Крылья, что тяжелее неба

Бункер затих к полуночи. Генераторы гудели ровно, привычно, создавая тот самый белый шум, который стал фоном для всего происходящего. Лампы в коридорах были притушены — Бобби когда-то давно поставил регуляторы, чтобы экономить электричество, и теперь желтоватый свет лился мягко, не режа глаза, создавая атмосферу уюта и покоя. Дин сидел на кровати в своей комнате и смотрел, как Кастиэль закрывает дверь. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко в тишине, и от этого звука по спине пробежали мурашки. Не страха — предвкушения. Томительного, тягучего, разливающегося внизу живота теплой тяжестью. Кастиэль обернулся. В полумраке его глаза светились мягким синим светом — не тем пугающим, боевым, а теплым, почти домашним. Он смотрел на Дина долгим, изучающим взглядом, будто видел впервые — и в то же время узнавал черты, знакомые до последней ресницы. — Ты волнуешься, — тихо сказал он. Это не был вопрос. — Есть немного, — честно признался Дин. Голос почему-то сел, пришлось прокашляться. — Странно это все. Раньше у меня была отмазка — я болел, ты лечил. А сейчас… — Сейчас просто мы, — закончил за него Кастиэль. — Да. Просто мы. Кастиэль медленно подошел к кровати, остановился в шаге, глядя сверху вниз. В его позе не было той напряженной готовности к битве, что в прошлый раз. Не было отчаяния и страха. Было только спокойное, уверенное ожидание, смешанное с такой нежностью, что у Дина защемило сердце. — Я хочу, чтобы ты знал, — начал он, и голос его звучал низко, вибрирующе, — я никогда раньше не делал этого. Не так. То, что было тогда — это был инстинкт, необходимость, выживание. Сейчас я хочу осознанно. Хочу видеть тебя, слышать тебя, чувствовать каждое твое движение. Хочу, чтобы ты тоже… участвовал. Хочу, чтобы ты говорил мне, что тебе нравится, а что нет. Хочу выучить тебя. Дин поднялся, оказавшись с ним лицом к лицу. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов, и он чувствовал исходящий от Кастиэля холодок — тот самый, особенный, который теперь ассоциировался только с безопасностью и домом. — Я тоже хочу, — выдохнул он. — Хочу быть с тобой. Не как пациент, не как спасенный. Как равный. Хочу чувствовать тебя... внутри. Хочу, чтобы ты меня трогал. Везде. Кастиэль поднял руку и дотронулся до его лица — осторожно, едва касаясь кончиками пальцев. Провел по щеке, по линии челюсти, остановился на губах, обводя их контур. Подушечка пальца скользнула по нижней губе, чуть надавила, приоткрывая рот, и Дин послушно приоткрыл губы, позволяя пальцу скользнуть внутрь, к языку. Он лизнул кончик пальца, чувствуя солоноватый привкус кожи, и Кастиэль выдохнул — коротко, сбивчиво. — Ты всегда был мне равен, Дин, — прошептал он, вынимая палец и проводя влажную дорожку по подбородку, вниз по шее. — С самого начала. Просто я боялся это признать. Дин перехватил его руку, поцеловал кончики пальцев — каждый по очереди, медленно, глядя прямо в синие глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Научи меня, — попросил он. — Как быть с тобой. Я не знаю, как… как с ангелом. — Забудь, что я ангел, — ответил Кастиэль, прижимаясь лбом к его лбу. Их дыхание смешалось, горячее и прохладное, сплетаясь воедино. — Сейчас я просто тот, кто любит тебя. И хочет быть с тобой. Хочет чувствовать тебя. Каждую клеточку. Их губы встретились — медленно, осторожно, пробуя на вкус, изучая. Это было обещание, растянутое во времени, наполненное теплом и нежностью, которых Дин не знал в себе. Язык Кастиэля скользнул в его рот — прохладный, но такой живой, касаясь нёба, языка, зубов, изучая, запоминая, даря свою любовь. Руки Кастиэля скользнули под его футболку, прикасаясь к голой коже — прохладные, но такие желанные. Ладони легли на поясницу, поглаживая, прижимая ближе, пальцы прошлись по позвоночнику — снизу вверх, пересчитывая позвонки, и Дин выдохнул в поцелуй, прижимаясь ближе, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает, тает под этими прикосновениями. Они раздевали друг друга медленно, без спешки. Каждое движение было наполнено смыслом — снять футболку, провести пальцами по обнаженным плечам, расстегнуть пуговицу, поцеловать ключицу, лизнуть ямочку у основания шеи, отчего Кастиэль вздрогнул и выдохнул что-то нечленораздельное. Дин изучал тело Кастиэля так, будто видел впервые — немного загорелую кожу, прорезанную напряженными мышцами, шрамы, оставленные битвами, которые Дин даже не мог представить. Он провел языком по старому шраму на ребрах, чувствуя, как под кожей вибрирует благодать, и Кастиэль застонал — низко, гортанно, запрокидывая голову. — Можно? — спросил Дин, касаясь пальцами его груди, там, где под кожей пульсировал нечеловеческий ритм. — Все можно, — ответил Кастиэль. Голос его срывался, дыхание участилось. — Я твой. Весь. Каждая частица. Слова вонзились в грудь сильнее любого удара. Дин закрыл глаза на секунду, позволяя им проникнуть внутрь, осесть там теплым, тяжелым камнем. Когда они остались полностью обнаженными, Кастиэль сделал шаг назад, позволяя Дину рассмотреть себя. Дин смотрел — и не мог насмотреться. В полумраке комнаты тело ангела казалось высеченным из мрамора — совершенное, нечеловечески прекрасное, но при этом такое живое, такое настоящее. Каждая линия мышц, каждый изгиб, каждое движение — все это было только для него. — Ты дрожишь, — заметил Кастиэль, касаясь его плеча. — Это не от холода, — усмехнулся Дин. — И не от страха. Просто… не верится, что это правда. Что ты здесь. Со мной. Хочешь меня. Кастиэль шагнул к нему, прижимаясь всем телом. Кожа к коже, сердце к сердцу, бедра к бедрам. Дин чувствовал, как бьется пульс в виске ангела — или это был его собственный? — и вдруг понял, что они действительно равны. Два существа, нашедшие друг друга в бесконечной тьме. — Ляг, — тихо попросил Кастиэль, касаясь губами его уха. — Я хочу видеть тебя. Всего. Хочу подготовить тебя правильно. Медленно. Чтобы ты чувствовал каждое мгновение. Дин послушался, опускаясь на спину, глядя, как Кастиэль нависает над ним. Ангел не давил весом, не торопился — он просто смотрел, изучая каждый сантиметр тела Дина, каждую родинку, каждый шрам, каждую линию. Его взгляд скользил по груди, по животу, по бедрам, по тому, как напрягся член, прижимаясь к животу. — Ты прекрасен, — сказал он просто. — Я говорил это раньше и повторю снова. Каждая твоя рана, каждая мозоль, каждая морщинка у глаз — все это ты. Все это я люблю. Дин чувствовал, как щиплет в носу, как предательски влажнеют глаза. Он моргнул, прогоняя наваждение. — Если ты сейчас расплачешься, я не переживу, — прошептал Кастиэль. — Тогда не заставляй меня плакать, — улыбнулся Дин и наклонился для поцелуя. Дальше время потеряло счет. Дин чувствовал каждое прикосновение — губы на шее, язык на соске, зубы, слегка прикусывающие мочку уха. Он отвечал — тянулся сам, гладил спину Кастиэля, зарывался пальцами в его волосы, прижимал к себе, когда становилось слишком хорошо. Кастиэль изучал его тело с терпением археолога, раскапывающего древние сокровища. Он находил места, от которых Дин выгибался и стонал, и возвращался к ним снова и снова, доводя до исступления. Язык описал круг вокруг соска, прежде чем сомкнуться на нем, и Дин вскрикнул, впиваясь пальцами в плечи ангела. — Здесь? — прошептал Кастиэль, касаясь губами чувствительной точки. — Да, — выдохнул Дин. — Ещё. И Кастиэль подчинялся, вылизывая, покусывая, посасывая, пока Дин не начал выгибаться под ним, умоляя без слов. Губы двинулись ниже, оставляя влажную дорожку по животу, обводя пупок, спускаясь все ниже. Дин замер, чувствуя дыхание Кастиэля на внутренней стороне бедра, и сердце заколотилось где-то в горле. — Ты хочешь? — спросил Кастиэль, глядя на него снизу вверх. В синих глазах горел голод — теплый, любящий, но голод. — Хочу, — выдохнул Дин. — Боже, да, хочу. И Кастиэль опустил голову. Когда его губы сомкнулись вокруг члена, Дин почти закричал. Не сдержался, не прикусил губу — просто поддался, выгибаясь дугой, чувствуя, как волны удовольствия разбегаются от этой точки по всему телу. Язык Кастиэля творил что-то невообразимое — обводил головку, скользил по стволу, находил места, о существовании которых Дин даже не подозревал. Прохлада ангельских губ контрастировала с жаром внутри, создавая невероятную, сводящую с ума амальгаму ощущений. — Кас, — выдохнул Дин, зарываясь пальцами в его волосы, не зная, хочет он притянуть ближе или оттолкнуть, потому что это было слишком хорошо. — Кас, подожди, я сейчас… Кастиэль отстранился — медленно, с явной неохотой, облизывая губы, глядя на Дина помутневшим от желания взглядом. — Не сейчас, — сказал он хрипло. — Я хочу, чтобы это случилось, когда я буду в тебе. Когда мы будем вместе. Дин сглотнул, кивая, чувствуя, как дрожит все тело от неудовлетворенного желания. — Тогда давай, — выдохнул он. — Подготовь меня для себя. Пожалуйста. Кастиэль потянулся к тумбочке, где стояла бутылочка с лубрикантом — Дин сам поставил ее туда днем, краснея как школьник, но зная, что понадобится. Кастиэль открыл ее, налил немного на пальцы, и в комнате запахло чем-то сладковатым, нейтральным. — Скажи мне, если будет плохо, — попросил Кастиэль, нависая над ним. — Если что-то не так. Я не хочу сделать тебе больно. — Не сделаешь, — выдохнул Дин. — Я хочу чувствовать тебя. Прохладные пальцы коснулись самого чувствительного места — осторожно, едва касаясь, поглаживая, смазывая. Дин выдохнул, расслабляясь, позволяя, приоткрываясь. Первый палец вошел медленно — миллиметр за миллиметром, давая привыкнуть, давая телу время принять. — Нормально? — спросил Кастиэль, замирая, когда вошел до основания. — Да, — выдохнул Дин. — Двигайся. Пожалуйста. Палец начал двигаться — медленно, осторожно, исследуя, находя места, от которых дыхание сбивалось. Кастиэль смотрел на его лицо, ловя каждую реакцию, каждую тень удовольствия, и когда Дин выдохнул особенно остро, замер, надавил сильнее именно туда. — Здесь? — спросил он, и в голосе его звучало торжество первооткрывателя. — Да, твою мать, да, — выдохнул Дин, чувствуя, как искры сыплются из глаз. — Еще. Добавь еще. Второй палец вошел легче — тело уже расслабилось, приняло, просило больше. Кастиэль двигал пальцами медленно, растягивая, подготавливая, находя каждый раз ту самую точку и надавливая на нее, пока Дин не начал умолять в голос. — Кас, — выдохнул он, вцепившись в простыни побелевшими пальцами. — Я готов. Пожалуйста. Хочу тебя. Внутри. — Еще немного, — прошептал Кастиэль, добавляя третий палец. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты чувствовал только удовольствие. Дин застонал — от растяжения, от ощущения наполненности, от того, как пальцы Кастиэля двигались внутри него, раздвигая, подготавливая, дразня. Это было почти невыносимо — быть таким открытым, так уязвимым, и при этом чувствовать себя в полной безопасности. — Теперь, — выдохнул Дин, когда понял, что больше не выдержит ни секунды этой сладкой пытки. — Кас, войди в меня. Сейчас. Кастиэль убрал пальцы — медленно, осторожно, и Дин почувствовал пустоту, почти болезненную. Но ангел тут же навис над ним, пристраиваясь у входа, глядя прямо в глаза. — Смотри на меня, — попросил он. — Не отводи взгляд. Я хочу видеть твои глаза. Дин смотрел. Смотрел, как Кастиэль медленно, осторожно входит в него, замирая после каждого миллиметра, давая привыкнуть, давая время. Ощущение наполненности возвращалось — медленно, тягуче, захватывающе. Кастиэль был прохладным внутри, и этот контраст с собственным жаром сводил с ума. — Как ты? — выдохнул Кастиэль, замирая, когда вошел полностью. — Лучше не бывает, — ответил Дин, обхватывая его ногами за талию, притягивая ближе. Чувствовать его внутри, полностью, до самого основания — это было как возвращение домой после долгой дороги. — Двигайся. Пожалуйста. И Кастиэль начал двигаться. Медленно, тягуче, плавно, будто они танцевали какой-то древний, известный только им двоим танец. Дин чувствовал каждое движение внутри себя, каждый толчок отдавался в позвоночнике искрами, и он стонал, не сдерживаясь, не пытаясь казаться крутым или несгибаемым. — Крылья, — выдохнул он между стонами. — Кас, покажи крылья. Пожалуйста. Кастиэль замер на мгновение, глядя на него вопросительно. — Ты уверен? Это может быть… более глубоко. — Хочу видеть, — упрямо сказал Дин. — Хочу чувствовать тебя всего. Хочу, чтобы они были здесь. Со мной. Хочу, чтобы они касались меня, пока ты во мне. Кастиэль кивнул, и воздух вокруг начал вибрировать. Крылья появились не сразу — сначала Дин услышал тот самый низкий, вибрирующий гул, который запомнил навсегда. А потом пространство за спиной Кастиэля разорвалось, и комната наполнилась черным шелком перьев. Они были такими же, как в прошлый раз — огромными, матово-черными, с металлическим отливом. Но сейчас в них не было той пугающей, боевой мощи. Они мягко колыхались в такт движениям Кастиэля, создавая вокруг них интимный, полупрозрачный кокон. Одно крыло медленно опустилось, касаясь лица Дина. Перья скользнули по щеке, по губам, по закрытым векам, по шее, спускаясь ниже к груди. Дин выдохнул, чувствуя, как по телу разбегаются мурашки от этого невесомого прикосновения. Перья щекотали соски, обводили их по кругу, и Дин выгибался, чувствуя двойное удовольствие — от движений Кастиэля внутри и от ласки крыльев снаружи. — Можно трогать? — спросил он, глядя на Кастиэля затуманенным взглядом. — Всё можно, — снова ответил тот, и в голосе его звучала улыбка, смешанная со стоном. Дин запустил руки в перья, погружаясь в них, чувствуя их шелковистую прохладу. Он гладил крыло, поглаживал, сжимал в горсти мягкие перья, проводил пальцами по остову, и от каждого его движения Кастиэль вздрагивал, двигаясь внутри него чуть быстрее, чуть глубже, чуть отчаяннее. — Ты не представляешь, — выдохнул Кастиэль, утыкаясь лицом в шею Дина, — как это… интимно. Для ангела. Крылья — это самое сокровенное. Их не показывают никому. Их не касается никто. А ты… ты гладишь их, как любимую вещь. Ты сжимаешь их, когда я вхожу в тебя. И это сводит меня с ума. — Хорошо сводит? — прошептал Дин, продолжая перебирать перья, чувствуя, как они вибрируют в такт движениям. — Лучше, чем я могу описать словами. Движения стали быстрее, ритмичнее, и Дин чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как тело выгибается навстречу каждому толчку. Он сжимал в руках перья, чувствуя, как вибрирует крыло, и от этой вибрации по всему телу бежали электрические разряды, концентрируясь внизу живота, в паху, в кончиках пальцев ног. Второе крыло опустилось, накрывая их обоих, создавая полную изоляцию от мира. Перья касались спины Дина, ягодиц, бедер, добавляя новые ощущения к уже существующим. Дин чувствовал себя погруженным в океан из перьев и света, и каждое движение Кастиэля внутри отдавалось эхом по всему этому океану. — Кас, — выдохнул он, чувствуя, что больше не может терпеть. — Я сейчас… я… — Я знаю, — прошептал Кастиэль ему в губы. — Я чувствую. Ты сжимаешь меня так сильно. Давай. Вместе. Он вошел глубже, надавил именно туда, куда нужно, и одновременно одно из перьев скользнуло по члену Дина, обводя головку. И этого оказалось достаточно. Дин кончил с криком, выгибаясь дугой, впиваясь пальцами в перья, чувствуя, как волны удовольствия накрывают с головой, не давая дышать, не давая думать. Кастиэль кончил следом — с глубоким, вибрирующим стоном, уткнувшись лицом в плечо Дина, содрогаясь всем телом в такт пульсации внутри. Долго потом они лежали неподвижно, только тяжелое дыхание нарушало тишину. Кастиэль медленно опустился на Дина, прижимаясь всем телом, не выходя из него, позволяя себе просто быть, просто чувствовать эту связь. Крылья медленно опали, накрывая их обоих тяжелым, теплым одеялом, создавая идеальный, безопасный кокон. Дин гладил спину ангела, чувствуя, как бьется его сердце — непривычно быстро, почти по-человечески. Второй рукой он все еще сжимал горсть перьев, не в силах отпустить, не желая разрывать контакт. — Я люблю тебя, — прошептал Кастиэль куда-то в шею, и его губы шевелились, касаясь кожи, посылая новые волны мурашек. — Я знаю, — ответил Дин, целуя его в макушку, вдыхая запах озона и дождя. — Я тоже тебя. И это самое страшное и самое прекрасное, что со мной случалось. Кастиэль приподнялся на локте, заглядывая ему в глаза. В синей глубине плескалось столько счастья, сколько Дин не видел никогда. И столько уязвимости, столько любви, что у него снова защипало в носу. — Страшное? — переспросил Кастиэль, касаясь губами его скулы. — Ага, — усмехнулся Дин, чувствуя, как слеза все-таки скатывается по виску в волосы. — Потому что теперь я не смогу без тебя. Ни дня. Ни часа. Ты меня испортил, ангел. Кастиэль слизнул слезу с его виска, прижимаясь губами к влажной дорожке. — Я рад, — серьезно ответил он. — Потому что я тоже не смогу без тебя. Ни минуты. Ни секунды. Они лежали в тишине, укрытые черными крыльями, и слушали дыхание друг друга. Где-то в глубине бункера мерно гудели генераторы. Где-то в библиотеке Сэм, наверное, все еще читал свои книги, делая вид, что не замечает, что происходит в комнате брата — но на губах его играла легкая улыбка облегчения. Где-то в мастерской Бобби пил свой дурацкий кофе и довольно улыбался в усы, поглядывая на фотографию на стене, где трое охотников — молодые, грязные, счастливые — смотрели в объектив, не зная, что ждет впереди. А здесь, в маленькой комнате с бежевыми стенами, двое существ — человек и ангел — лежали в обнимку, и время для них остановилось. Не было ни прошлого с его болью, ни будущего с его страхами. Было только настоящее, наполненное теплом, светом и тихим, огромным счастьем. Крыло над ними шевельнулось во сне, укутывая плотнее, и Дин улыбнулся в темноту, чувствуя, как Кастиэль дышит ему в плечо ровно, спокойно, умиротворенно. — Навсегда, — прошептал он в тишину, ни к кому не обращаясь. Или обращаясь ко всем сразу — к ангелу в своих руках, к брату в библиотеке, к старому охотнику в мастерской, к миру, который наконец-то дал им этот шанс. Ответом была тишина. Самая лучшая тишина в его жизни.