Пепел и бурбон

      Мёрси больше не чувствовала страха. Она оставила его позади, позволив растечься липкими пятнами по грязному полу коридора. Внутри девушки медленно разрасталась всепоглощающая пустота.       Её втащили в камеру и бросили на тюфяк, словно мешок из кожи с костями. Мёрси упала лицом вниз, не делая ни малейшей попытки перевернуться или прикрыть наготу. Какая разница? Клочья разорванного платья, смешанные с сухой травой и запёкшейся кровью, прилипли к грязному телу. На шее саднило — там, где коготь прошёлся по нежной коже у ключицы, оставив после себя жгучий, болезненно пульсирующий след.       — Сиди, — буркнул охранник и тут же вышел, лязгнув засовом.       Мёрси сидела. Или лежала. Она уже не понимала. Время растеклось, как вязкая патока. Лампочка под потолком продолжала мигать.       Охранник вернулся с бутылкой в руках и какой-то тряпкой, перекинутой через плечо. Он пнул девушку в бок, заставляя перевернуться на спину.       — Не спи. Приказали обработать.       Мёрси уставилась в потолок. Человек наклонился, оттянул ворот разорванного платья и присвистнул.       — Ловко тебя украсили, сука. — Он щедро плеснул из горла бутылки на тряпку. Едкий запах дешёвого алкоголя ударил в ноздри. — Не дёргайся.       Тряпка коснулась раны. Мёрси вздрогнула от внезапного жжения, стиснув зубы так, что челюсти заныли. Жгучая боль разлилась по шее и спустилась к груди, но это было ничто по сравнению с тем, что она уже перенесла. Охранник возился недолго, потом достал пузырёк и вылил на царапину что-то маслянистое, воняющее смолой.       — Заживёт. Шрам будет незаметен, — констатировал он, словно отчитываясь перед невидимым начальством. — Повезло тебе, дуре. Будь царапина глубже — прикопали бы тебя за теми кустами, и дело с концом. А так… — он мерзко оскалил неровные зубы. — Поживёшь ещё. Послужишь.       Он вышел, не забыв преувеличенно громко запереть дверь напоследок. Только после этого Мёрси закрыла глаза и позволила себе провалиться в беспамятство.       Дни тянулись единой однотонной лентой. Приём пищи: порция жидкой похлёбки. Три коротких шага к двери — и натянувшаяся верёвка, неприятно впивающаяся в лодыжку. Затем опять еда. Опять та же посуда. Опять эти три шага. Мёрси перестала дёргать верёвку, прекратила кричать, и даже мысли не допускала об освобождении. Она превратилась в молчаливый предмет, стоящий в углу.       Верёвку вскоре ослабили. Ещё дали какой-то кусок ткани, чтобы прикрыть грудь. Один из охранников бросил ей старую рубашку чрезмерно широкую, явно мужского размера, пропахшую потом и табаком. Мёрси натянула её, не испытывая ни капли благодарности. Просто потому, что было холодно.       Рана на шее затянулась тонкой розовой полоской. В какой-то момент похлёбка сменилась на более менее нормальную еду. Хлеб, мясной бульон, иногда даже кусок пирога. Мёрси ела, поскольку организм нуждался в крохах энергии. Не имело значения, что произойдёт потом.       Большую часть времени девушка сидела, привалившись спиной к стене, и смотрела на дверь. Не ждала, а просто наблюдала. В голове было пусто, как в заброшенном доме, где вандалы выбили все окна и только ветер теперь гулял по пустым комнатам.       Однажды дверь открылась не со скрипом, а с едва слышным щелчком. Мёрси не вздрогнула и даже не подняла головы. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на полу впереди.       Человек не спешил приближаться, и тогда Мёрси всё же пришлось поднять взгляд. Зрачки её расширились. Вошедший в камеру мужчина был не из тех, кто обитал в этом доме постоянно. Он заполнил собой всё пространство крохотной комнатушки — широкий, приземистый, с бычьей шеей и руками, которые могли без особых усилий сломать ей шею. Но не это приковало взгляд Мёрси.       Лицо. Она сначала подумала, что лампочка перестала мигать, застыв в одной из своих мёртвых фаз. Но нет, свет горел как обычно. Просто половина лица этого человека была другой. Шрам начинался у самого виска, тянулся через глаз, разрезал щёку пополам и уходил куда-то под подбородок, теряясь в складках ворота. Кожа стянулась, приподняв угол рта в неестественно застывшей усмешке. Левый глаз, тот, что попал под шрам, смотрел мутно, почти слепо, но правый горел холодным, цепким огнём.       Незнакомец стоял и смотрел на девушку, как мясник смотрит на вырезку или оценщик — на безделушку, попавшую в лавку. — Включи нормальный свет, — сказал он негромко. Голос у мужчины оказался низкий, хриплый, как у человека, который много лет курит дешёвые сигареты.       Кто-то из коридора щёлкнул выключателем. Лампочка под потолком перестала мигать и загорелась ровным, жёлтым, тошнотворным светом. Мёрси невольно зажмурилась — глаза отвыкли от столь яркого и ровного освещения. Сквозь сомкнутые веки она чувствовала его взгляд: тяжёлый, медленный и ощутимый, словно прикосновение.       — Открой глаза.       Девушка не посмела ослушаться. Куда делась та Мёрси, что кричала на Малоуна, что била цепью об пол, что грызла верёвку зубами? Она умерла там, во дворе, под собачьими клыками. Осталась только эта пустая оболочка без чувств и надежд.       Человек со шрамом подошёл ближе. Его тень накрыла девушку целиком. Он наклонился и медленно взял её за подбородок. Повернул голову влево, вправо. Пальцы его были грубыми, в мозолях и мелких шрамах, но держал он её лицо так аккуратно, будто самый спелый из плодов персик.       — Повернись, — приказал он.       Мёрси повернулась, подставляя свету лицо, шею, ключицы. Рубашка сползла с плеча, обнажая розовый рубец, оставленный собачьим когтем. Человек провёл по нему пальцем, и Мёрси еле сдержала дрожь. Только где-то глубоко-глубоко внутри что-то сжалось в комочек и замерло, в ожидании.       — Хорошо зажило, — констатировал он, словно про себя. — Почти незаметно.       Он отпустил её подбородок, выпрямился. В дверях маячил Джордж. Мёрси не слышала, когда он подошёл. Человек со шрамом обернулся к нему.       — Сколько дают?       — Пять сотен, — ответил Джордж.       — Мало. Я с таким товаром к одному человеку пойду. Он за девственницу куска два отдаст, если лицо того стоит. — Он снова посмотрел на Мёрси, медленно оглядывая её с ног до головы. Взгляд задержался на груди, на бёдрах, на босых ступнях, испачканных в грязи. — И не только лицо.       Джордж кашлянул в кулак.       — Лука, я тебя уважаю. Без тебя решение не принимаю. Но ты ж понимаешь — если через тебя продавать, твой процент…       — Мой процент, — перебил его человек со шрамом, и голос его стал жёстче, металлическим звоном пройдя по каменным стенам. — Я тебя спрашивал про процент, Джордж?       Малоун замолчал. Лука — а это был именно он, тот самый Лука, о котором обмолвился толстяк при первой сделке — снова повернулся к Мёрси. Его здоровый глаз впивался в неё, изучал, оценивал. Она сидела неподвижно, в отчаянной, но безуспешной попытке слиться с окружением.       — Сколько ей? — спросил Лука, не глядя на Джорджа.       — Семнадцать. Девственница, это проверено. Доктор смотрел.       Мёрси невольно вздрогнула. Так вот что это был за посетитель недавно. Она тогда ещё приняла его за галлюцинацию от недосыпа. — Доктор, — хмыкнул Лука. — Какой доктор? Твой алкаш из «слепой свиньи»? — Он своё дело знает.       Лука не ответил. Он присел на корточки перед Мёрси, так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Медленно накрутил локон её волос на палец, затем также осторожно отпустил. Шрам на его лице изогнулся, когда он слегка склонил голову набок. Мутный глаз смотрел куда-то мимо, а здоровый — прямо в душу, точнее, в ту пустоту, что разрасталась внутри.       — Ты меня слышишь? — спросил он тихо.       Мёрси кивнула.       — Голос есть?       Она открыла рот, но язык прилип к нёбу. Мёрси действительно пыталась что-то сказать, однако из горла вырвался только хриплый, сухой звук.       — Я спрашиваю, голос есть? — повторил он терпеливо, как учитель, спрашивающий нерадивого ученика.       — Есть.       Мёрси не узнала собственного голоса. Он был далёким, чужим и принадлежал той девочке, что читала библию отцу по вечерам. Но никак не этой запуганной пленнице. Лука удовлетворённо кивнул, выпрямился и повернулся к Джорджу.       — Трогать её больше не смей. Ни ты, ни твои псы, ни эти, — он мотнул головой в сторону коридора, где маячила тень охранника. — Никто. Руки поотрываю, если узнаю, что кто-то хотя бы пальцем прикоснулся к ней. Понял?       — Лука, я ж всё понимаю, — затараторил Малоун, засуетился, будто перед ним стоял не человек, а сам дьявол во плоти. — Какой интерес мне портить товар? Я не дурак.       — Дурак или нет — посмотрим, — отрезал Лука. — Клиент у меня на примете есть. Человек серьёзный, платит хорошие деньги. — Он бросил последний взгляд на Мёрси, и в этом взгляде не было ни жалости, ни угрозы. Один голый расчёт. — Если всё будет в порядке — через неделю заберу.       Он вышел не оглядываясь. Джордж задержался на пороге, посмотрел на Мёрси. В его глазах мелькнуло что-то незнакомое. Уважение? Жалость? Или просто отвращение?       — Слышала? — бросил он. — Через неделю. Будешь себя хорошо вести — может, и правда повезёт. У Луи клиенты богатые. Не пропадёшь, если будешь хорошей девочкой.       Джордж закрыл дверь. Привычно лязгнул засов. Лампочка снова принялась за свой безнадёжный танец — вспышка, тьма, вспышка, тьма.       Мёрси продолжила сидеть неподвижно, глядя в одну точку на стене. Через неделю. Две тысячи долларов. Слова падали в пустоту, не задевая ничего живого. Девушка медленно подняла руку, дотронулась до своего лица. Щека была холодной, как у мертвеца. Пальцы скользнули ниже, коснулись шеи, розового рубца. Всё целое. Всё на месте. Мёрси убрала руку и снова уставилась в пустоту впереди. В голове стояла такая глубокая тишина, что в ней, казалось, можно утонуть.       Раз-два, раз-два… Мёрси снова считала мигание треклятой лампочки. Это было лучше, чем утонуть в тишине собственных мыслей.       Раз-два, раз-два, раз-два.       За стеной, в коридоре, кто-то громко рассмеялся, звякнули стаканы. Поплыл запах дешёвого табака. Мёрси закрыла глаза. Слёз по-прежнему не было.

***

      Мёрси сидела в углу и считала. Сначала шаги в коридоре. Сорок три шага от двери до лестницы. Двадцать семь — обратно. Видимо, где-то закралась ошибка.       Потом она считала удары собственного сердца, но то и дело сбивалась. Приходилось начинать сначала.       Кормили лучше. Принесли чистое бельё, воду для умывания, даже кусок мыла, пахнущий дешёвым салом и щёлоком. Мёрси мылась молча, механически водя мокрой тряпкой по телу. Грязь смывалась, открывая бледную, исхудавшую кожу. Рёбра выпирали, ключицы торчали, словно кто-то положил над грудью две вязальные спицы. Мёрси смотрела на отражение в мутной воде, оставшейся в тазу, и не узнавала себя. Оттуда из глубины на неё смотрела чужая девочка с провалившимися глазницами и тонкой розовой полоской на шее.       В последнюю ночь Джордж зашёл сам, без охранника. Немного постоял в дверях наблюдая. Мёрси отметила, как мужчина переминался с ноги на ногу. Это было непривычно для него.       — Завтра заберут, — сказал он.       Мёрси не ответила. Сидела, обхватив колени, и смотрела в стену. Джордж постоял ещё минуту, хмыкнул и ушёл.       Вскоре за ней пришли двое. Незнакомые люди в тёмных костюмах, с плоскими, ничего не выражающими лицами. Они не сказали ни слова. Один схватил её за локоть, второй накинул ей на голову мешковину. В лицо ударил запах пыли. Мёрси не сопротивлялась. Ноги сами шли вперёд, спотыкались о ступени, увязали в гравии. Где-то рядом фыркнул мотор. Её втолкнули в машину, следом захлопнулась дверь.       Машина ехала долго. Мешок на голове сбился, но Мёрси не решилась его поправлять. Воняло бензином, кожей и чужим потом. Дорога петляла, подбрасывая на ухабах. Затем пошёл ровный, мерный гул, напомнивший о городских улицах и мостовые. Когда машина остановилась, девушку аккуратно вытащили и снова повели в неизвестность. Где-то рядом играла музыка, но Мёрси слышала её приглушённо, как сквозь толщу воды.       Через тонкую щель чуть съехавшего мешка Мёрси неосознанно отмечала детали окружения: мусорные баки, сырой кирпич и невзрачная металлическая дверь, освещённая одним тусклым фонарём. Дальнейший путь сопровождался скрипом деревянных ступеней. Открылась очередная дверь, и музыка хлынула навстречу, заполняя всё пространство вокруг девушки. Саксофон плакал, где-то внизу топали ноги, звенели стаканы, смеялись люди. Чужая жизнь. Та, что никогда не станет её.       Мёрси провели через кухню. Она поняла это по грохоту посуды, грязным ругательствам на незнакомом языке и плотному жару кипящего масла, пары которого будто оседали на коже. Снова лестница, снова коридор, снова дверь. И наконец-то её доставили по назначению.       Мешок сдёрнули. Мёрси зажмурилась от яркого неестественного света. Когда глаза привыкли, она увидела, что стоит в центре небольшой чистой комнаты. Кровать с бережно заправленным бельём. Рядом стул, умывальник и ширма. На стуле — аккуратно сложенная одежда. В углу за ширмой наполовину спряталась изящная ванна, над которой равномерно клубился пар.       — Мойся, — сказал один из провожатых. — Через час за тобой придут.       Они вышли. Мёрси слышала, как щёлкнул замок.       Девушка не раздеваясь залезла в ванну и уставилась на свои, торчащие из-под мокрой ткани, колени. Вода приятно обжигала кожу. Спустя пару минут Мёрси медленно стянула с себя грязные тряпки, что служили её одеждой до сих пор. Девушка завороженно наблюдала за тем, как вода становится мутной, затем она взялась за мыло и тёрла себя, пока кожа не покраснела. Мёрси смывала с себя запах собачьей слюны и собственных нечистот, которые, как ей казалось, въелись в кожу и мышцы.       Постепенно вода начала остывать. Мёрси вылезла, дрожа всем телом, и вытерлась чистой, пахнущей крахмалом белоснежной тканью. Одежда на стуле всё так же ждала её, словно гильотина приговорённого. Чулки, корсет и платье тёмно-синего цвета, из скользкого холодного шёлка и туфли на низком каблуке. Пальцы плохо слушались, чулки никак не хотели натягиваться на мокрые ноги.       Вдруг в дверь постучали.       — Готова? — спросил женский голос.       Мёрси не ответила. Дверь тут же отварилась. Вошла женщина — высокая, сухая, с усталым лицом и цепкими глазами. В руках она держала коробочку с пудрой, помадой и гребнем. Мёрси вспомнила, что в детстве мама давала ей поиграть с похожим набором вещей.       — Сядь, — велела незнакомка.       Мёрси подчинилась. Женщина долго расчёсывала длинные волосы Мёрси, осторожно распутывая колтуны. Потом, со знанием дела, взялась за лицо: пудра легла тонким слоем, скрыв синяки под глазами, бледно-розовая помада была почти незаметна. Женщина работала быстро, умело, как мясник, разделывающий тушу, явно делала это уже не раз.       — Не плачь, — сказала она, заметив, что глаза Мёрси наполнились влагой. — Размажешь.       Слёзы стояли за веками, но не падали на щёки. Мёрси смогла их сдержать.       Закончив, женщина отошла на шаг, оценивая результат.       — Сойдёт, — бросила и поспешно вышла.       Мёрси осталась одна. Она так и сидела на стуле, выпрямив спину, и смотрела лежащие на коленях руки. Ногти обломаны, пальцы в заусенцах. Руки явно не подходили к этому платью.       За дверью послышались тяжёлые шаги. Тот же мужчина, что привёл её сюда, теперь стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и жевал незажжённую сигарету. Взгляд его вязко скользил по ней: от ещё влажных после мытья волос, которые тяжёлыми прядями лежали на плечах, до обломанных ногтей на босых ногах, торчащих из-под подола платья. Туфли она так и не надела, а прозрачные чулки мало что могли скрыть.       — Выпей это, — сказал он, доставая из кармана маленькую белую таблетку и протягивая её вместе с кружкой воды, которую взял с комода. — Чтобы не дёргалась. Клиент не любит, когда девочки нервничают.       Мёрси взяла таблетку, поднесла ко рту, сделала глоток воды и, изобразив глотательное движение, а сама зажала лекарство под языком, в крошечном кармашке между десной и щекой. Мужчина смотрел на её горло, ожидая характерного движения, и, убедившись, что она «проглотила», удовлетворённо кивнул.       — Умница.       Он развернулся и сделал шаг к выходу, обращаясь к кому-то в коридоре. В это же мгновение Мёрси быстро выплюнула таблетку в ладонь и спрятала её за край матраса, забив поглубже. У неё отобрали свободу и право на собственное тело, но разум она не отдаст. Мёрси не станет как мать, которая каждую ночь глотала снотворное, чтобы забыться, и, в конце концов, забылась навсегда. Это хоть и маленькая, но всё равно победа.       Мужчина развернулся, и Мёрси аккуратно поправила подол платья. Ноги не желали слушаться и то и дело подкашивались. Мужчина подошёл ближе, обошёл её кругом. Остановился за спиной, взял прядь волос, пропустил между пальцев.       — Хорошие волосы, — сказал он негромко, с ноткой сального одобрения. Даже мокрые ничего смотрятся, а высохнут — золотом будут. Гости наши такое любят. А то развелось этих флэппертов, тфу…       Он отпустил прядь, подтолкнул Мёрси в спину.       — Давай, пошли.       Девушка двинулась вперёд, босиком по холодному полу коридора. Платье неприятно шуршало и цеплялось за ноги. Мужчина шёл сзади, дыша в затылок дешёвым одеколоном.       Коридор кончился неожиданно. Они остановились напротив тяжёлой, дубовой двери с медной ручкой. Сопровождающий толкнул её, и Мёрси вошла внутрь. Дверь закрылась, со звуком судебного молотка, утверждающего смертный приговор.       Комната была большой. Даже слишком большой для неё. Паркетный пол начищен до маслянистого блеска, стены обиты тёмным деревом, на них красовались картины в тяжёлых рамах. Посередине расположилась огромная кровать под балдахином, застеленная шёлковым покрывалом. У окна — массивный письменный стол, на нём — пепельница, графин с янтарной жидкостью, пухлая папка с бумагами. Тяжёлые портьеры задёрнуты, но сквозь щель пробивается мертвенный уличный свет. Где-то внизу всё ещё играла музыка, но здесь, наверху, она звучала, как блёклое воспоминание о чужой жизни.       В кресле у стола сидел мужчина. Мёрси никогда не видела его раньше. Он поднял на девушку свои маленькие, заплывшие жирком и паутиной морщин, глаза. Складка в уголках губ приподнялась в подобии улыбки.       — А вот и моя девочка, — сказал он вкрадчивым, голосом с намёком на хрипотцу. — Иди сюда. Дай полюбуюсь тобой.       Мёрси сделала шаг. Потом второй. Остановилась в трёх футах от него, не в силах подойти ближе. Он не рассердился, а сам поднялся из кресла, сопровождая это действие тяжёлым кряхтением, и подошёл к девушке вплотную. Смотрел сверху вниз, поглаживая пухлыми пальцами, больше похожими на сардельки, свой жилет. Потом протянул руку, взял её за подбородок и повернул лицо к свету.       — Хороша-а-а, — довольно протянул он. — И лицо такое свежее. Я люблю, когда есть на что смотреть.       Пальцы скользнули выше, запутались в ещё влажных волосах. Он взял прядь, поднёс к носу и вдохнул, прикрыв глаза от удовольствия.       — Мокрые — пахнут мылом. А высохнут — запахнут тобой. Я твой запах постараюсь запомнить. Так пахнет молодость, — мужчина отпустил волосы, провёл ладонью по щеке, затем по шее, нащупал розовый рубец. — Это что?       — Собака, — прошептала Мёрси.       — Собака, — повторил он, с наиграно горькой усмешкой. — Ну, теперь никакая собака тебя не тронет. Теперь ты хорошая девочка. Так ведь? Пойдём.       Мужчина мягко, почти нежно взял её за руку и повёл к кровати. Мёрси шла, не чувствуя ног. Внутри всё сжалось в ледяной ком, который не таял, а рос, заполняя грудную клетку, горло, рот. Она не могла дышать. Не могла думать. Могла только смотреть на его спину, на складки пиджака, на затылок с редкими седыми волосами.       — Садись, — сказал мужчина, указывая на край кровати.       Мёрси села. Шёлк покрывала неприятно скользил по обнажённым участкам кожи. Мужчина опустился рядом. Матрас прогнулся, и Мёрси невольно качнулась к нему. Тот, воспользовался моментом, обнял её за плечи, притянул ближе.       — Боишься? — спросил мужчина, заглядывая в лицо. — Не бойся. Я же сказал — ты мне нравишься. Таких, как ты, обижать не надо. С тобой надо ласково.       Он гладил её по голове, как личного питомца. Пальцы-сардельки перебирали пряди волос, то спутывая их, то снова распуская. Вторая рука скользнула на спину, нащупала застёжку платья.       — Какие волосы, — бормотал он, наклоняясь ближе, дыша в ухо. — Я как увидел — сразу понял, что не зря Лука такую цену за тебя запросил. Ты — золотая. Моя. Ни цента не жалею.       Застёжка поддалась. Платье повисло на плечах, обнажая спину, лопатки, корсет. Мужчина провёл пальцем по спине от самой шеи до верхней части корсета, считая позвонки.       — Худая, — сказал он с сожалением. — Но ничего. Дело поправимое. Откормишься. У Малоунов бабы голодными не ходят. Главное — будь хорошей девочкой.       Он потянул платье вниз. Шёлк скользнул по телу, собрался на талии. Мёрси сидела неподвижно, глядя в стену. Там на обоях был рисунок — мелкие, едва заметные цветы, повторяющиеся через каждые четыре дюйма. Она начала считать. Один цветок, два, три…       — Помоги мне, — попросил он, убирая волосы с её затылка и принимаясь за крючки корсета. — Тяжело мне уже с этими женскими штуками возиться.       Пальцы её, лежащие на коленях, дрогнули. Мёрси медленно подняла руки, нашла застёжки. Корсет ослаб и упал на пол. Но девушка так и не смогла вздохнуть.       Мужик смотрел на неё. Глаза его, маленькие, тёмные, блестели в полумраке. Он взял её за плечи, развернул к себе.       — Смотри на меня, — в тоне появились нотки раздражения.       Мёрси в страхе подняла глаза. Встретила его взгляд и тут же отвела — не могла смотреть, пусть хоть ударит. К её удивлению, мужчина не стал настаивать. Пальцы его легли на грудь, мяли, тискали, находя соски. Мёрси стиснула зубы и продолжила считать. Пятнадцать цветков на стене. Шестнадцать. Семнадцать.       — Какая ты, — выдохнул он. — Как куколка. Вся мягкая. Гладкая. А волосы как мёд. Ты знаешь, как пахнет мёд? Я в детстве на пасеке жил. Весь в меду ходил. Пчёлы жалили, а я всё равно лез. Сладкого хотелось. Всю жизнь сладкое люблю.       Он толкнул её на спину. Мёрси упала на покрывало, глядя в потолок. Там была лепнина — тяжёлые, пышные завитки, розетка в центре. Девушка сфокусировалась не них и начала считать лепестки.       — Сними чулки, — сказал он, нависая сверху.       Она не пошевелилась. Мужик вздохнул, как начальник, столкнувшийся с непониманием подчинённого, и сам стянул их — сначала один, потом второй. Чулки остались лежать на полу, как сброшенная кожа.       Сам он раздевался медленно не торопясь. Пиджак — на спинку стула. Жилет — туда же. Аккуратно сложенная рубашка опустилась на сидение того же стула. Мёрси замечала это всё на каком-то краешке зрения, стараясь всматриваться в лепнину на потолке, и продолжала считать. Двадцать четыре лепестка в розетке. Тридцать шесть завитков по периметру. Сорок два…       Мужчина лёг на неё всей тяжестью и дышал в шею. От него пахло табаком, перегаром — и ещё чем-то кислым, прогорклым, что не выветривалось ни с мылом, ни с одеколоном. Руки его шарили по телу, сжимали бёдра, раздвигали ноги.       — Моя золотая, — шептал он, целуя её шею, плечи и грудь. Губы были мокрыми, горячими, оставляли липкие следы. — Моя сладкая. Я так ждал. Всю неделю ждал. Думал о тебе. Как войду, как увижу, как волосы твои возьму…       Он вцепился в последние обеими руками, намотал на кулаки и приподнял голову девушки над подушкой. И тогда что-то оглушительно треснуло внутри Мёрси так, как лопается плотина, за которой держался целый океан страха, отчаяния и давно забытой злости. Девушка дёрнулась, вырвала волосы из его пальцев, со всей силы оттолкнула его грузное тело коленкой и попыталась сползти с другой стороны кровати, но он успел схватить её за лодыжку и дёрнул обратно.       — Ах ты, сука! — прохрипел он, занося кулак для удара. — Я тебя!       — Нет! — закричала Мёрси, выставив руки в защитном жесте. — Не трогайте меня! Пустите!       Крик её был истеричным, и, казалось, разнёсся по всей комнате, просочился сквозь стены, потому что не прошло и минуты, как дверь распахнулась, и на пороге возник взъерошенный Джордж Малоун с горящими от злости глазами.       — Какого хера здесь происходит? — рявкнул он, переводя взгляд с разъярённого клиента на Мёрси, которая съёжилась на кровати, прижимая к груди скомканное покрывало.       — Эта твоя шлюха совсем с ума сошла! — взвизгнул мужчина, вскакивая с кровати и натягивая брюки. — Она меня ударила! Я заплатил! Я хочу получить её покорной!       — Выйдите на минуту, — сказал Джордж клиенту, и в его голосе прозвучала такая сдерживаемая ярость, что мужчина поспешно кивнул, накинул пиджак и выскользнул в коридор, бормоча что-то о нравах юных девушек.       Джордж подошёл к Мёрси, схватил её за локоть и рывком поставил на ноги. Она не сопротивлялась. Тело била крупная дрожь, но она нашла в себе силы поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза.       — Ты, тупая, никчёмная сука, — прошипел Джордж, приставляя остриё маленького ножа к её правому глазу так близко, что Мёрси видела, как блестит лезвие, и чувствовала его холод на ресницах. — Ты хоть понимаешь, что наделала? Этот человек заплатил за тебя столько, сколько тебе и не снилось. За эти деньги он мог купить всё это здание, но выбрал тебя? И ты посмела его ударить?       — Я… я не могу… — прошептала Мёрси, и слёзы, которые она сдерживала так долго, наконец потекли по её щекам, размазывая пудру. — Пожалуйста… не надо…       — Не надо? — Джордж усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли жалости. — Сейчас я тебе расскажу, что бывает с теми, кто говорит «не надо». Если ты сейчас же не сделаешь всё, что скажет этот человек, я вырежу твой глаз. Вырежу его из твоей же тупой башки, поняла?       Мужчина передвинул лезвие и надавил чуть сильнее. Мёрси почувствовала, как остриё касается века прямо под бровью, и крошечная капелька крови застревает где-то между ресниц.       — А потом я трахну тебя прямо в эту пустую глазницу. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы я тебя выебал в дырку от твоего же глаза, пока ты будешь орать от боли?       Мёрси замерла. Она не могла ни дышать, ни думать. Она чувствовала холод стали на веке и слышала его хриплый, злой голос, который обещал ей ад, если она не подчинится.       — Я… я поняла, — прошептала она, и голос её был таким тихим, что он, казалось, исходил из какой-то глубокой, мёртвой пустоты внутри. — Я буду послушной.       — То-то же, — сказал Джордж, убирая нож. — Сиди тут. И не вздумай больше дёргаться. Я привык исполнять свои угрозы.       Он толкнул её обратно на кровать, и Мёрси нелепо повалилась на матрац. Джордж удалился, не сказав больше ни слова, а через мгновение в дверь вошёл всё тот же мужчина, затягиваясь сигаретой и сверля девушку недовольным взглядом.       — Ну что, будешь теперь хорошей девочкой? — спросил он, выпуская дым в потолок.       — Буду, — ответила Мёрси, и это слово ощущалось, как камень на шее утопленника.       — Тогда продолжим, — сказал он, гася сигарету в пепельнице. — Золотая моя.       Мужчина в этот раз быстро сбросил одежду и нетерпеливо потёр полувозбуждённый сморщенный, словно высушенный на солнце, член. Затем, пыхтя, забрался на девушку, разводя её ноги в стороны.       — Смотри на меня, — приказал он. — Смотри, когда я в тебя вхожу. Хочу видеть твои глаза.       Боль пришла сразу — сухая, жгучая. Мёрси казалось, что её промежность разрывается на тысячу лоскутков. Девушка закричала, но крик застрял в горле и превратился в хрип. Глаза застилали невольно выступившие слёзы. Сквозь эту пелену боли Мёрси различила его маслянистый взгляд и увидела в нём то, что заставило её замереть. Удовольствие. Её боль была ему приятна. Его возбуждали её страдания.       — Вот так, — выдохнул он, входя до конца. — Вот так, моя золотая. Хорошая девочка. Терпи. Первый раз — всегда больно. Потом привыкнешь. И сама захочешь. Я знаю. Все бабы хотят.       Он двигался тяжело и размеренно, словно маятник. Кровать скрипела, и скрип этот был ровным, ритмичным — раз-два, три-четыре, раз-два, три-четыре. Мёрси вцепилась пальцами в покрывало и считала. Раз он запретил смотреть, то она обратится вслух. Пять скрипов. Шесть. Семь. Восемь.       — Какие волосы, — бормотал мужчина, не выпуская их из кулаков. — Я их буду целовать. Каждую ночь. Я всё утро думал — как войду, как раздену, как буду смотреть, как ты… как…       Он вдруг отпустил её волосы, упёрся руками в кровать по обе стороны от её головы. Смотрел сверху вниз, тяжело дыша. Лицо его раскраснелось и покрылось испариной. Капли пота падали ей на грудь, живот и лицо. Взгляд Мёрси остекленел. Последним усилием она расфокусировала его, чтобы не видеть эту сальную рожу, и продолжила считать на слух.       За дверью кто-то прошёлся. Шаги — уверенные, неспешные. Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь. Остановились. Пауза. Снова шаги — обратно. Семь. Шесть. Пять. Четыре.       Скрип кровати ускорился. Мужчина над ней дышал всё чаще, периодически постанывая и что-то бормоча. Мёрси уже не разбирала слов, сосредоточившись на звуках шагов за дверью. К её облегчению боль быстро сменилась неприятным, но терпимым ощущением чего-то инородного внизу живота.       Мёрси рискнула повернуть голову набок и заметила трещину на стене у окна. Тонкая такая, едва заметная, шла от карниза к углу. Два фута, не больше. Мёрси смотрела на трещину и считала.       — Ты плачешь? — услышала она сквозь шум в ушах.       Но слёзы боли уже высохли, и глаза её были открытыми. Слёзы стояли где-то глубоко, в той пустоте, до которой ей было не дотянуться. Мёрси забыла, как плакать, забыла, как кричать, забыла, как звать на помощь.       — Моя хорошая девочка, — прохрипел мужчина.       Нервным движением он втащил свой член из неё и залил вязкой спермой аккуратную девичью грудь, после чего грузно обмяк рядом, тяжело дыша в подушку. Мёрси не двигалась и снова смотрела в потолок, считая. Сорок два лепестка в розетке. Тридцать шесть завитков. Два фута трещины. Семь шагов туда, семь обратно.       — Ну что, — сказал он, наконец-то отдышавшись. — Не так уж и страшно, а? Ты молодец. Сразу видно — хорошая девочка. Таких, как ты, беречь надо.       Мёрси никак не отреагировала. Мужчина неоднозначно хмыкнул, сел на кровати, потянулся за сигаретами на тумбочке. Прикурил, выпустил дым в потолок.       — Вот и хорошо, — сказал он, будто не замечая отстранённости девушки. — Умная ты девочка. Я таких и люблю — умных. И красивых. Жаль чисты вы всего лишь раз.       Он противно хохотнул, встал, натянул брюки и застегнул ремень. На плечи накинул рубашку не застёгивая.       — Отдыхай, — бросил он, направляясь к двери. — Завтра передам тебе гребень — хороший, черепаховый. Будешь волосы расчёсывать. Если вдруг я снова тебя выкуплю, то хочу, чтобы ты не заплетала их, поняла?       — Поняла, — эхом повторила Мёрси.       Мужчина довольно кивнул, вышел. Дверь закрылась. Шаги удалились — раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять. Остановились. Скрипнула другая дверь и наконец-то наступила тишина.       Мёрси лежала неподвижно, глядя в потолок. Между ног саднило и тянуло. На простыне расплывалось тёмное пятно. Она не чувствовала боли. Голову удалось забить цифрами. Мёрси медленно села на кровати и механическими движениями обтёрла тело краем покрывала.       Платье валялось на полу — синее, дорогое, никому не нужное. Мёрси не стала его надевать. Сползла с кровати, села на пол, прислонившись спиной к ножке, поджала ноги и обхватила колени руками.       Стена была рядом. Обои с цветами смотрели на неё с немым безразличием. Девушка провела пальцем по рисунку, находя взглядом царапины. Скорее всего, кто-то до неё уже считал здесь. Тонкие, едва заметные борозды пересекали цветы, ломая симметрию. Семь царапин в одном квадрате. Четыре в другом. Двенадцать в третьем.       Мёрси закрыла глаза и начала считать заново: семь, четыре, двенадцать. Двадцать один лепесток в ближайшем цветке. Тринадцать завитков на карнизе. Одиннадцать шагов от двери до окна — в этом расчёте она не была уверена.       Семь. Четыре. Двенадцать. Двадцать один. Тринадцать. Одиннадцать.       Цифры складывались в столбики, строчки и ровные ряды. Они заполняли голову, вытесняя запах его пота, тяжесть его тела, звук его голоса. Они были тихими, послушными, правильными. Они не причиняли боли.       Так Мёрси и сидела на полу, голая, в дорогой комнате над клубом, где внизу всё так же играла музыка и смеялись люди. Девушка считала всё, что можно было сосчитать. Потому что, если перестать считать — она услышит его голос. А если услышит его голос — она сойдёт с ума.       Если она сойдёт с ума, они выбросят её на помойку, как сломанную вещь.       Тринадцать шагов от кровати до двери, возможно. Шесть от кровати до окна. Четыре от окна до стола. Семь цветов на обоях в каждом ряду.       Слёзы так и не посмели больше появиться, будто понимали, что плакать поздно. Мёрси подняла взгляд на кровать, на скомканное покрывало, на тёмное пятно на простыне. Потом перевела глаза на стену и продолжила считать царапины.