Чужая игра

Глава 9. Лопатин доносит День начался с тяжёлого, давящего зноя. Рада сидела в кабинете, пытаясь работать, но буквы плыли перед глазами. После вчерашнего тело ныло — плечи, шея, спина. Каждое движение отдавалось тупой болью. Она то и дело растирала шею, пытаясь снять напряжение, но ничего не помогало. Внизу хлопнула дверь. Грубые голоса, топот сапог, лай собак. Рада замерла, прислушиваясь. — Обыск! Приказ штурмбаннфюрера Круппа! Все вон из комнат! Сердце ухнуло вниз. Она вскочила, но дверь кабинета уже распахнулась. На пороге стоял Крупп — коренастый, лысеющий, с холодными водянистыми глазами. За ним — четверо эсэсовцев с овчарками. — Фрейлейн фон Рихтер? — он даже не спрашивал, просто констатировал. — Поступил сигнал. У вас могут храниться материалы, представляющие интерес для рейха. — Какие материалы? — Рада заставила голос звучать ровно, хотя внутри всё дрожало. — Сейчас узнаем. Он махнул рукой, и солдаты начали обыск. Они выворачивали ящики стола, сбрасывали книги с полок, рвали бумаги, заглядывали под каждый лист. Собаки носились по комнате, обнюхивая углы. Рада стояла у окна, сжав кулаки. Она молилась, чтобы они не догадались заглянуть под половицы. Чтобы Лилу не прибежала и не выдала тайник своим поведением. В коридоре послышались шаги, и в кабинет вошёл Хайнц. Лицо его было каменным, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу. Он встретился взглядом с Радой — и тут же отвернулся к Круппу. — Что здесь происходит, штурмбаннфюрер? — спросил он спокойно. — Обыск, Штайнер. Поступил донос от местного жителя. Лопатин. Говорит, у этой женщины могут быть документы, связанные с партизанами. — Лопатин — известный лжец и пьяница, — Хайнц усмехнулся. — Он доносит на всех, кто ему не угодил. На прошлой неделе он обвинял старуху Петрову в шпионаже, потому что она не дала ему самогона. Крупп прищурился: — Ты защищаешь её? — Я защищаю порядок, — Хайнц говорил ровно, но Рада чувствовала, как напряжены его плечи. — Если мы будем обыскивать каждый дом по доносам таких, как Лопатин, местные возненавидят нас ещё больше. У неё ничего нет. Я живу здесь две недели и знаю каждый угол. — Проверим. Обыск продолжался ещё час. Они перерыли весь кабинет, спустились вниз, перевернули гостиную, кухню, даже комнату Агафьи. Лилу заперли в сарае, чтобы не мешала. Ничего не нашли. Крупп уходил злой, раздражённый. В дверях он обернулся к Хайнцу: — Ты слишком мягок с ней, Штайнер. Смотри, чтобы эта русская не стала твоей слабостью. Лопатин обещал ещё материал. — Лопатин может обещать что угодно, — Хайнц пожал плечами. — Всего хорошего, штурмбаннфюрер. Дверь захлопнулась. Тишина рухнула на дом, тяжёлая и звонкая. --- Рада стояла в кабинете, глядя на разгром. Бумаги валялись на полу, книги были свалены в кучу, стул перевёрнут. Она медленно опустилась на корточки, чтобы собрать листы, и замерла, почувствовав острую боль в шее. Движение вышло слишком резким, и мышцы свело судорогой. — Чёрт, — выдохнула она, растирая плечо. — Иди сюда. Голос Хайнца заставил её вздрогнуть. Она и не заметила, как он вошёл. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. — Что? — Иди сюда. Сядь. Она хотела огрызнуться, но сил не было. Тело ныло, голова гудела. Она молча поднялась и, обойдя разбросанные бумаги, опустилась на диван у стены — старый, кожаный, отцовский. Хайнц подошёл, сел рядом. Молча положил руку ей на шею, начал массировать. Пальцы тёплые, сильные, умелые. Она замерла, ожидая подвоха, но он просто давил, разминая забитые мышцы. Больно, но хорошо. Она невольно прикрыла глаза. — Откуда ты умеешь? — спросила она тихо. — В армии научили. После марш-бросков спина часто болит. Он давил сильнее, проходясь по плечам, по лопаткам. Она чувствовала, как напряжение уходит, как тело расслабляется против воли. — Зачем ты это сделал? — спросила она, не открывая глаз. — Прикрыл меня перед Круппом. Он молчал, продолжая массировать. Потом сказал: — Не знаю. Просто не хотел, чтобы тебя забрали. Она открыла глаза, повернула голову, посмотрела на него. — Тебе что-то нужно от меня. Говори правду. Он встретил её взгляд. В его глазах было что-то сложное, тёмное, нечитаемое. — Может, и нужно, — ответил он. — Но не сейчас. Она села прямо, отстраняясь от его рук. — Я знаю, ты ищешь бумаги отца. — Голос её звучал твёрдо. — Они у меня. Но я тебе их не отдам. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом усмехнулся — не зло, а как-то устало. — Оставь себе, — сказал он. — Но если они попадут не в те руки, погибнут многие. Не только ты. — Кому они нужны? — Людям, которым не следовало бы их иметь. Она ждала продолжения, но он замолчал. Снова потянулся к ней, положил руку на плечо, погладил большим пальцем ключицу. — Ты слишком напряжена, — сказал он. — Дай я помогу. — Я не просила. — Ты и не отказываешь. Его рука скользнула ниже, к груди. Она перехватила её, но он мягко убрал её ладонь и продолжил. Пальцы гладили через ткань платья, сжимали, дразнили. Она дышала тяжело, чувствуя, как внутри закипает знакомое тепло. Он расстегнул несколько пуговиц на её платье, оголил грудь. Наклонился, взял сосок в рот, посасывая, покусывая. Она выдохнула сквозь зубы, запрокинув голову. — Ложись, — сказал он хрипло. Она послушно легла на спину, глядя в потолок. Он стянул с неё платье до пояса, задрал юбку до бёдер. Раздвинул ей ноги коленом, устроился между ними. Смотрел на неё сверху вниз — на полуоткрытые губы, на вздымающуюся грудь, на родинку на шее. — Смотри на меня, — приказал он. Она перевела взгляд на его лицо. В его глазах была темнота и голод. Он опустил руку между её ног, нащупал сквозь бельё — уже влажное. Усмехнулся. — Хочешь, — сказал он не спрашивая. — Не твоё дело. — Моё. Он отодвинул бельё в сторону и вошёл пальцами внутрь — сразу двумя. Она дёрнулась, закусила губу. Он двигал ими медленно, глубоко, наблюдая за её лицом. — Не смей отводить взгляд. Она смотрела в упор, чувствуя, как пальцы раздвигают её изнутри, как большой палец давит на клитор. Дыхание сбивалось, но она молчала, только сжимала зубы. — Терпи, — шептал он. — Терпи, я хочу видеть, как ты кончишь. Он ускорил движения, входя и выходя, нажимая сильнее. Она вцепилась пальцами в кожу дивана, чувствуя, как приближается волна. Тело выгибалось само, против воли. — Давай, — выдохнул он. — Давай. Она кончила с глухим стоном, зажмурившись на секунду. Он не останавливался, доводя до конца, пока она не обмякла. Когда она открыла глаза, он смотрел на неё с тёмным удовлетворением. Вынул пальцы, медленно поднёс их к губам и облизал, один за другим, не отводя взгляда. Во рту у него был её вкус, и она видела, как это заводит его. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Она лежала, тяжело дыша, глядя на него. Внутри бушевала смесь ненависти, стыда и чего-то ещё, чему она не хотела давать имени. А потом она села. Медленно, глядя ему в глаза. Опустилась с дивана на колени прямо перед ним. Он поднял бровь. — Что ты делаешь? — Ты помог мне, — сказала она хрипло. — Теперь я помогу тебе. Она потянулась к пряжке его ремня. Он перехватил её руки. — Не надо. — Я хочу, — ответила она, и в голосе её был вызов. — Или ты боишься? Он усмехнулся, разжал пальцы. Она расстегнула ремень, пуговицу, ширинку. Достала его — твёрдый, горячий, пульсирующий. Посмотрела на него вопросительно. — Просто делай, как тебе удобно, — голос его сел. Она наклонилась, взяла в рот. Было неловко, неумело — она никогда этого не делала. Зубы задевали, дыхание сбивалось, она не знала, куда девать руки. Но он не останавливал, только гладил её по голове, по щеке, направляя. — Тише, — шептал он. — Не спеши. Расслабь губы. Вот так. Она училась на ходу, слушая его подсказки, чувствуя его дрожь. Когда она набралась смелости и взяла глубже, он застонал, запрокинув голову. Это придало ей уверенности. Она двигалась ритмичнее, одной рукой сжимая его член у основания. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, Рада... Она почувствовала, как он напрягся, как толчками изливается ей в рот. На мгновение она растерялась, хотела отстраниться, но он сжал её затылок, не давая убрать голову. — Глотай, — выдохнул он хрипло. — Проглоти всё. Она замерла, чувствуя солоноватую горячую жидкость во рту, потом сделала глоток, давясь и сглатывая. Когда он отпустил, она подняла глаза. В них был вопрос. Он тяжело дышал, глядя на неё сверху вниз. Потом медленно вытер большим пальцем капельку с её губы и заставил её облизать свой палец. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Он помог ей подняться, усадил рядом на диван. Обнял одной рукой, притянул к себе. Она позволила, уткнувшись лицом ему в плечо. — Зачем ты это сделала? — спросил он тихо. — Чтобы ты знал, — ответила она, глядя в стену. — Я не только жертва. Я сама выбираю. Он усмехнулся, поцеловал её в висок. — Ты чёртова война, — сказал он. Она молчала. Смотрела на разгромленный кабинет, на свои дрожащие руки, на его профиль. Внутри было пусто и странно. — Я тебе ничего не должна, — сказала она. — За то, что прикрыл. За это. Ничего. — Я и не прошу. — Но бумаг не отдам. — Я знаю. Они сидели молча, прижавшись друг к другу, среди обломков обычного дня. За окном садилось солнце, где-то лаяли собаки, и жизнь продолжалась. Рада закрыла глаза. — Убирайся, — сказала она тихо. — Мне надо привести всё в порядок. Он встал, поправил одежду, посмотрел на неё сверху. — Ты справишься, — сказал он. — Ты сильная. И вышел, но на пороге остановился. — И ещё, — бросил он, не оборачиваясь. — Если Лопатин снова сунется, скажи мне. Я с ним разберусь. — Сама разберусь, — ответила она. Он усмехнулся и вышел. Рада осталась одна. Сидела на диване, глядя на разбросанные бумаги, на сломанный стул, на свои руки. Во рту был чужой вкус, тело ныло, но где-то глубоко внутри что-то изменилось. Совсем чуть-чуть. Как трещина в камне. — Сильная, — повторила она шёпотом. — Я сильная. И начала собирать бумаги.