Пепел и бурбон

      Мёрси очнулась в темноте, и первое, что вернулось к ней, была боль. Живот пульсировал глухим, тяжёлым ритмом, рёбра отзывались острыми вспышками при каждом, даже самом мелком, вдохе, а в том самом месте на сгибе локтя, горел маленький, но невыносимо яркий огонь, который никак не хотел гаснуть, впиваясь в сознание раскалённой иглой. От хора болевых ощущений хотелось только выть.       Мёрси лежала на тонком матрасе в своей комнате и не помнила, как здесь оказалась. Тело было чужим, тяжёлым, непослушным, как мешок с мокрым песком. Каждый раз, когда она пыталась пошевелиться, боль вспыхивала с новой силой, заставляя её замирать и ждать, когда этот приступ утихнет. Только после этого можно было сделать следующий, крошечный, мучительный шаг к тому, чтобы просто перевернуться набок.       Сквозь маленькое окно под потолком пробивался мутный, серый свет — утро или вечер, Мёрси не могла различить. Где-то далеко, за стенами, бетоном и кирпичом, слышались приглушённые звуки — шаги, голоса, звон посуды, — но они были такими далёкими, будто доносились из другой вселенной, где люди жили нормальной, понятной жизнью.       Мёрси попыталась сесть, но резкая боль в груди заставила её приглушённо вскрикнуть. Она аккуратно опустилась на грязную, пропахшую потом подушку и закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на чём-то, кроме боли.       И тогда, из темноты того места, где сознание встречается с забытьём, начали всплывать рваные обрывки воспоминаний. Мёрси увидела отца.       Он стоял в дверях их маленькой квартирке в Чикаго — высокий, худой, с вечно уставшими глазами и руками, которые пахли мясом, даже когда он не работал в своей лавке. Этот запах въелся в кожу, в поры, в самое нутро, и ничто не могло его вытравить — ни мыло, ни спирт, ни долгие часы под душем, после которых Герман Прайс выходил таким же пропахшим кровью и сырым мясом, каким и заходил. Мёрси, тогда ещё маленькая, лет двенадцати или тринадцати, сидела на продавленном диване и читала книгу. Скорее всего, это была Библия.       — Дочка, — сказал отец странным голосом. — Подойди сюда.       Она послушно подошла, отложив книгу, и увидела в его руках картонную, коричневую папку, какую продают в любой канцелярской лавке за несколько центов. Но что-то в этой папке заставило девочку замереть на месте, не дойдя до отца пару шагов. Нет, дело было не в папке, а в выражении лица родителя. Глаза отца смотрели на неё с такой странной смесью вины и надежды, что сердце её сжалось, хотя она ещё не до конца понимала, что происходит.       На углу папки, там, где картон был согнут и потёрт, виднелись тёмные, багровые пятна, глубоко въевшиеся в бумагу. Мёрси тогда не поняла, что это за пятна, но теперь, спустя годы, она знала: это была кровь. Чья-то чужая кровь, может быть, того самого должника, которого отец «обрабатывал» по заданию своих хозяев, или кого-то другого, кто попался под руку и не смог вовремя заплатить за свою жизнь или за свою слабость. Мафия не прощает долги.       — Спрячь это, — сказал Герман, протягивая ей папку.       Его пальцы дрожали, как у пьяницы перед первой утренней рюмкой, хотя отец почти не пил, потому что его работодатели не любили, когда их люди теряли контроль над собой.       — Спрячь так, чтобы никто не нашёл. Никто, понимаешь, дочка? Даже если они будут тебя или меня пытать, даже если будут угрожать убить — не отдавай. Это наша страховка. Может быть, единственная, которая у нас есть.       — Что это, папа? — спросила Мёрси, беря папку в руки.       Отец ответил не сразу. Сначала он воровато оглянулся на входную дверь, и Мёрси вдруг отчётливо поняла, что он боится. Её отец, который никогда ничего не боялся, который мог зайти в самую опасную часть города и выйти оттуда живым и невредимым, боялся сейчас, стоя в собственной прихожей. Боялся настолько, что его лицо казалось серым, как пепел, а губы — почти белыми как бумага в той самой папке, которую он только что вручил ей.       — Мои работодатели, — сказал он наконец, с трудом подбирая каждое слово. — Люди, на которых я работаю, очень опасные. Ты даже не представляешь насколько. Они не прощают ошибок. Если что-то со мной случится… А это может случиться в любой день. Папка… она останется тебе. Это… страховка. Не для меня. Для тебя.       — Папа, ты меня пугаешь, — прошептала она, прижимая папку к груди. — Зачем тебе с ними работать, если они такие опасные? Мы можем уехать, мы можем…       — Нет, — перебил отец, и его голос стал жёстким. — Мы никуда не уедем. Они найдут нас везде. В любом городе, в любой стране. От них нельзя спрятаться, дочка. От них можно только… защититься. Точнее иметь весомый рычаг давления. Чтобы они сами боялись нам навредить.       Он замолчал, и Мёрси поняла, что этот разговор окончен, и отец не скажет больше ни слова, даже если она будет умолять его. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец, и давили на плечи, мешая дышать.       — Спрячь, — повторил Герман Прайс и вышел, оставив девочку одну в прихожей.       Мёрси очнулась от воспоминания, и холодный пот покрыл её лицо, смешиваясь с грязью и запёкшейся кровью, которая размазалась по щеке. Девушка лежала в темноте, тяжело дыша, и чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.       Папка. Та самая папка с багровыми пятнами на углу. Она всё ещё существует. Она где-то там, в старой квартире, в тайнике, о котором не знал даже её отец.       Герман Прайс был не просто мясником. Он был «шестёркой» для мафии, бегал по поручениям, выбивал деньги, запугивал должников, иногда ломал руки и ноги, иногда даже убивал так, что не оставалось следов. Но такие люди понимают, что их жизнь ничего не стоит и их в любую минуту могут выбросить, как использованную тряпку. Поэтому отец собирал компромат по крупицам: по обрывкам разговоров, по случайно увиденным документам, по тем самым бухгалтерским книгам, которые кто-то забыл на столе, а кто-то не успел спрятать в сейф.       В папке было всё: имена, цифры, схемы, даты. В папке были доказательства, которые могли уничтожить людей, что держали в страхе добрую половину Чикаго. В папке была её страховка.       Мёрси открыла глаза и уставилась в потолок, где в полумраке можно было разглядеть трещины и пятна сырости, похожие на карты неведомых материков, по которым никто никогда не отправится в путешествие. Девушка вдруг поняла, что всё это время у неё был козырь, о котором она забыла.       Мёрси спрятала её тогда в своей комнате, за плинтусом на стене, под неприметным кусочком обоев, где был маленький уходящий в стену тайник, который она обнаружила случайно. Папка всё ещё там. Девушка была уверена в этом, потому что никто, кроме неё, не знал о тайнике, никто, кроме отца, не догадывался, что за этой, казалось бы, обычной стеной скрывается что-то более ценное, чем деньги или золото.       — Это моя страховка, — прошептала Мёрси в темноту. — Единственная, которая у меня есть.       В голове девушки крутились обрывки отцовских фраз, сказанных когда-то давно, в другой жизни: «Мои работодатели — люди опасные. Если что со мной случится… это… страховка… весомый рычаг давления».       Он тогда запнулся на полуслове, недоговорил, не объяснил, как пользоваться этой информацией, кому её предъявить, как превратить бумагу и чернила в оружие, которое может защитить её от Джорджа, Луки и им подобных.       Но теперь Мёрси отчётливо понимала: папка — это власть. Власть над теми, кто считает себя богами. Власть над теми, кто привык приказывать и не привык подчиняться. И если она сможет добраться до тайника, если она сможет вытащить эти документы на свет, если она сможет найти того, кому они будут нужны больше, чем её тело, больше, чем её жизнь… может быть, у неё появится шанс.       Девушка закрыла глаза, и в темноте перед ней снова возникло усталое, измождённое лицо отца с тёмными кругами под глазами и пальцами, которые когда-то нежно гладили её по голове. Мёрси помнила, как после того, как отец начал работать на мафию, он перестал обнимать её по возвращении домой, перестал гладить по голове, как будто боялся запачкать свою дочурку всей этой кровью.       — Я найду её, па, — прошептала девушка. — Клянусь, я найду.       Боль в рёбрах снова напомнила о себе, и Мёрси надрывно закашлялась, чувствуя, как что-то горячее и солёное поднимается по горлу, заполняет рот и стекает по подбородку на грязную подушку. В темноте девушка не видела крови, но знала, что она есть. Этот солёно-металлический привкус стал совсем родным.       Мёрси вытерла губы тыльной стороной ладони и почувствовала облегчение. Теперь, впервые за многие дни, у неё была цель. И эта цель давала ей силы, чтобы сделать следующий вдох и выжить ещё один день в этом аду.

***

      Прошла неделя, а может быть, и две. Мёрси сбилась со счёта, потому что дни в её новой камере монотонно текли, как вязкая смола по стволу дерева, и только боль напоминала о том, что она ещё жива. Её кормили, давали воду, иногда приносили какие-то тряпки, чтобы менять повязку на ожоге, но никто не говорил с ней, никто не смотрел в её сторону, будто она была всего лишь сломанной мебелью, которую ещё можно использовать, при необходимости.       Тело заживало с большой неохотой. Рёбра больше не хрустели при каждом вдохе, но дышать всё ещё было больно, особенно по ночам, когда сырость подвала проникала под одеяло, выстуживая до самых костей и судорогами сводя мышцы. Ожог на сгибе локтя покрылся твёрдой корочкой, которая чесалась и мешала сгибать руку.       Однажды утром, когда серый свет из окна под потолком казался чуть ярче обычного, дверь открылась, и на пороге появилась всё та же сухая женщина. В руках она держала простое чёрное платье, без каких-либо блёсток и белый передник, какие носят горничные в богатых домах.       — Вставай, — сказала женщина, бросая одежду на койку. — Хватит отлёживаться. Джордж сказал, что ты больше не танцуешь. Будешь обслуживать столики. Поняла?       Мёрси села на кровати, каждое движение давалось ей с трудом, но она не позволила себе ни стона. Девушка молча взяла платье, натянула его через голову. Чёрная ткань мягко окутала её тело, скрывая синяки на бёдрах и ссадины на коленях, которые ещё не успели зажить. Передник она завязала сзади, пальцы плохо слушались, но Мёрси справилась, и когда закончила, женщина окинула её быстрым, оценивающим взглядом.       — Волосы убери, — велела она. — Клиентам нечего на них пялиться. Ты теперь не танцовщица, ты прислуга. Будь незаметной, подавай бокалы, улыбайся, если кто-то посмотрит, и молчи, если захотят полапать. Лишнего не болтай. Поняла?       — Поняла, — ответила Мёрси, и голос её прозвучал почти безразлично.       Девушка поднялась по тринадцати ступеням, прошла по коридору и вошла в главный зал «Стеклянного сада», который встретил её всё тем же блеском хрусталя, всё той же приглушённой музыкой и запахом дорогих духов, вперемешку с сигаретным дымом. Но теперь Мёрси смотрела на этот блеск с безразличной усталостью, потому что знала: вся эта красота только декорация, за которой скрывается грязь, боль и кровь.       «Зал почти полон, значит сегодня вечер пятницы или субботы», — неосознанно отметила про себя Мёрси.       Посетителей было действительно много: мужчины в дорогих костюмах с набриолиненными волосами и женщины в платьях с перьями и блёстками, которые смеялись неестественно громко, покачивая бокалами с шампанским в такт музыке. Гостьи были красивыми, богатыми, уверенными в своей исключительности. Мёрси смотрела на них как на обитателей другого мира — мира, где нет места страху и боли, где каждый вечер — это праздник, а каждое утро было просто началом нового дня, полного возможностей и удовольствий.       Мёрси взяла отполированный поднос, аккуратно составила на него несколько бокалов с шампанским и начала обходить столики, стараясь не смотреть в глаза посетителям и не задерживаться дольше необходимого. Её тело всё ещё болело, некоторые движения отдавались в рёбрах тупой, ноющей болью, но Мёрси терпела, потому что терпение стало её единственным оружием, которое она ещё не потеряла.       — Эй, девка, — окликнул её грубый голос из-за столика, где сидели трое мужчин в серых костюмах, с красными, обветренными лицами и толстыми пальцами, унизанными перстнями. — Принеси ещё виски. Да поживее!       Мёрси покорно кивнула, подошла к бару, взяла бутылку, поставила на их столик и хотела уже уйти, но один из них вдруг схватил её за запястье и сжал так сильно, что девушка закусила губу, чтобы не вскрикнуть.       — А ты ничего, — сказал мужчина, разглядывая её с улыбкой, которую явно считал соблазнительной. — Новенькая? Я тебя раньше не видел. А ну-ка, постой. Как тебя зовут, красавица?       Он потянул девушку ближе, и Мёрси, пошатнувшись, чуть не упала на край столика, едва удержав поднос. Внутри всё сжалось от недоброго предчувствия. Она знала этот взгляд, знала эти пальцы, знала, чем заканчиваются такие разговоры. Вспомнила того бандита у стойки, его тяжёлое тело, его руки, лезущие под платье, и поняла, что ещё одного раза не выдержит. Не после того, как рёбра только-только срослись, а ожог на руке почти зажил. Мёрси должна была что-то сделать. Что угодно. Даже если это будет стоить ей побоев или нового наказания.       — Меня… меня зовут Мёрси, — проговорила девушка, стараясь, чтобы голос не дрожал. Впервые за многие недели она посмотрела незнакомому мужчине прямо в глаза и увидела там то, что ожидала: тупое, пьяное желание, смешанное с любопытством. — Но я… я всего лишь официантка. А в нашем зале есть танцовщицы, которые… которые гораздо красивее меня. И они умеют развлекать таких джентльменов, как вы.       Мёрси кивнула в сторону сцены, где в этот момент кружилась Руби в своём алом платье с перьями, запрокинув голову и улыбаясь той самой пустой манящей улыбкой, которая стоила дороже сладких речей. Мужчина перевёл взгляд на сцену, и его пальцы на запястье Мёрси чуть ослабли.       — Танцовщицы, говоришь? — переспросил он.       Его приятели тоже повернули головы в сторону сцены, где к Руби уже присоединилась блондинка в золотом платье, и они вдвоём извивались в медленном, тягучем танце, обмениваясь взглядами с мужчинами в первом ряду.       — А эти… они… доступные?       — Они здесь для того, чтобы угодить таким важным гостям, как вы, — ответила Мёрси, и каждое слово давалось ей с трудом, потому что она ненавидела себя за эту ложь и заискивание.       Она понимала, что сейчас продаёт других девушек, чтобы спасти себя. Но внутри неё что-то орало: выживи! Выживи любой ценой. Им всё равно, а ты ещё можешь выбраться.       — Если вы пожелаете, я могу позвать метрдотеля, и он подберёт для каждого из вас самую лучшую компанию на этот вечер.       Мужчина задумался. Его мутные, заплывшие глаза скользнули с её лица на сцену, потом снова на неё. Мёрси чувствовала, как сильно колотится её сердце где-то в районе горла, а ноги становятся ватными. Секунда-другая и посетитель резко отбросил запястье девушки и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.       — Худая ты больно, — буркнул он, и в голосе уже не слышалось того вожделения. — И груди почти нет. Не на что смотреть. Ладно, проваливай. И передай своему метрдотелю, чтобы подошёл. Да поживее.       — Сию минуту, — выдохнула Мёрси и, не оборачиваясь, почти побежала прочь от их столика, чувствуя, как спину сверлит тяжёлый, недовольный взгляд.       Девушка вдруг поняла, что только что выиграла право остаться в своём чёрном платье, а не быть утащенной вверх по лестнице, в одну из тех дорого обставленных комнат с большими кроватями.       Она отошла к стене, встала там, прижимая поднос к груди, словно щит, и смотрела на танцующих девушек, которые кружились на сцене под чарующую мелодию саксофона. В её голове билась одна-единственная мысль:       «Я только что продала их. Но я жива! Я жива и даже не получу наказание».       И тогда Мёрси заметила её.       За столиком у дальней стены, в тени одной из хрустальных люстр, сидела девушка, которую Мёрси никогда раньше не видела. Она была не похожа на других посетительниц — не старуха в бриллиантах и не молодая жена какого-нибудь гангстера, которая пришла посплетничать, пока муж пьёт в баре. Нет, эта девушка была другой: слишком молодой, красивой и уверенной в себе, чтобы быть здесь просто гостьей.       У неё были короткие рыжие волосы, подстриженные по последней моде, которые падали на лоб мягкими, чуть вьющимися прядями, и бледное фарфоровое лицо с мягкими щёчками и яркими, накрашенными губами. Она была одета в серебристое платье с низким вырезом, открывавшим изящную шею и тонкие ключицы, а на её запястьях сверкали браслеты с крупными камнями, которые стоили явно больше, чем вся жизнь Мёрси.       Девушка сидела одна и оглядывала зал с ленивым, полускучающим выражением, будто смотря на театральную сцену, когда спектакль уже надоел, а уйти нельзя, потому что ты в самой дорогой ложе у всех на виду. В одной руке она держала бокал с шампанским, в другой — длинную сигарету в мундштуке, и дым от этой сигареты поднимался к хрустальным подвескам и растворялся в их блеске, как утренний туман.       Мёрси замерла, потому что взгляд этой девушки вдруг остановился на ней. На той, кто стояла в углу с подносом в руках, в чёрном платье прислуги, с бледным, измождённым лицом и золотыми волосами, которые она так и не убрала, потому что забыла.       Рыжеволосая девушка смотрела на неё с любопытством, как смотрят на диковинную игрушку в витрине дорогого магазина, которую никогда не купят. Её глаза, что мерцали осколками бликов, скользили по лицу и телу Мёрси с самой макушки до кончиков неудобных туфель. И во взгляде этом было лишь отстранённое наблюдение, как за животным в зоопарке.       Мёрси почувствовала, как её щёки заливает румянец — первый румянец за многие недели, — и отвернулась, уставившись в пол.       — Подойди сюда, — услышала она мелодичный, но чуть хрипловатый голос, с лёгкой ноткой высокомерия, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их приказы исполнялись мгновенно.       Мёрси подняла глаза и увидела, что рыжеволосая девушка манит её пальцем, и в ленивой, снисходительной улыбке этой девушки не было ни капли дружелюбия. Мёрси подчинилась, чувствуя, как дрожат её колени, а на лбу выступают мелкие капельки пота, хотя в зале было прохладно. Девушка смотрела на неё снизу вверх, и от этого взгляда, устремлённого на неё, почему-то становилось только страшнее.       — Ты новенькая? — спросила рыжеволосая, выпуская струю дыма в потолок. — Я тебя раньше не видела. Как тебя зовут?       Мёрси молчала, потому что не знала, можно ли ей говорить, и если да, то что именно. Женщина, которая привела её сюда, сказала: «молчи», но эта девушка, судя по всему, была непростой посетительницей, и отказ мог быть опаснее, чем нарушение приказа.       — Она немая, что ли? — девушка повернулась к кому-то за своей спиной, и Мёрси только тогда заметила, что в тени сидит ещё один человек. Это был мужчина в чёрном костюме, с лицом, которое она сразу узнала. Лука. Тот самый Лука со шрамом через пол-лица, с мутным глазом и здоровым, который смотрел так, что кровь стыла в жилах.       — Зачем тебе знать её имя, дорогая Джинни? — сказал Лука, даже не взглянув на девушку. — Новенькая. Джордж сообщил, что её только перевели в официантки. Она плохо разговаривает. Неграмотная.       — Какой же ты грубый бываешь временами, Луи, — рыжеволосая девушка притворно цокнула язычком и приторно улыбнулась. — Какое бы имя ей подошло? Как у собаки или как у кошки? Ты похожа на кошку, знаешь? Худая, злая, с этими золотистыми глазами. Наверное, царапаешься?       Она протянула руку и дотронулась до волос Мёрси, медленно пропуская пряди между своими аккуратными пальчиками. В этом прикосновении было что-то интимное, почти нежное. Мёрси пробрал озноб, потому что эти пальцы пахли дорогими цветочными духами и чужим, незнакомым телом.       — Волосы красивые, — сказала девушка, убирая руку. — Настоящие? Или крашеные?       — Н-настоящие, — ответила Мёрси, и голос её прозвучал так тихо, что, казалось, даже она сама не услышала его.       — Значит повезло, — усмехнулась рыжеволосая. — Я бы себе такие хотела, но мои — рыжие, видишь? Приходится красить, чтобы были ярче. Из-за этого они быстро портятся. Глупо, правда? Тратить столько денег на то, чем даже не можешь воспользоваться.       Она замолчала, ещё раз оценивающе оглядела Мёрси, и взгляд её вновь стал откровенно скучающим.       — Принеси мне ещё шампанского, — бросила она, отворачиваясь к Луке, и заговорила с ним о чём-то, чего Мёрси уже не слышала, потому что её ноги сами понесли прочь от этого столика.       Девушка дошла до бара, поставила поднос на стойку и прислонилась спиной к ближайшей стене, чувствуя, как дрожат её руки, а к глазам подступают предательские слёзы.       — Ты в порядке? — спросил бармен, молодой парень с веснушчатым лицом и усталыми глазами, который работал здесь уже несколько лет и, наверное, уже сотни раз видел таких, как Мёрси.       — Да, — ответила она выпрямляясь. — Всё в порядке. Шампанское, пожалуйста.       После Мёрси взяла бутылку, наполнила бокал и понесла его обратно к столику, где рыжеволосая девушка уже не смотрела на неё, потому что её внимание переключилось на танцовщицу в зелёном платье, которая кружилась на сцене, прикрыв глаза. Мёрси аккуратно поставила бокал на столик, собираясь быстро удалиться.       — Вирджиния, — услышала она полное имя, когда Лука обратился к рыжеволосой с особой строгостью в голосе. — Я недоволен, что ты здесь.       — Ты редко когда доволен чем-то, Луи, — ответила та, усмехнувшись, и в её голосе слышалась такая гремучая смесь вызова и безразличия.       Мёрси вдруг поняла, что эта красивая и уверенная в себе девушка тоже несчастна, просто её несчастье выглядит иначе — не в синяках и ожогах, а в скуке и пустоте, которые невозможно заполнить ни шампанским, ни бриллиантами, ни новыми лицами, что мелькают перед глазами, как отражения в зеркалах «Стеклянного сада». Девушка отошла и снова встала в угол, обнимая поднос.       Музыка играла, бокалы звенели, дым от сигарет поднимался к потолку, а Мёрси стояла в своём углу, считая удары своего сердца, и думала о папке, спрятанной за плинтусом в стене, о страховке, которая была у неё, и о том, что, может быть, когда-нибудь, если она выживет, и не сломается, то сможет добраться до тайника. Тогда эта папка станет её билетом на свободу. К собственному ужасу, Мёрси уже не знала, чего она хочет больше: умереть или быть свободной.       Прошло ещё сколько-то дней. Вообще, Мёрси перестала считать время, потому что дни в подвале, что ночи в зале слились в одну бесконечную, серую ленту, на которой изредка вспыхивали цветные пятна: красное платье Руби на сцене, янтарная жидкость в бокалах, золотые искры хрустальных люстр. Она привыкла к своей новой роли официантки — чёрное платье, белый фартук, поднос, который тяжелел к концу ночи, когда руки начинали дрожать от усталости, а ноги в неудобных туфлях неустанно гудели.       Боль в рёбрах постепенно утихла, превратившись в ноющее напоминание о том, что она ещё жива, а ожог затянулся тонкой, блестящей корочкой, которая лишь изредка чесалась. Мёрси больше не разговаривала с другими девушками, будто форма официантки делала её невидимой. Одна лишь Руби иногда бросала ей короткие фразы, предупреждая о том, каких клиентов стоит обходить стороной, а каких можно обслуживать без страха, но Мёрси слушала вполуха, потому что все клиенты были для неё одинаково опасны. Каждый мужчина, который смотрел на неё дольше нескольких секунд, заставлял сердце биться быстрее, а ладони — потеть.       Вирджиния вновь появилась в «Стеклянном саду» в пятницу вечером, когда зал был полон гостей, а музыка гремела так, что стены дрожали. Мёрси сразу заметила её. Трудно было не заметить эту рыжую голову, которая горела под светом люстр, словно костёр, и её спутницу, что шла рядом, чуть позади, но при этом приковывала к себе не меньше внимания.       Спутница эта была афроамериканкой. Мёрси никогда раньше не видела чернокожих девушек в «Стеклянном саду». Эта девушка была одета в ярко-синее платье с глубоким вырезом на спине, открывавшим гладкую, тёмную кожу, которая блестела в полумраке, как полированный оникс, а на её шее висело ожерелье из крупного жемчуга, который переливался белым светом, создавая волшебный контраст с её образом. Девушка была высокой, стройной, с длинными ногами и тонкими, изящными руками, которые она держала так, будто привыкла, чтобы их целовали. Её красивое лицо, с высокими скулами и полными губами, было обрамлено короткими, туго завитыми волосами, которые переливались, словно чёрный шёлк. Мёрси вдруг подумала, что никогда не видела такой дикой, опасной и совсем не подходящей под стандарты этого клуба красоты.       — Сабрина, дорогая, — сказала Вирджиния, оборачиваясь к своей спутнице, и голос её был громче, чем обычно, с той особенной ноткой, которая появляется у людей, когда они уже выпили достаточно, чтобы потерять контроль, но ещё недостаточно, чтобы потерять сознание. — Ты только посмотри на этот зал. Как тебе? Не хуже, чем в «Грин Миллз»?       — Гораздо лучше, — ответила Сабрина, и её голос низким и чувственно глубоким. — По крайней мере, здесь нет этих снобов, которые смотрят на меня так, будто я украла их серебряные ложки. Хотя погоди, — она огляделась по сторонам с притворным ужасом, — кажется, один такой здесь всё же есть. Вон там, в углу. Смотри, как он на меня уставился, будто увидел привидение.       — Оставь его, — махнула рукой Вирджиния. — Он просто завидует, что ты красивее его жены. Идём, выпьем. Я хочу танцевать.       Они прошли к тому самому столику, что притаился в тени хрустальной люстры и, казалось, был зарезервирован для Вирджинии, потому что каждый раз, когда она появлялась, метрдотель бросал всех посетителей и бежал к ней, извиваясь, как уж, и рассыпался в любезностях, которых не удостаивались даже самые богатые клиенты. Мёрси смотрела на диковинную парочку издалека, привычно стоя у края бара с подносом в руках, и ощущала, как внутри неё поднимается странное, горькое чувство, которое она сначала приняла за отвращение, но потом вдруг осознала, что это зависть. Такая чистая, острая и бесполезная зависть к этим женщинам, которые могли пить, смеяться, танцевать, привлекать внимание и не бояться, что за это их изобьют или отдадут какому-нибудь на ночь.       Вирджиния и Сабрина долго пили шампанское и смеялись так, что этот звук перекрывал даже саксофон, который играл на сцене какую-то медленную, тягучую мелодию, напоминавшую Мёрси о реке. Подруги не обращали внимания на охранников, которые косились на них с неодобрением, на танцовщиц, которые старались держаться подальше от их столика, и на посетителей, которые то и дело оборачивались, привлечённые их визгами.       — А давай выйдем на сцену? — предложила Сабрина, вставая из-за столика и поправляя платье, которое то и дело норовило сползти с её плеча, открывая ещё больше тёмной кожи. — Я устала сидеть здесь, как музейный экспонат. Я хочу танцевать!       — Ты с ума сошла? — Вирджиния попыталась схватить её за руку, но промахнулась, потому что Сабрина уже шла к сцене, высоко подняв голову и покачивая бёдрами в такт музыке, которая будто бы подстраивалась под её шаги. — Сабрина! Вернись, идиотка!       Но Сабрина не вернулась. Она грациозно поднялась на сцену и встала рядом с танцовщицами, которые замерли, не зная, что делать, потому что правила «Стеклянного сада» запрещали посетителям подниматься на сцену, но эта посетительница была с Вирджинией. А все знали, что Вирджиния была той, кому разрешалось всё, даже то, что другим стоило бы жизни.       — Давай, — крикнула Сабрина, обращаясь к музыкантам, и её голос прозвучал так властно, что пианист, растерявшись, взял первый аккорд новой ритмичной мелодии. — Играйте быстрее! Я хочу чувствовать музыку, а не просто слушать её.       Гостья начала танцевать. Мёрси заворожённо смотрела на её движения, которые были такими свободными, такими непринуждёнными, что казалось Сабрина буквально живёт в этом танце каждой клеткой своего тела. Она не была профессиональной танцовщицей. Её движения были слишком резкими и довольно непристойными для сцены. Но в этих движениях была такая страсть вперемешку с энергией, что Мёрси не могла отвести глаз.       Вирджиния сначала возмущалась, крича что-то со своего места. Потом, смеясь, допила бокал и тоже поднялась на сцену, спотыкаясь на ступеньках. Сабрина успела подхватить её за талию и закружила в такт мелодии. Они танцевали вдвоём, мешая другим девушкам, которые, в конце концов, просто отошли в сторону, предоставив этим двум сумасшедшим всю сцену.       Мёрси смотрела на них и чувствовала, как внутри неё сжимается тугой узел какой-то странной, мучительной тоски, похожей на голод, который невозможно утолить, потому что ты даже не знаешь, чего именно хочешь. Она вдруг представила себя на их месте — в ярком платье, с бокалом шампанского в руке, танцующей на сцене, не боящейся ни охранников, ни клиентов, ни Джорджа, ни Луки, ни того, что завтра её снова изобьют в коридоре. Девушка представила, как музыка проникает в неё и тело двигается само просто потому, что ей этого хочется.       Это было глупое, детское, невозможное желание, словно мечтать о луне, стоя на дне колодца. Мёрси позволила себе помечтать хотя бы несколько секунд, пока Вирджиния и Сабрина кружились на сцене, а посетители хлопали и свистели.       После очередного па подруги покинули сцену и словно растворились в толпе, а их место вновь заняли постоянные танцовщицы клуба. А Мёрси всё продолжала теряться в лабиринте несбыточной мечты.       — Эй ты! — крикнул ей бармен, вырывая из забытья. — Отнеси бокалы на кухню, они уже третий раз просят. И не стой столбом, у нас куча работы.       Мёрси кивнула, неспеша взяла поднос с грязными бокалами и пошла к двери в подсобное помещение, которое вело на кухню, где повара ругались на своём языке и гремели кастрюлями, а посудомойки мыли горы тарелок и бокалов в горячей, мыльной воде, пахнущей дешёвым мылом и жиром. Девушка толкнула дверь ногой, вошла в тёмный, узкий коридор, который освещался одной-единственной лампочкой и замерла, потому что из подсобки, куда она направлялась, доносились странные звуки.       Мёрси знала эти звуки. Она слышала их раньше — в комнатах над клубом, когда клиенты приводили девушек. Стены в некоторых местах были такими тонкими, что невозможно было не слышать, как скрипят кровати и кто-то стонет в подушку. Но здесь, в подсобке, где хранились ящики с бутылками и мешки с мукой, эти звуки казались неправильными, как будто кто-то осквернил это место своим удовольствием.       Девушка осторожно заглянула за угол и увидела их.       Сабрина стояла, прислонившись спиной к стене, её платье было задрано до талии, обнажая длинные ноги, которые скрывали голову девушки, стоящей перед ней на коленях. Мёрси узнала эту девушку — это была одна из танцовщиц, блондинка в серебристом платье, которую она точно видела на сцене всего несколько минут назад. Теперь блондинка стояла коленями на грязном, залитом жиром полу, и её голова двигалась между ног Сабрины медленно, ритмично, словно маятник, и каждый раз, когда она поднимала лицо, на её подбородке блестела влага.       Сабрина запрокинула голову и тихо стонала, прикусив губу, чтобы не издать слишком громкого звука, но её приглушённые, хриплые стоны всё равно прорывались сквозь зубы. У Мёрси перехватило дыхание, а внизу живота возникло странное, тянущее чувство, которого она раньше не знала, потому что её тело явно перестало реагировать на прикосновения, превратившись в кусок мяса, который используют для чужих удовольствий.       — Да, — прошептала Сабрина, и её голос был таким хриплым, что Мёрси едва узнала в нём тот мелодичный, чуть высокомерный голос, который она слышала у столика. — Да, детка… Не останавливайся. Ещё… Ещё немного.       Блондинка задвигалась быстрее, её руки сжали бёдра Сабрины так сильно, что побелели костяшки пальцев. Мёрси увидела, как мышцы на ногах Сабрины напряглись, как её тело выгнулось дугой, как она замерла на секунду, а потом долго, судорожно выдохнула с таким облегчением, будто только что вернулась с того света.       — Хорошая девочка, — сказала Сабрина, поглаживая блондинку по голове. — Ты вся в моём соке. Иди и приведи себя в порядок. Тебя скоро хватятся на сцене.       Блондинка поднялась с колен, вытерла лицо тыльной стороной ладони, поправила платье и, не глядя на Сабрину, вышла из подсобки, пройдя мимо Мёрси так близко, что та почувствовала запах её приторных духов, смешанных с запахом пота и чего-то кисловатого, что заставило желудок сжаться в тугой узел. Сабрина осталась одна, привалившись к стене, и поправляла платье, не замечая Мёрси, которая стояла в тени с подносом в руках, не в силах двинуться с места.       Потом Сабрина достала из маленькой сумочки, висевшей на её плече, сигарету и зажигалку, прикурила и выпустила струю дыма в потолок, где мигающая лампочка освещала её лицо, делая его похожим на маску древней богини. Мёрси наконец-то смогла пошевелиться и, стараясь ступать как можно тише, вернулась в зал, где всё так же играла музыка, а на сцене уже танцевали другие девушки в зелёных и красных платьях, сверкающих блёстками и перьями.       Мёрси поставила поднос на барную стойку и привычным движением прислонилась к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то под рёбрами.       — Ты чего такая бледная? — спросил бармен, поглядывая на неё с лёгким беспокойством. — Клиент обидел?       — Нет, — ответила Мёрси, выпрямляясь и беря поднос с новыми бокалами. — Всё в порядке. Просто… душно. В подсобке душно.       Девушка пошла в зал, разнося бокалы по столикам, и старалась не смотреть в сторону сцены, где теперь уже не было ни Вирджинии, ни Сабрины.       «Они свободны, — думала Мёрси, глядя на привилегированных подруг, которые вернулись за свой столик и снова пили шампанское, смеялись, курили, как будто ничего не произошло. — Они могут делать всё, что хотят, и никто им не указ. А я… я даже не могу выбрать, в каком платье выйду из комнаты».       Мёрси опустила бокалы на столик к пожилому мужчине, который даже не взглянул на неё, потому что смотрел на танцовщиц, и отошла в свой угол, где тень от люстры падала на её лицо, делая его невидимым для посетителей. Там она могла позволить себе закрыть глаза на несколько секунд и представить, что она — не Мёрси, не пленница, не официантка, а кто-то другой — та же Сабрина или Вирджиния, или любая другая женщина, которая может танцевать, пить, смеяться и не бояться, что завтра её убьют или продадут очередному клиенту.       Но мечта длилась недолго, потому что бармен снова позвал её, и Мёрси открыла глаза, взяла поднос и пошла разносить бокалы, чувствуя, как на неё смотрит охранник в тёмном костюме. Так девушка работала до утра, разнося бокалы, убирая грязную посуду, улыбаясь клиентам, которые иногда трогали её за ягодицы или за талию, а она не дёргалась, только смотрела на их пальцы и считала, сколько секунд они касаются её тела, прежде чем убрать руку. Потом, когда музыка затихла, посетители разошлись, а девушки потянулись к выходу, Мёрси спустилась в подвал, села на свой матрас, поджала ноги и уставилась в стену, где кто-то до неё насчитал сто тридцать четыре царапины.       «Сто тридцать пять, — подумала она, проводя ногтем по штукатурке. — Сто тридцать шесть».       Мёрси только считала, потому что счёт был единственным, что осталось у неё от человеческого, от живого, от той Мёрси, которая когда-то читала книги отцу по вечерам и верила в справедливость.       Сто тридцать семь.       Сто тридцать восемь.