? Все уже знают. — Что знают? — Что ты живёшь у Ветровой. И что она тебя по моргам таскает. Я посмотрела на Илью. — Ты рассказал? — Ничего я не рассказывал, — он поднял руки. — Слухи сами ползут. — Какие слухи? — Ну, — Катя замялась. — Говорят, ты участвовала во вскрытии. Что ты одна, без преподавателя. — Это была не одна. Там был патологоанатом. — Но резала ты. — И что? — Ничего. Круто. Я выдохнула. — Ладно. Пошли на пары. Первая пара — патологическая физиология. Преподаватель — пожилой профессор с дрожащими руками и острым умом. Тема: «Нарушения кислотно-основного состояния». — Итак, — он писал на доске формулы. — Ацидоз. Метаболический и респираторный. В чём разница? Я подняла руку. — Метаболический — из-за накопления кислот в крови. При диабете, голодании, почечной недостаточности. Респираторный — из-за задержки CO₂. При отёке лёгких, ХОБЛ, передозировке седативных. — Хорошо. Компенсация? — При метаболическом — гипервентиляция, выведение CO₂. При респираторном — задержка бикарбоната почками. Но компенсация неполная, pH всё равно сдвинут. — Пять, Мария. Садись. Лена толкнула меня локтем. — Ты чего такая умная? — Учила ночью. — С ректоршей? — Лена! — Ладно-ладно, молчу. Вторая пара — фармакология. Преподавательница — молодая женщина с острым взглядом. Тема: «Антибиотики. Бета-лактамы». — Пенициллины, цефалоспорины, карбапенемы, монобактамы. Механизм действия? Я снова подняла руку. — Ингибирование синтеза клеточной стенки. Связываются с пенициллин-связывающими белками, ингибируют транспептидазу. Клеточная стенка не формируется, бактерии гибнут. — Спектр действия? — Узкий у пенициллинов, широкий у карбапенемов. Но карбапенемы — резерв. — Почему? — Потому что они действуют на всё. Их оставляют на крайний случай, чтобы не развилась резистентность. — Хорошо. Пять. Лена прошептала: — Ты сегодня робот? — Просто выспалась. Третья пара — гистология. Микроскопы, препараты, срезы тканей. Мария смотрела в окуляр на печень — здоровую и цирротическую. Вспомнила ту печень, которую держала в руках. Жёлтую, бугристую. Я видела это живьём, — подумала она. — Теперь просто смотрю на картинку. — Мария, вы что-то задумались, — сказала преподавательница. — Извините. Смотрю на жировую дистрофию. — И что видите? — Вакуоли в цитоплазме гепатоцитов. Ядро смещено на периферию. Ожирение печени. — Хорошо. Опишите дальше. Я описала. Голова работала чётко. Усталость отступила — может быть, потому, что я выспалась, а может, потому, что учёба стала смыслом. Местом, где я ничего не боюсь. После пар у меня была отработка — я пропустила несколько занятий, когда болела. Пришлось отрабатывать в лаборатории биохимии. В лаборатории пахло реактивами и стерилизацией. Мария сидела за столом, перед ней — пробирки, пипетки, центрифуга. Задание: определить уровень глюкозы в сыворотке крови. — Вносите образец, — инструктировала лаборантка, пожилая женщина с добрыми глазами. — Добавляете реагент. Ждёте. Измеряете на анализаторе. Мария работала медленно, аккуратно. Руки не дрожали — она уже не боялась испортить. Практика в клинике дала уверенность. — Хорошо, — лаборантка посмотрела на результат. — В пределах нормы. Распишите протокол. Мария расписала. Через час она вышла из лаборатории, потирая шею. Голова гудела, но это была приятная усталость — усталость от работы, а не от страха. После отработки — клиника. Водитель отвёз меня в «Невский Медикал». Я переоделась в халат, надела бахилы, прошла в терапевтическое отделение. — Мария! — медсестра Ирина махнула рукой. — Ты вовремя. У нас пациентка поступила, кардиология. Заполни карту. — Хорошо. Пациентка — пожилая женщина с одышкой и отёками. Мария собирала анамнез, записывала жалобы, измеряла давление. — Пятьдесят третья палата? — спросила женщина. — Нет, пятьдесят пятая. — А в пятьдесят третьей моя соседка лежала. Умерла вчера. Мария замерла. — Мне жаль. — А чего жалеть? Она старая была. Восемьдесят лет. Всё равно бы умерла. Мария смотрела на женщину и не знала, что сказать. Так вот как люди относятся к смерти, — подумала она. — Как к чему-то обычному. — Ваше давление, — сказала она. — Сто шестьдесят на девяносто. Вам надо принимать таблетки. — Пью, пью. Только они не помогают. — Надо сказать врачу. Он скорректирует дозу. Женщина кивнула, отвернулась к стене. Мария вышла в коридор, закрыла карту. В голове смешалось — вчерашнее вскрытие, сегодняшняя пациентка, фраза «всё равно бы умерла». Как легко люди говорят о смерти. Как будто её не существует. Как будто они сами не умрут. — Мария, — Ирина позвала её. — Помоги с капельницами. Она пошла помогать. Водитель ждал у входа. Мария села на заднее сиденье, откинула голову. День был длинным, но не тяжёлым. Она устала, но внутри было спокойно. Дома пахло ужином. Татьяна Сергеевна стояла у плиты, мешала что-то в кастрюле. Евгения сидела за столом, смотрела в ноутбук. — Привет, — сказала я. — Садись, — кивнула Татьяна Сергеевна. — Будем есть. Я села рядом с Евгенией. Она посмотрела на меня, погладила по руке. — Как день? — Хорошо. Пары, отработка, практика. Устала. — Ешь давай. Я ела и чувствовала, что этот дом становится моим. Странным, сломанным, но моим. Две женщины. Одна — моя. Вторая — её мать. И я между ними.