Obscure: Выход не предусмотрен

      Я открываю глаза от того, что кто-то смотрит на меня. Это не паранойя. В Obscure за тобой всегда следят, но обычно ты не чувствуешь взгляда физически, а сейчас я чувствую. Он тяжёлый, липкий, как тот песок, который я до сих пор нахожу в складках одежды. Я поворачиваю голову и вижу, что Фрей сидит на краю моей кровати, поджав ноги в серых штанах. Свет от мониторов выхватывает его силуэт — рыжие волосы торчат в разные стороны, на скулах запёкшаяся корка из песка и пота, под глазами тени, которые не уйдут ещё несколько дней. Он держит в руках мою камеру.       — Не советую. А то злой дядя придёт, и прощай твой бонус.       Я сажусь на кровати. Голова гудит. Скотт отпустил меня лишь под утро, и я почти не спал. В ушах до сих пор стоит его голос, его руки, его запах. Я чувствую себя выпотрошенным. Фрей усмехается. У него хорошая усмешка — кривая, злая, но в ней еще теплится жизнь. Не та наигранная улыбка, которую я вижу у выживших после пятых-десятых испытаний.       — Ты так и будешь сидеть? — спрашиваю я, вставая. — Или хочешь есть?       — Хочу в душ, — Фрей проводит рукой по лицу, и с него сыплется песок. — Сначала. Потом жрать. Потом спать. Потом, может быть, ты расскажешь мне, где я и как мне отсюда выбраться.       — Выбраться нельзя.       — Всегда есть выход.       — Здесь нет.       Фрей смотрит на меня с интересом. Как будто я новое испытание, которое нужно пройти.       — Ты так говоришь, потому что знаешь это или потому что боишься пробовать?       Я не отвечаю. Прохожу мимо него в крошечную душевую кабину, включаю воду. Когда выхожу, Фрей стоит на том же месте. Он не пытался бежать. Умный.       — Иди, — киваю я на душ. — Там полотенце чистое.       Фрей раздевается не стесняясь. На его теле виднеются старые шрамы и новые синяки. Кто-то уже учил его жизни до приезда сюда. Я отворачиваюсь, хотя мог бы смотреть. Мог даже снять, Скотт бы оценил. Но я не снимаю. Пока Фрейзер моется, я варю кофе. Два пластиковых стаканчика, две ложки сахара. Я не знаю, пьёт ли он кофе, но горячая жидкость сейчас нужна. Когда он выходит, замотанный в моё полотенце, я протягиваю ему стакан. Он берёт, садится на пол, прислоняясь спиной к стене, и закрывает глаза.       — Десять часов, — говорит он тихо. — Я думал, что умру на четвёртом. Когда песок дошёл до груди, я реально решил, что всё. А потом...       — Что?       — Потом я вспомнил, как в детстве зарывал себя в песок на пляже. Мы с братом... — он осекается. — Неважно.       — У тебя есть брат? — спрашиваю я осторожно.       — Нет у меня никакого брата, — Фрей открывает глаза и смотрит на меня в упор. — Больше нет.       Я понимаю и не спрашиваю больше ничего. Мы сидим в тишине. За стенами трейлера — утро Нового Орлеана. Где-то кричат чайки, из-за приоткрытого окна слышны голоса персонала, здесь, внутри, пахнет кофе. И страхом. Страх не имеет запаха, но я чувствую его кожей. Он исходит от Фрея, хотя парень держится чертовски хорошо.       — Значит, ты — оператор, — Фрей делает глоток. — Снимаешь всё это дерьмо. И что, не тошнит? Может ты получаешь удовольствие?       — Тошнит.       — Но ты снимаешь.       — Я снимаю.       Фрей кивает, как будто услышал то, что ожидал.       — А тот мудак... Директор. Он твой...       — Начальник, — перебиваю я его быстро. — Он наш начальник.       Фрей смотрит на меня с прищуром.       — Ладно. А почему ты притащил меня сюда, а не в номер?       Я молчу. Потому что не знаю ответа. Потому что, когда я нёс его на руках, мои ноги сами свернули не туда. Потому что в моём трейлере хотя бы иллюзия безопасности. Потому что я устал быть один.       — Ты мне приглянулся, — говорю я наконец. — Этого достаточно?       Фрей смеётся.       — Нет. Но сойдёт.       Мы допиваем кофе. Я смотрю на часы — через два часа новое испытание. Другой участник. Другая боль. Я должен быть там, за камерой.       — Мне нужно работать, — говорю я, вставая. — Ты остаёшься здесь. Еда в холодильнике. Телевизор не включай — там только Obscure. В вещах моих не ройся. Понял?       — Понял, — Фрей лениво машет рукой, подмигивая, — Возвращайся быстрее.       Я запираю окна, обе железные двери на несколько замков и иду с мониторами в здание, находящее неподалёку от трейлера. Вчера после трансляции мы отправились на другую локацию и остались здесь на ночь. Благо, теперь не придётся терпеть вонь болотистых мест.       Новое испытание проходит как в тумане. Я снимаю девушку лет двадцати пяти. Её зовут Мира. У неё тёмные волосы и почти чёрные напуганные глаза. Сегодня — хирургия без наркоза. Зубы. Я навожу камеру. Входит хирург, в руках у него поднос с инструментами: щипцы, расширители, скальпель. Я снимаю поднос крупным планом, как просили. Чат взрывается:       Will_: «О да! Сегодня будет мясо!»       User279202: «Смотрите, у неё глаз дёргается. Она в отключке почти. Скучно пока что.»       Anonymous: «Ближе, оператор, ближе! Мы хотим видеть всё!»       — Начинаем, — говорит хирург.       Первый зуб. Верхний резец. Он берёт щипцы, вставляет в рот Миры. Она дёргается, мычит сквозь расширитель. Кровь течёт по подбородку, капает на халат.       — Не так, — Скотт в наушнике. — Кэл, левее. Ты снимаешь не тот ракурс. Зрители хотят видеть её глаза.       Я смещаю камеру. Теперь в кадре — лицо. Глаза Миры расширены, зрачки заполняют почти всю радужку. Она смотрит прямо в объектив. Прямо на меня.       — Пожалуйста, — беззвучно шевелятся её губы.       Я снимаю. Зуб не поддаётся. Он ковыряется во рту, чавкает кровью. Мира кричит, но её крик заглушается.       — Кость хрустнула, — комментирует мужчина деловито. — Корень сломался. Придётся покопаться.       Он берёт скальпель, надрезает десну и кровь хлещет сильнее.       Я делаю шаг вперёд, в объективе — развороченная плоть, осколки зуба, щипцы, которые роются в живой ткани. Я нажимаю на трансфокатор. Лицо Миры заполняет кадр. Слезы смешиваются с кровью, капают на простыню. Она продолжает что-то шептать.       — Третий, — командует хирург ассистенту, и тот подаёт новый инструмент.       Второй зуб выходит легче. Хирург довольно крякает, показывает ошмёток в щипцах прямо в камеру. Кровь капает на объектив. Я вытираю линзу краем футболки, продолжаю снимать.       — Ближе к десне, — командует Скотт. — Зрители хотят видеть дыру.       Я навожу резкость. Во рту Миры теперь зияет чёрная пустота, из которой сочится кровь. Она дышит часто, поверхностно, шок нарастает.       — Не отключайся, — хирург хлопает её по щеке окровавленной перчаткой. — Мы только начали.       Мира вздрагивает, фокусирует взгляд. Снова смотрит в камеру, на меня. И тут я замечаю. Её палец, левый указательный палец, которым она едва заметно стучит по подлокотнику кресла. Три коротких удара. Пауза. Три длинных. Пауза. Три коротких удара. И снова. Азбука Морзе. Детский привет из прошлой жизни, когда мы учили это в школе, думая, что никогда не пригодится. Я снимаю дальше. Лицо крупным планом, потом перевожу камеру на инструменты, как просил Скотт. Потом снова на лицо. Её палец продолжает стучать. А внутри меня ничего не происходит, Скотт выжег всё, что мог, прошлой ночью.       — Четвёртый, — хирург протягивает руку за новым инструментом.       Мира закрывает глаза. Палец останавливается. Я смотрю на монитор, где бегут комментарии:       Void_Watcher: «Слишком быстро. Растягивайте. Оставьте её живой.»       PuppetMaster56: «Эй, и всё? Давайте приведите её в чувства!»       Мы сделали передышку, ей что-то дали понюхать и спустя минут двадцать продолжили. Затем вытащили пятый зуб. А за ним и шестой.       — Готово, — говорит он наконец, выпрямляясь. — Шесть зубов. Дальше не выдержит, сердце встанет.       — Достаточно, — голос Скотта довольный. — Кэл, финальный кадр. Медленно отодвинь камеру, сними общий вид и можешь заканчивать.       Я навожу камеру. Мира смотрит пустыми глазами. Рот открыт, внутри — кровавое месиво. Она видимо уже не здесь. Я отхожу, снимая перепачканное оборудование, одежду, вырубаю мигающую красную кнопку и опускаю камеру. В операционной тихо, только капает кровь с подлокотника кресла на пол. Кап. Кап. Кап.       — Уберите её, — командует Скотт. — Кэл, зайди ко мне.       И я иду. Потому что выбора нет. Кабинет Скотта находится в соседнем здании, бывшем складе, переоборудованном под офис. Внутри — кожаные кресла, огромные мониторы во всю стену, бар с дорогим алкоголем. Скотт сидит в своём кресле, крутит в пальцах ручку.       — Садись, — кивает он на стул напротив.       Я сажусь.       — Хорошо поработал сегодня, — говорит Скотт. — Зрители довольны. Рейтинги растут.       Я молчу.       — Но есть одна проблема, Каэль, — он смотрит на меня в упор. — Ты думаешь, я не знаю, что у тебя в голове? — Он подходит и кладёт руку мне на плечо, сжимая.       — Ничего у меня в голове.       — Врёшь.       Он сжимает сильнее. Пальцы больно впиваются в ключицу.       — Ты жалеешь их, Кэл. Всегда жалел. И думаешь, что это делает тебя лучше меня, — он наклоняется, шепчет в ухо. — Но это не так. Ты такой же, как я. Просто у тебя совесть. А совесть — это роскошь, которую я тебе оставляю, потому что так интереснее, хах. Ты же понимаешь, что без тебя этого всего бы не было?       Он отпускает плечо, проводит рукой по моим волосам.       — Иди. Отдохни. Завтра тяжёлый день. У нас новое испытание для твоего рыжего друга.       — Ему обещано пятнадцать дней.       — Обещано. Но обещания можно нарушать. — Скотт улыбается. — Шучу. Пятнадцать дней будут. Но смотреть он будет, из зрительного зала. Хочу, чтобы он видел, как ты работаешь, какой ты профессионал.       Я смотрю на него. В его глазах мелькает холод и веселье. Он играет со мной, как кошка с мышкой.       — Иди, — машет он рукой. — И передай привет своему гостю.       Трейлер встречает меня теплом и запахом еды. Фрей сидит за столом, перед ним две тарелки с чем-то жареным.       — Я нашёл мясо в холодильнике, — говорит он, не оборачиваясь. — Подумал, что ты захочешь есть, когда вернёшься.       Я стою в дверях и смотрю на него, на его рыжие вихры, на худые плечи, обтянутые моей старой футболкой. На то, как он возится с едой, как будто мы не в аду, как будто мы просто соседи по комнате в нормальной жизни.       — Ты готовишь? — спрашиваю я.       — Ага, — он оборачивается, улыбается своей милой улыбкой. — Сюрприз. Я не только симпатичный, но и полезный, ахах.       Я прохожу внутрь, сажусь за стол, горит тусклая лампочка. Меня тошнит. Запах жареного мяса смешивается с запахом крови, который, кажется, въелся в ноздри навсегда. Я смотрю на тарелку и вижу не еду. Я вижу рот Миры. Чёрную дыру и осколки зубов.       — Эй, — Фрей садится напротив. — Что там было?       Я мотаю головой. Не могу говорить. Если открою рот, то меня вырвет прямо на стол. Фрей смотрит внимательно. Я встаю, забираю тарелку, и уношу на кухню, возвращаясь со стаканом воды.       Холодная вода обжигает горло. Тошнота немного отступает. Он подходит к моему стулу и садится на пол, прислоняясь спиной к стене, протягивает руку, и я инстинктивно дёргаюсь назад. Спина моментально отзывается острой, режущей болью. Но в итоге я сползаю со стула и сажусь рядом.       — Рассказывай, — говорит он.       — Нечего рассказывать. Я работал, как и обычно.       Между нами возникает длительная пауза, а затем Фрейзер спрашивает:       — Ты мог что-то сделать?       — Нет.       — Вот именно.       Мы сидим молча и я чувствую тепло его плеча через ткань футболки.       — Знаешь, о чём я думал в гробу? — говорит вдруг Фрей. — Не о смерти. Не о боли. О том, что я даже не жил толком. Двадцать лет, а за душой ничего.       Я молчу.       — А потом я подумал: если выберусь, всё начну заново, — он усмехается. — Глупо, да?       — Верно. Глупо.       Фрей поворачивается ко мне слишком близко.       — Каэль, — шепчет он. — Если когда-нибудь появится шанс уйти отсюда... ты бы пошёл со мной?       Я смотрю на него. В полумраке трейлера его глаза кажутся почти чёрными, но я знаю, что они бирюзовые. Тёплые. Живые. В них сейчас надежда. Та самая глупая, детская надежда, которую я убил в себе много лет назад.       — Нет, — говорю я.       Фрей замирает.       — Что? — переспрашивает Фрей, и в его голосе появляются знакомые нотки дерзости. — Ты серьёзно сейчас?       — Серьёзно.       Фрей смотрит на меня, не моргая. Потом отодвигается чуть-чуть, чтобы видеть моё лицо целиком.       — Ну окей, — говорит он после обдумывания чего-то. — Допустим, ты правда так думаешь. Тогда ответь: ты не пойдешь, потому что не хочешь? Или потому что считаешь, что не получится?       — Это одно и то же.       — Не одно и то же, — Фрей подаётся вперёд. В его глазах загорается тот самый огонь. — Если не хочешь — это твой выбор. А если считаешь, что не получится — это просто страх. А страх я переживу. Меня в гробу заживо закапывали, ничего, выжил.       — Если ты правда думаешь, что полежать в песочке это худшее, что могло быть, то я тебя разочарую.       Он снова замолчал.       — Я пробовал, — говорю я тихо.       Фрей замирает.       — Что?       — Я пробовал сбежать.       Он смотрит на меня выжидающе. Я молчу. Не потому что не хочу рассказывать, а скорее не знаю, как это объяснить.       — И? — Фрей нетерпеливо дергает плечом. — Что случилось?       — Меня поймали.       — А дальше?       Я упираюсь взглядом в стену трейлера и перед глазами вспыхивают разлагающиеся тела, запах сырости и плесени.       — Неделя, — говорю я. — Он продержал меня в подвале неделю.       Фрей молчит. Очень долго. А затем откидывается назад, проводит рукой по лицу. Потом снова поворачивается ко мне.       — Твою мать, Кэл... Расскажи, — тихо говорит он.       Я закрываю глаза и проваливаюсь.       Сначала кажется, что это просто темнота. Обычная темнота, к которой привыкаешь за несколько минут. Но проходит час, другой, третий — и ты понимаешь, что привыкнуть нельзя. Темнота давит на глаза, заставляет видеть то, чего нет, она липнет к коже, как мокрая паутина, она заполняет рот, нос, уши — просачивается внутрь, пока ты не начинаешь чувствовать её у себя в груди. У меня был маленький брелок-фонарик на ключах, который я носил с собой всегда. Когда дверь захлопнулась, я первым делом нашарил его в кармане, нажал кнопку и слабый жёлтый луч упёрся в бетонную стену. Я посветил вокруг — ступени, ведущие наверх, закрытые тяжёлой дверью. В углу стояла бутылка воды и кусок заплесневелого хлеба.       — Хорошо, — сказал я вслух. — Просто темно. Просто подвал. Выпустят.       Я не знал, сколько просидел с болью в нижней части тела, прижавшись спиной к холодной стене, когда дверь наверху открылась. Свет ударил по глазам так, что я зажмурился. А когда открыл — увидел их. Три тела. Двое мужчин, одна женщина. Их сбросили вниз, как мешки с мусором.       — Компания, — сказал Скотт сверху. — Чтобы ты не скучал.       Дверь захлопнулась. Я снова включил фонарь. Я тихонько подошёл к телам и потрогал руку женщины — она была холодной и твёрдой. Я отдёрнул руку и долго вытирал её о штаны, хотя это было бесполезно. Луч фонаря метался по стенам, выхватывая куски бетона. Ржавые трубы тянулись вдоль стен, толстые, как удавы, переваривающие добычу. Час спустя запах стал меняться. Сначала просто сырости и плесени, старого подвала, подвала, где хранят банки с огурцами и прошлогоднюю картошку. Потом стал сладковатый, приторный, от которого начало подташнивать, выворачивать желудок наизнанку. Я забился в самый дальний угол, где воняло меньше всего, и старался не дышать глубоко, но каждый вдох приносил новую порцию сладковатой вони, от которой кружилась голова. Я сидел в углу, как крыса, загнанная в ловушку, прижав колени к груди. Руки сжимали фонарик. Я слышал, как за стеной гудит генератор; как где-то далеко лают собаки — звук доносился приглушенно, будто через толщу воды. Я экономил свет. Включал только когда нужно было осмотреться, на несколько секунд. Потом выключал и сидел в темноте. Темнота была везде. Она облизывала кожу шершавым языком. Она забиралась под одежду, под веки, под кожу.       Счёт времени потерялся на второй день. Я просыпался — или мне казалось, что просыпался — и не знал, сколько прошло. Минуты? Часы? Дни? На третий день я включил фонарь и увидел, что женщина смотрит на меня. Её глаза были открыты. Мутные, подернутые белой плёнкой, как у варёной рыбы. Она лежала на спине, и её голова была повёрнута прямо в мою сторону. Я смотрел на неё, и мне казалось, что она шевелится. Губы были чуть приоткрыты, как будто она хотела что-то сказать. Пальцы... мне казалось, пальцы двигаются. Медленно скребут по бетону.       — Тебя нет, — прошептал я. — Ты мертва.       Голос сорвался в хрип. Я не узнавал его.       Она молчала. Но в тишине мне слышался шёпот. Тысячи голосов, говорящих одновременно. Голоса мёртвых, которые хотят рассказать, как это было. Как это будет со мной. Я выключил фонарь и просидел в темноте до тех пор, пока не перестало колотиться сердце. Оно билось так громко.       На четвёртый день я перестал спать. Каждый раз, когда я закрывал глаза, мне чудилось, что они подползают ближе. Я чувствовал их движение по полу. Открывал глаза — они лежали там же. Но в следующий раз, когда я включал фонарик, то они были ближе.       Я перестал понимать, где реальность, а где бред. Границы стерлись. Я смотрел в темноту и видел лица. Своих родителей. Скотта. Себя самого, мёртвого, лежащего рядом с ними. Фонарик начал садиться. Сначала свет стал тусклее — как закат над болотами Луизианы, когда солнце тонет в гнилой воде. Потом луч начал мерцать. Я нажимал на кнопку, и он загорался не сразу, а после пары секунд задержки.       — Пожалуйста, — шептал я ему. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть.       Я перестал включать его без крайней необходимости. Сидел в полной темноте и слушал.       На пятый день я включил фонарь в последний раз. Я посветил на тела: они раздулись, кожа приобрела странный оттенок — серо-зелёный, с тёмными пятнами, как у дохлой рыбы, выброшенной на берег; черты лиц оплыли, стали нечеловеческими. Они больше не были людьми. Они стали чем-то, что даже назвать нельзя. Запах стал невыносимым, хотя я уже почти его не чувствовал.       Я посветил на свои руки. Они стали грязные, в какой-то слизи — то ли от пола, то ли я сам перестал быть чистым. Кожа серая, как у них. Пальцы стали дрожать — мелко, как у наркомана в ломке. Где-то внутри, глубоко, я понимал, что пахну так же, как они. Что между мной и ими больше нет разницы. Свет мигнул последний раз и погас. Я нажимал на кнопку снова и снова. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Тишина. Темнота. Только звук моих пальцев, бьющих по пластику — глухой и безнадёжный. Я бил фонарем о пол, надеясь, что он зажжётся от удара, но он разбился. Осколки впились в ладонь, потекла кровь. Я сидел на полу, прижимая к себе осколки, и впервые за всё это время заплакал. Слёзы текли по лицу, смешивались с грязью, падали на бетонный пол. На шестой день я перестал быть человеком. Я перестал бояться. Перестал надеяться. Перестал считать минуты. Я просто лежал на полу и ждал. Чего — не знаю. Смерти? Спасителя? Очередного тела? Я говорил с ними. С мертвецами.       — Как тебя звали? — спрашивал я женщину. — Ты кем была?       Она молчала. Но в темноте мне начинало казаться, что я слышу ответ. Шёпот. Тихий, едва различимый, как шелест крыльев мух над разлагающимся мясом.       — Анна, — шептал кто-то. — Меня звали Анна. У меня была дочь. Она ждёт меня.       Я не знал, правда это или галлюцинации. Мне было всё равно. Я слушал. Слушал их истории. Их жизни. Их смерть. Они рассказывали мне свои секреты. А я рассказывал им свои.       На седьмой день открылась дверь. Свет ударил по глазам. Я не зажмурился и смотрел прямо на него, не видя ничего. Мои глаза разучились видеть свет. Они привыкли к темноте       — Вставай, — сказал Скотт.       Я не пошевелился. Я уже не помнил, как это — вставать. Я уже не помнил, что у меня есть ноги.       Он спустился сам. Подошёл и пнул ногой — раз, другой, как будто проверял, жив ли я ещё.       — Вставай, кому сказал.       Я перевернулся на спину и посмотрел на него.       — Ты знаешь, сколько времени прошло? — спросил он.       Я не ответил. Язык не ворочался, а губы будто слиплись.       — Неделя. Целая неделя, Кэл. А ты всё ещё жив, — он улыбался. — Я думал, ты сдохнешь раньше. Думал, придётся тащить тебя на свалку вместе с ними.       Я смотрел на него и не чувствовал ничего. Ни злости, ни ненависти, ни боли. Только пустоту. Бесконечную, чёрную пустоту, которая заполнила меня изнутри.       — Теперь ты знаешь, что бывает с теми, кто меня не слушается, — сказал Скотт. — Вставай. Работа ждёт.       Я встал. Ноги подкосились, и я упал. Встал снова и прошёл мимо тел — они лежали там же, куда и были изначально выброшены. Я поднялся по лестнице, каждая ступенька была пыткой, ведь мышцы атрофировались, отказывались работать. Я полз на руках, на коленях, на животе — но я выполз. Свет ударил мне в лицо и всё тело пробило болью. Скотт стоял рядом и улыбался.       — С возвращением, Каэль, — сказал он. — Завтра съёмки. Не опаздывай.       Я открываю глаза.       Фрей сидит рядом и смотрит на меня. В его взгляде мелькает ужас.       — Твою мать, Кэл, — шепчет он. — Твою же мать.       — Теперь ты понимаешь?       — Понимаю, что он — больной ублюдок.       Я молчу.       — И ты после этого... ты всё ещё здесь? Ты всё ещё работаешь на него?       — А что мне остаётся?       Фрей сжимает кулаки. Потом вдруг резко притягивает меня к себе и обнимает. Крепко. До того, что я чувствую, как бьётся его сердце — быстро, испуганно и живо.       — Я тебя вытащу, — шепчет он мне в плечо. — Слышишь? Я тебя вытащу. Даже если ты будешь упираться. Даже если придётся тащить силой. Даже если придётся убить его. Я нас вытащу.       Мы сидим на холодном полу трейлера, прижавшись друг к другу, как два зверька в одной норе. За окном ночь Нового Орлеана. А здесь — только мы. Только его руки на моих плечах. Только его дыхание, ровное и спокойное.