Пепел и бурбон

      Дверь открылась без стука. Лука вошёл бесшумно, словно тень, хотя тело его было огромным, неповоротливым. Шрам на лице блеснул в свете лампы, мутный глаз уставился куда-то мимо, здоровый — на голую девушку, скорчившуюся у ножки кровати.       — Вставай, — сказал он.       Голос был пугающе спокойным. В нём не было ни злости, ни даже брезгливости. Мёрси не шелохнулась. Она смотрела на свои пальцы, лежащие на коленях, и считала заусенцы. Четыре на левой руке. Три на правой.       Лука шагнул в комнату, и пол под его ногами скрипнул. Один скрип. Мёрси зафиксировала звук в памяти, добавила к списку.       — Одеться не хочешь? — спросил он, кивая в сторону валяющегося на полу синего платья. — Ну как хочешь. Не мне с тобой возиться.       Лука щёлкнул пальцами, и в дверях появились двое — те же самые, что привезли её сюда. Как давно это было?       Лиц их Мёрси уже не различала. Видела только тёмные костюмы и безразличную тень в их глазах. То, что здесь происходит всего лишь их рутинная работа.       — Заберите и приведите в порядок, — бросил Лука и вышел.       Один из них подошёл, наклонился, схватил девушку за локоть. Пальцы были сухими, жёсткими. Мёрси позволила поднять себя с пола, позволила накинуть на плечи что-то грубое, пахнущее затхлостью и пылью, позволила вывести себя в коридор, вниз по лестнице, мимо кухни, где повар даже не поднял головы, мимо музыки, которая била в уши тяжёлыми медными нотами.       Чёрный ход снова пах мусором и мочой. Машина ждала у тротуара, мотор работал на холостых, выпуская в холодный воздух облачка белого пара. Мёрси втолкнули на заднее сиденье. В этот раз ей не удосужились накинуть мешок на голову или как-то прикрыть глаза. Видимо, понимали, что теперь она никуда не денется. Дверь захлопнулась.       Мёрси ехала, глядя в тёмное стекло, за которым проплывали огни Чикаго. Город спал или не спал — ей было всё равно. Витрины магазинов, вывески баров, силуэты людей в дверных проёмах. Жизнь, такая чужая, яркая и совсем недосягаемая. Мёрси смотрела на неё, как смотрят на дно пропасти, стоя на краю.             Машина остановилась у невзрачного здания. Двухэтажного, с облупившейся краской на фасаде и грязными окнами. Никакой вывески или других опознавательных знаков. Металлическая дверь, обитая ржавым железом, и тусклый фонарь над ней.       — Выходи, — сказал водитель, даже не обернувшись.       Мёрси вышла. Накидка сползла с плеча, обнажая грудь, но девушка даже не попыталась поправить ткань. Холод коснулся кожи, и Мёрси обрадовалась: холод напомнил, что она всё ещё жива.       Её провели внутрь и дальше вниз по крутой лестнице. Стёртые до блеска ступени скрипели под ногами. Мёрси шла, упорно считая их. Запах сырости и залежавшегося табака неприятно щекотал ноздри.       Внизу был узкий коридор, с низким потолком, с единственной лампочкой под жёлтым абажуром. Стены из красного кирпича, местами залитый чем-то тёмным. Мёрси успела заметить засов на тяжёлых деревянных дверях, перед тем как её втолкнули внутрь.       Комната мало чем отличалась от предыдущего места прибывания: Койка с тонким матрасом, застеленная серым одеялом, стол и табурет. На столе — миска, жестяная кружка, кусок хлеба. Почти под самым потолком, узкое окно с решёткой. В него не пролезла бы даже кошка. Сквозь грязное стекло пробивался тусклый уличный свет.       Мёрси села на койку и огляделась. Стены здесь тоже были в царапинах. Кто-то до неё сходил с ума в этих стенах. Выжил ли тот пленник? Она не хотела знать наверняка.       — Завтра выходишь в зал, — сказал охранник, задержавшись в дверях. — Выспись. Будешь плохо работать — еду не получишь.       Дверь закрылась, лязгнул массивный засов. Мёрси лежала на койке, глядя в потолок. Там, наверху, за бетоном и кирпичом, была ночь, небо и звёзды. Девушка вдруг вспомнила тот двор, собак, лунный свет. Вспомнила, как лежала в грязи и смотрела на небо, понимая, что больше никогда его не увидит.       Сейчас она закрыла глаза и стала считать удары своего сердца. Тридцать шесть в минуту. Слишком медленно для живого человека. Может быть, она уже умерла? Может быть, всё это — сон? Или ад? Но в Библии, что она когда-то читала отцу, ни слова не говорилось о таких испытаниях.       Если она в аду, то за что? Когда успела так нагрешить?

***

      Утром за ней пришли двое — охранник и женщина. Та самая, что делала ей макияж в прошлый раз. В руках яркое, зелёное платье с блёстками, короткое и без рукавов. Туфли на высоком каблуке. Нижнего белья не дали.       Женщина быстро обмыла Мёрси из принесённого ведра, не обращая внимания на то, как вода стекает по впалому животу и тощим бёдрам девушки. Затем она обтёрла Мёрси полотенцем, которое пахло резкими цветочными духами, такими густыми, что они почти перебивали запах сырости и плесени, въевшийся в стены подвала.       — Надень, — велела женщина, указывая на платье.       Мёрси послушно выполнила приказ. Ткань была холодной, скользкой и кололась блёстками. Платье сидело тесно, облегало бёдра, оставляя открытыми плечи и грудь.       Мёрси смотрела на себя в маленькое овальное зеркало, приколоченное к стене, и не узнавала отражение: чужая девочка с пустыми глазами и золотыми волосами, которые теперь были расчёсаны и лежали мягкими волнами. Хорошенькая кукла.       — Пойдём, — сказала женщина, беря её за руку. Ладонь у неё была сухой, шершавой, но почему-то тёплой. Мёрси вновь позволила вести себя.       Вверх по лестнице. Снова тринадцать ступеней. Потом ещё коридор и снова дверь — на этот раз тяжёлая, обитая кожей. За ней скрывался яркий, режущий глаза, хрустальный свет. The Glass Garden — гласила огромная позолоченная надпись под потолком.       Мёрси замерла на пороге, не веря собственным глазам.       Зал тонул в сиянии: стены были обиты панелями из тёмного орехового дерева, между которыми висели огромные зеркала в резных рамах. Они, в свою очередь, отражали свет сотен хрустальных подвесок, тяжёлыми гроздьями свисавших с люстр на высоком потолке. Каждая из этих подвесок преломляла свет ламп на тысячи мельчайших осколков, рассыпая их по начищенному паркету, белоснежным скатертям столиков и кожаным диванам, расставленным вдоль стен. Значительную часть помещения занимала барная стойка из тёмного дерева, за которой сверкали стеклянные полки с бутылками, наполненными янтарной и изумрудной жидкостью.       На сцене, прикрытой бархатным занавесом цвета тёмной вишни, стояли рояль, микрофон на изогнутой стойке и несколько стульев для музыкантов. Инструменты пока молчали, но воздух уже дрожал от несыгранных нот. Мёрси заворожённо смотрела на игру света в гранях, на своё отражение, которое множилось в каждой зеркальной поверхности, и впервые за бесконечные недели темноты и ужаса, она почувствовала нечто, похожее на восторг. Чистый, детский, бесполезный восторг перед красотой, которая не имела к ней никакого отношения. Всего лишь на мгновение девушке удалось забыть о том, где она и кем стала. Этот миг был коротким, как вздох, но он был. Мёрси успела заметить, как в зеркалах отразились её янтарные глаза — живые, широко открытые, почти счастливые, — прежде чем они снова потухли и стали пустыми.       В зале уже находились девушки: они сидели за столиками, курили длинные сигареты в мундштуках, потягивали из высоких бокалов что-то прозрачное или золотистое и громко смеялись. Смех их звенел, как монеты, брошенные в пустой кувшин, не задевая ничьих сердец. Платья на девушках были самых разных цветов и оттенков: от красно-золотых до серебристо-зелёных, с перьями, блёстками и глубокими вырезами, открывающими бледные шеи и плечи. А лица их были накрашены безупречно красиво, но одинаково пусто, словно под слоем пудры не осталось ничего, кроме привычки смотреть сквозь друг друга.       Мёрси стояла у входа, и никто не обращал на неё внимания, потому что она была одной из них, ещё одной куклой в Стеклянном саду, и зелёное платье на ней сверкало так же ярко, как платья остальных.       — Танцевать умеешь? — спросила женщина.       Мёрси покачала головой.       — Научишься, — равнодушно бросила та. — Будешь выходить, когда заиграет музыка. Двигаться под ритм и улыбаться. Поняла?       — Поняла, — сказала Мёрси. Слово вылетело само, без её участия.       Женщина кивнула, указала на маленький столик в углу у самой сцены.       — Сиди там. Много не пей. И не вздумай с кем-то заговаривать без разрешения. Поняла?       — Поняла.       Мёрси прошла к столику и села. Спина прямая, руки на коленях. Она смотрела на зеркальную стену перед собой и не сводила глаз с собственного отражения, будто наблюдала за самым хитрым и злым врагом. Рядом отражались другие девушки. Они были очень красивыми.       Одна из них, та, что сидела за соседним столиком, повернулась к Мёрси. Лицо бледное, глаза обведены чёрным, губы ярко-красные. Она приветливо улыбнулась одними губами.       — Новенькая? — спросила девушка слегка прокуренным голосом.       Мёрси не ответила, сверля взглядом отражение этой девушки в зеркале и невольно считая перья на её платье.       — Онемела, что ли? — девушка не обиделась. Достала сигарету, прикурила, выпустила дым в потолок. — Ничего, привыкнешь. Все привыкают. Я тут уже… — она задумалась, — не помню сколько. Год. Два. Три. Счёт потеряла.       Мёрси наконец-то перевела взгляд прямо на неё. Впервые за долгое время захотела спросить. Спросить, как её зовут, откуда она, как она здесь оказалась. Но слова застряли в горле. Девушка, заметив её взгляд, усмехнулась.       — Меня зовут Руби, — сказала она. — Не потому, что я рубины люблю. Просто имя красивое. Хозяин дал. У тебя тоже будет. Как только на сцену выйдешь.       Она несколько нервным движением стряхнула пепел в стеклянную пепельницу.       — Только не запоминай его. Запомнишь — привыкнешь. А привыкнешь — пропала. Станешь вещью уже окончательно.       Руби встала, поправила платье, бросила на Мёрси короткий взгляд.       — Держись, новенькая. Может, выживешь.       Она ушла, оставив после себя флёр сигарет и дешёвых духов. Мёрси смотрела вслед, пока та не растворилась в зеркалах, среди других таких же ярких, таких же пустых красавиц.       Мёрси вновь подняла глаза и заметила мужчину в тёмном костюме у зеркальной стены напротив. Он стоял у бара, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на неё.       Охрана. Догадка сама собой вспыхнула в голове. За ней присматривают. Бояться, что сбежит?       Мёрси опустила взгляд на свои руки. Сосчитала заусенцы: семь на левой, пять на правой. Успела расковырять. Потом она снова подняла глаза — мужчина всё так же неотрывно смотрел на неё. Это было невыносимо, Мёрси отвернулась к сцене, где уже настраивали инструменты.             Пианист тронул клавиши, и первый аккорд прокатился по залу, как камень, брошенный в зеркальную гладь. Звук отразился от стен, умножился в хрустальных подвесках люстр и застыл в воздухе, ожидая продолжения. Следом за роялем вступил саксофон, низкий, тягучий, словно кто-то плакал в медную трубу, и этот плач разливался по «Стеклянному саду», проникая под кожу, заставляя невидимые струны вибрировать в такт мелодии. Мёрси сидела за своим столиком и смотрела на сцену, где медленно поднимался бархатный занавес, открывая пустое пространство, которое никто пока ещё не заполнил.       Девушки в зале начали двигаться в такт музыке, кто-то покачивал бёдрами на высоких каблуках, кто-то вставал из-за столиков и плавно, почти невесомо, скользил к сцене, оставляя за собой шлейф разнообразных духов и сигаретного дыма. Они делали это машинально, как заводные игрушки, чьи пружины заведены на один и тот же мотив.       Мёрси смотрела на них со стороны, чувствуя, как внутри неё поднимается тошнотворное, липкое чувство отвращения. Руби, та самая девушка в красном платье с перьями, уже кружилась у подножия сцены, запрокинув голову и закрыв глаза.       Музыка обволакивала зал, проникала в каждую трещину, в каждую зеркальную поверхность, создавая иллюзию жизни, праздника и свободы.       Мёрси просидела за своим столиком всю ночь, не притронувшись к бокалу и не сказав ни слова, а только наблюдая за тем, как девушки выходят на сцену. Её саму не трогали в ту ночь ни охранники, ни посетители. Только сухая женщина с усталыми глазами иногда подходила к ней и под предлогом проверки платья убеждалась, что Мёрси не плакала тут у всех на виду. Затем женщина вновь растворялась в толпе, словно приведение.       Когда первые серые лучи рассвета пробились сквозь щели в шторах на окнах, музыка затихла, посетители разошлись, и девушки, одна за другой, потянулись к выходу в соседние помещения. Мёрси же отвели обратно, вниз по тринадцати ступеням, в подвал с маленьким окном под потолком, через которое едва пробивался мутный свет утра.       Так прошёл один день, потом второй, за ним и третий. Мёрси постепенно начала привыкать к этой новой жизни, если можно назвать жизнью существование между сырым подвалом и хрустальным блеском «Стеклянного сада».       Днём девушка спала или сидела на койке, считая царапины на стенах, которых здесь было больше, чем в предыдущей камере. Мёрси иногда думала о том, жив ли тот человек или его уже выбросили, как сломанную вещь. Но эти мысли были слишком болезненными, и она быстро отгоняла их, заменяя цифрами.       Ей приносили скудную, но довольно сытную еду. Мёрси ела всё, не чувствуя вкуса, потому что организм требовал сил, а сил нужно было много, чтобы выходить на сцену каждую ночь и танцевать, улыбаться, двигаться под ритм саксофона, не думая о том, что происходит за пределами этого зеркального мира.       Мёрси даже начала немного поправляться: щёки округлились, исчезли синяки под глазами, волосы снова стали мягкими и блестящими без каких-либо специальных средств. Смотря в зеркало, Мёрси ловила себя на размышлении о том, как она выглядела, если бы отец был до сих пор жив.       Каждый вечер повторялось одно и то же: её выводили из подвала, мыли в железной ванной, одевали в новое платье — иногда зелёное, иногда синее, иногда красное — и вели в главный зал «Стеклянного сада», где она садилась за свой столик у сцены и ждала, когда начнётся музыка. Она уже научилась танцевать, хотя её движения были механическими, лишёнными той грации, которой обладали другие девушки. Но посетителям, по большей части, было всё равно, потому что они смотрели не на танец, а на тело, на золотые волосы, на молодую кожу. Мёрси чувствовала на себе их маслянистые, голодные взгляды, и каждый раз ей хотелось убежать, спрятаться, исчезнуть, но она оставалась, потому что бежать было некуда.       Всё шло своим чередом, и Мёрси уже начала думать, что эта серая, бесконечная рутина продлится вечность. Но однажды вечером, когда она сидела за своим столиком, наблюдая за тем, как Руби танцует на сцене, в зал ввалился человек, который сразу привлёк внимание всех своим видом, запахом и шумом.       Гангстер — это читалось в его дорогом, но мятом костюме, в золотых перстнях на толстых пальцах, в манере двигаться, будто весь мир принадлежал ему, и он мог брать что угодно, не спрашивая разрешения.       Он был настолько пьян, что едва держался на ногах, шатаясь от столика к столику, опрокидывая бокалы и задевая девушек. Но никто не смел сказать ему ни слова, потому что все знали: спорить с такими людьми опасно, и лучше, промолчав, отойти в сторону. Мёрси почувствовала его приторный алкогольный запах ещё до того, как мужчина приблизился.       Он заметил её почти сразу, как только его мутные, заплывшие глаза скользнули по залу и остановились на золотых волосах, на красном платье, на бледной коже, которая светилась в полумраке, как фарфоровая кукла на витрине. Гангстер направился к её столику, расталкивая посетителей, не извиняясь, не замечая их возмущённых взглядов, и Мёрси видела, как охранник у бара — тот самый, что следил за ней каждую ночь — сделал шаг вперёд, но потом остановился и сделал вид, что ничего не заметил.       — Эй, красотка, — прохрипел гангстер, подходя к ней вплотную и грубо опираясь на её столик. — Чего сидишь одна? Давай, развлеки меня.       Мёрси не ответила. Она смотрела на его руки — пухлые, красные, с короткими, кривыми пальцами, на которых блестели перстни с крупными камнями, и считала: три перстня на левой, два на правой. Пять, всего пять. Но этого было достаточно, чтобы оставить синяки на её запястьях, если он схватит её, а он обязательно схватит. Мёрси сидела неподвижно, пытаясь слиться с окружением.       — Ты глухая, что ли? — он протянул руку, схватил её за плечо и дёрнул, заставляя подняться. — Я сказал, развлеки меня. Или ты думаешь, что слишком хороша для такого, как я?       Гангстер силой подтащил её к барной стойке, и Мёрси спотыкалась о собственные ноги, каблуки скользили по начищенному паркету, а мужик всё не отпускал её, тащил за собой. Звать на помощь было бессмысленно. Помощь в этом месте была таким же редким явлением, как искренняя улыбка или чистый взгляд, не замутнённый страхом и болью.       Он развернул её, прижал спиной к стойке, и Мёрси почувствовала холодное дерево под лопатками. Потом его тяжёлое тело прижалось к ней, втиснуло бёдра между её ног, и его руки полезли под платье, царапая кожу короткими, не ровно подстриженными ногтями.       — Хорошая девочка, — прошептал он ей в ухо, дыша перегаром, и его мокрый, горячий язык прошёлся по её шее, оставляя влажный след, от которого кожа покрылась мурашками, а внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Сейчас мы с тобой повеселимся. Встань на колени, как положено хорошей девочке.       Он надавил ей на плечи, пытаясь опустить её вниз, и Мёрси почувствовала, как её колени подгибаются, как она почти падает, почти сдаётся, как её тело уже начинает подчиняться. Тело уже привыкло подчиняться, потому что сопротивление всегда заканчивалось болью, унижением и ещё большим насилием. Но внутри неё снова проснулось нечто необъяснимое. Оно зарычало, забилось в груди, и свободная рука девушки сама потянулась за стойку, нащупала там что-то тяжёлое, гладкое и холодное.       Мёрси, не задумываясь, размахнулась и ударила, вложив в этот удар всю свою ненависть, всю боль, все унижения, которые ей пришлось пережить за эти бесконечные недели. Бутылка встретилась с головой гангстера с глухим, мокрым звуком, похожим на треск льда под ногами, и разлетелась на сотни осколков. На мгновение весь зал замер, потому что этот звук был слишком резким для тихой, плавной музыки, которая продолжала играть, не обращая внимания на то, что происходит в нескольких шагах от сцены.       Гангстер охнул, выпустил её и отшатнулся, прижимая ладонь к голове. Из-под пальцев мгновенно потекла тёмная, почти чёрная кровь, заливая его лицо, рубашку и пиджак. Он смотрел на Мёрси мутными, ничего не понимающими глазами. Бандит открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался только хрип, а потом он пошатнулся, опёрся на стойку, оставляя на её лакированной поверхности кровавые отпечатки, и очень медленно начал сползать вниз, оседая на пол, словно мешок с костями.       В зале поднялся шум: кто-то закричал, охрана бросилась к раненому мужчине. Он вырывался, грязно матерился и обещал убить её. Музыка смолкла, и в наступившей тишине слышалось только хриплое дыхание пострадавшего и звон осколков под ногами.       В дверях появился Джордж Малоун. Он подошёл к Мёрси, молча вынул из её дрожащей руки горлышко разбитой бутылки и бросил на пол.       — Ты в порядке? — спросил он без всякого участия, скорее для видимости, и тут же повернулся к гангстеру, примирительно поднимая руки.       — Прошу, простите нашу девочку, она новенькая. В качестве компенсации — любая дама на ночь за счёт заведения. Идёт?       Гангстер, вытирая лицо пропитанным кровью платком, сплюнул на пол, бросил на Мёрси ненавидящий взгляд и кивнул.       — Двух, — прохрипел он. — И виски. Дорогого. Чтоб я не пожалел, что не убил эту суку.       — Договорились, — сказал Джордж, и его улыбка была такой же широкой и фальшивой, как зеркала на стенах «Стеклянного сада».       Он щёлкнул пальцами, и две девушки — Руби и ещё одна, блондинка, которую Мёрси не знала, — подошли к гангстеру, взяли его под руки, зашептали что-то успокаивающее, и он, всё ещё шатаясь, но уже улыбаясь, позволил увести себя вверх по лестнице.       Шум в зале постепенно затих, вновь сменившись аккордами пианино и саксофонов. Девушки вернулись за свои столики, а посетители снова начали смеяться и пить. «Стеклянный сад» снова стал тем местом, где все предпочитали ничего не замечать и ничего не помнить. Кровь на паркете уже вытирал молчаливый уборщик в сером комбинезоне.       Джордж крепко взял Мёрси под локоть и отвёл её в угол, подальше от посторонних глаз. Он прижал её спиной к зеркальной стене, и Мёрси почувствовала холод стекла сквозь тонкую ткань платья. Лицо ненавистного ей мужчины оказалось так близко, что она видела каждую пору на его красном, обветренном носу, каждую прожилку в его тёмных глазах, которые смотрели на неё без всякого выражения.       — Ты, тупая сука, — сказал он тихо, почти ласково, но в этом голосе слышалось лишь вязкое бешенство.       Мёрси невольно вжалась в стену, пытаясь стать меньше и раствориться в зеркалах, которые до бесконечности множили её испуганное отражение.       — Ты совсем на голову больная, что ли? Я же тебе ясно сказал: не дёргайся и делай, что говорят. А ты вместо этого устроила хер знает что. Бутылкой его, блять, по башке. Ты понимаешь, кто это? Это человек, который может прийти сюда завтра с двумя стволами и перестрелять всех, включая меня и тебя, и полиция даже не почешется. А мне, сука, ещё бизнес вести, с людьми договариваться, а ты всё дёргаешься со своим идиотским геройством и портишь все планы.       Джордж выговорился на одном дыхании, затем затянулся сигаретой, которую держал в левой руке, и красный огонёк осветил его лицо снизу, делая похожим на маску дьявола из дешёвого театра ужасов. Мёрси молчала, потому что говорить было бессмысленно.       — Я тут, блять, стараюсь, ищу тебе хорошего клиента, договариваюсь с Лукой, чтобы ты не в какой-нибудь вонючей дыре ноги раздвигала, а в приличном месте, за нормальные бабки. А ты? Ты благодарна? Нет, ты, сука, бутылкой машешь, как последняя шлюха с Вест-Энглвуда. Я из тебя, блять, всё дерьмо выбью, поняла? Ты здесь не для драки, девочка. Ты здесь, чтобы служить и ублажать. Клиент хочет, чтобы ты стояла на коленях — ты встаёшь на колени. Хочет, чтобы ты отсосала — ты с улыбкой это делаешь. Поняла?       — Поняла, — это слово сорвалось с губ Мёрси само по себе, словно рефлекс, выработанный за эти недели, что превратились в бесконечную, серую ленту унижения.       — Поняла она, — передразнил Джордж, криво усмехнувшись, и его усмешка была такой же фальшивой, как и всё в этом клубе. — Держи тогда, понятливая.       Он резко схватил её за правую руку, развернул ладонью вверх и закатал сетчатый рукав платья до локтя, обнажая бледную, тонкую кожу на сгибе, где голубоватые вены просвечивали сквозь прозрачную плоть. Мёрси дёрнулась, пытаясь вырваться, но его пальцы сжимали её запястье с такой силой, что кости хрустнули.       — Не дёргайся, — сказал он спокойно, почти буднично. — Это тебе, чтобы запомнила. В следующий раз я не буду столь снисходительным. Так что терпи.       Джордж прижал горящий кончик сигареты к нежной коже на сгибе её локтя, и Мёрси услышала, как зашипела её собственная плоть. Этот звук был таким отвратительным, таким неправильным, что её желудок скрутило, и девушку чуть не вырвало прямо на его ботинки. Ей чудом удалось сдержаться, потому что рвота стала бы ещё одним поводом для наказания.       Боль пришла не сразу. Сначала шла секунда онемения и шока, а потом она ударила, острая, жгучая, невыносимая, как будто в руку вонзили раскалённый прут. Мёрси закусила губу, чтобы не закричать, и почувствовала, как во рту появился солоноватый привкус крови. Крик всё равно вырвался, но был похож на сдавленный на скулёж раненого щенка, которого никто не слышит и которому никто не поможет.       — Тихо, — прошипел Джордж, прижимая сигарету ещё сильнее. — Тихо, я сказал. Ещё раз вякнешь — прижгу в другом месте. На лице, например. Клиентам не понравится, но мне плевать. Будешь стоить дешевле, раз ты такая тупая.       Он, наконец, убрал сигарету, затушив её о стену, где осталась маленькая чёрная точка, похожая на глаз, который смотрел на Мёрси с немым, равнодушным укором. Джордж отпустил её руку, и она безвольно упала вдоль тела. Мёрси посмотрела на сгиб локтя — там, где только что была гладкая, чистая кожа, теперь красовался мокрый, пульсирующий ожог, окружённый красными, воспалёнными краями, и из центра сочилась прозрачная, липкая сукровица, смешанная с пеплом от сигареты. Это было так мерзко, так неправильно, что её всё же вырвало, но не желчью, а просто сухим, мучительным спазмом, потому что в желудке не было ничего, кроме страха.       — Запомни этот урок, — сказал Джордж, поправляя пиджак и оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не видел этой маленькой, личной казни. — Следующий раз будет хуже. Гораздо хуже. А теперь тебя отведут вниз. И не вздумай ныть, а то добавлю. На сегодня ты уже отработала своё.       Малоун щёлкнул пальцами, и из темноты выступили двое охранников — те самые, в чёрных костюмах, с плоскими, ничего не выражающими лицами, которые уже сопровождали её по всем тёмным коридорам этого места. Охранники схватили девушку под руки, грубо повели к выходу.       Мёрси шла, спотыкаясь, почти волоча ноги. Боль в руке пульсировала в такт сердцу, и каждый шаг отдавался в ожоге новой, острой вспышкой. Она начала считать эти вспышки, в безуспешной попытке отвлечься, но сбивалась, потому что их было слишком много, а сил — слишком мало.       Её притащили в тот самый коридор, который вёл к чёрному ходу и к лестнице в подвал. Один из охранников, тот, что был повыше и шире в плечах, развернул её лицом к стене, и Мёрси успела подумать, что сейчас её просто приставят к стене и заставят ждать. Но вместо этого первый удар пришёлся в живот — резкий, точный, от которого воздух вышибло из лёгких, и она согнулась пополам, хватая ртом пустоту.       — Это тебе за то, что гостей обижаешь, — сказал второй охранник равнодушно, и его голос был таким же плоским, как и его душа, если она у него вообще была.       Второй удар пришёлся в спину, между лопаток. Мёрси упала, больно ударившись коленями о бетонный пол, и почувствовала, как трещит её платье, как рвётся ткань на плече, как холодный, скользкий бетон, пахнущий пылью и чужой, давно забытой кровью, прижимается к её щеке. Она попыталась встать, но третий удар, ногой в бедро, отбросил её в сторону, и девушка ударилась головой о стену.       По краям зрения начала наступать тьма, как будто кто-то медленно задвигал чёрные шторы, оставляя маленькую, сужающуюся щёлочку света. Мёрси ещё могла видеть свои руки, которые шарили по полу в поисках опоры, но находили только пыль, мелкие камешки, осколки стекла, которые впивались в кожу. Но этой боли девушка уже не чувствовала.       — Не переусердствуйте, — сказал первый охранник. — Джордж сказал — без явных следов. Только по корпусу и ногам. Чтобы клиенты видели не сразу. — Знаю, — ответил второй, и его нога снова встретилась с телом девушки, на этот раз у самых рёбер.       Мёрси услышала, как что-то в её теле неприятно хрустнуло, и подумала, что это, наверное, ребро, и что она никогда раньше не ломала костей. Она и не подозревала, как это больно, как трудно дышать после этого, как каждый вздох отдаётся в груди острой, колющей иглой, которая входит и выходит, входит и выходит, в ритме её панически прерывистого дыхания.       Они били её ещё несколько минут, или секунд, или часов, Мёрси не могла сказать, потому что время потеряло смысл, превратилось в череду ударов, падений, попыток встать и новых ударов. Мёрси молилась о том, чтобы они попали по голове, и она наконец-то потеряла сознание, чтобы всё это прекратилось. Но никто, похоже, не слышал её молитвы.       Мёрси скорчившись лежала на холодном бетоне, её тело превратилось в один сплошной, пульсирующий синяк, в котором невозможно было отличить живот от спины, ноги от рук, потому что всё болело одинаково ровно и безнадёжно. Охранники, наконец, остановились, тяжело дыша, и один из них, кажется, тот, что был повыше, сплюнул на пол рядом с её лицом. Девушка почувствовала запах его слюны — кислый, табачный — и это было последним толчком, который отправил её сознание в тёмную, глубокую яму, где не было ни боли, ни страха, ни охранников, ни Джорджа, ни Луки, ни рук, которые лезут под юбку, — ничего, кроме тишины.       — Готово, — сказал первый охранник. — Тащи её в комнату. И скажи Джорджу, что всё сделано. Пусть не волнуется, шрамов не будет. А если и будут, то там, где никто не увидит.       Её подхватили подмышки и поволокли по коридору. Голова Мёрси безвольно моталась из стороны в сторону, но девушка уже не чувствовала этого, потому что сознание её было далеко, в том месте, где никто не мог её достать.