Кинжал вместо куклы

После той ночной встречи минуло три дня, а я все еще жила в каком-то странном, сладком тумане. Бали-бей смотрел на меня. Не так, как на других — официально и отстраненно. Он искал меня взглядом в толпе придворных, на официальных приемах, в саду. И каждый раз, когда наши глаза встречались, в воздухе проскакивала искра, видимая, наверное, только нам двоим. Но мы не разговаривали. Не могли. Дворец — это огромный муравейник с тысячами глаз и ушей. Любое слово, сказанное не вовремя, любой лишний взгляд — и поползут слухи. А слухи в гареме страшнее чумы. Хюррем, конечно, заметила. Моя мать вообще замечала всё. — Ты часто смотришь в сторону гостевых покоев, дочка, — сказала она мне за завтраком на четвертый день. Голос ее звучал ровно, но я-то знала эту интонацию — она уже всё просчитала, взвесила и теперь просто проверяла мою реакцию. — Там интересные люди, матушка, — ответила я, осторожно отрезая кусочек халвы. — Воины, поэты, мыслители. Разве не этому вы с отцом учили меня — интересоваться миром? — Миром — да, — Хюррем прищурилась. — Конкретными воинами — вопрос другой. Бали-бей, например, очень... колоритная фигура. Красив, умен, дерзок. Но он — племянник валиде, а не ровня дочери султана. Я внутренне сжалась, но внешне осталась спокойной. — Я и не ищу в нем ровню, матушка. Я ищу в нем собеседника. И, если позволите, союзника. — Союзника? — бровь Хюррем поползла вверх. — Для чего? — Для будущего, — я встретила ее взгляд прямо. — Вы сами говорили: умная женщина либо правит, либо умирает. Я собираюсь править. А для этого мне нужны люди, которым я могу доверять. Не те, кто кланяется, потому что я дочь султана, а те, кто пойдет за мной, потому что я — это я. Хюррем молчала долго. Так долго, что я начала нервничать. Потом она вдруг улыбнулась — той самой своей хитрой, лисьей улыбкой, от которой у врагов поджилки тряслись. — Ты права, дочка. Совершенно права. Но помни: союз с мужчиной — это всегда игра. И в этой игре либо ты держишь фигуры, либо ты сама становишься фигурой. — Я это помню, матушка, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она не запретила. Она предупредила. А это уже много значило. В тот же день случилось событие, которое перевернуло всё. Валиде-султан, Хафса, решила устроить небольшой прием в саду. Только для своих: султанская семья, ближайшие родственники, пара особо приближенных пашей. И Бали-бей, разумеется, был приглашен как племянник. Мы сидели на подушках, пили шербет, слушали музыку. Я старательно смотрела куда угодно, только не в его сторону. Но краем глаза видела, как он сидит напряженный, как сжимает чашу в руках, как то и дело поправляет воротник кафтана — нервный жест, которого я раньше за ним не замечала. Игра в гляделки продолжалась около часа, пока валиде не предложила прогуляться по саду. Женщины потянулись к цветникам, мужчины задержались у фонтана, обсуждая какие-то свои военные дела. Я оказалась в компании тетушек и кузин, которые щебетали о нарядах и предстоящей свадьбе одной из дочерей Ибрагима. Мне было скучно. Невыносимо скучно. Я механически кивала, вставляла дежурные фразы, а сама думала о нем. Где он? С кем? О чем говорит? И тут словно сама судьба вмешалась. — Ай! — вскрикнула одна из кузин, отшатываясь. Прямо на дорожку, шипя и извиваясь, выползла змея. Небольшая, но явно ядовитая — по окрасу и плоской голове я определила в ней гадюку. Женщины завизжали, шарахнулись в стороны. Кто-то упал, кто-то побежал. А я замерла. Не от страха — от неожиданности. И в следующую секунду рядом со мной оказался Бали-бей. Откуда он взялся — я не поняла. Просто вдруг возник за моей спиной, заслоняя собой, и в руке его уже блестел кинжал. Одно движение — точное, молниеносное — и змея, рассеченная надвое, забилась в пыли. — Ты цела? — спросил он, даже не глядя на поверженного врага. Его глаза впились в мое лицо, и в них был такой неподдельный, такой острый страх за меня, что у меня перехватило дыхание. — Цела, — выдохнула я. — Бали... Он вдруг опомнился. Отступил на шаг, спрятал кинжал, принял официальный вид. Но было поздно. Десятки глаз видели, как он бросился ко мне. Как заслонил собой. Как смотрел. Хюррем, стоявшая в стороне, медленно поднесла руку к виску. Валиде нахмурилась. А тетушки зашептались, прикрываясь веерами. — Благодарю вас, Бали-бей, — сказала я громко, четко, стараясь придать голосу официальность. — Вы проявили истинную доблесть, защитив дочь своего султана. Я непременно расскажу отцу о вашем поступке. — Это мой долг, Михримах Султан, — ответил он, склоняя голову. Но в глазах его плясали черти. Он понял мой ход. Я перевела всё в русло служебного рвения, а не личных чувств. Хотя бы для посторонних. Вечером меня вызвала валиде. Я вошла в ее покои с чувством, с каким, наверное, ходят на расстрел. Хафса Султан сидела на софе, перебирая четки. Лицо ее было непроницаемо. — Подойди, дитя, — сказала она. Я подошла, опустилась на колени перед ней, поцеловала край ее одежд, как полагалось. — Сегодня в саду произошло интересное событие, — начала валиде без предисловий. — Бали-бей спас тебя от змеи. Очень... показательно. — Да, валиде, — ответила я, глядя в пол. — Я благодарна ему за это. — Благодарна, — повторила она задумчиво. — А он, кажется, благодарности не ждал. Он ждал чего-то другого. Не так ли, Михримах? Я подняла глаза. Взгляд валиде был острым, как лезвие. — Я не понимаю, о чем вы, — сказала я ровно. — Понимаешь, — отрезала она. — Я выросла в гареме, девочка. Я видела сотни таких взглядов. Он смотрит на тебя не как на дочь султана. Он смотрит на тебя как на женщину. А ты, кажется, не против. Я молчала, лихорадочно соображая, как выкрутиться. Валиде была умна, опытна и опасна. Одно ее слово — и Бали-бея отошлют обратно в Манису, а меня запрут в покоях до совершеннолетия. — Я не знаю, что вы видели, валиде, — наконец сказала я, выбрав тактику частичной правды. — Но если Бали-бей и проявил ко мне внимание... возможно, это потому, что мы знакомы с детства. Он учил меня ездить верхом, когда мне было шесть. И с тех пор... мы сохранили уважение друг к другу. Валиде удивленно приподняла бровь. — Учил ездить верхом? Когда? — В свой прошлый приезд. С позволения моей матери, — добавила я быстро. — Это было неофициально, но... Хюррем Султан знала. Я рисковала, впутывая мать, но выбора не было. И, кажется, риск оправдался. Валиде задумалась. — Хюррем знала, значит... — она помолчала. — Что ж, возможно, я зря волнуюсь. Но запомни, Михримах: ты — султанша. Твоя судьба — это союз, который принесет пользу империи. Не позволяй сердцу управлять тобой. — Слушаюсь, валиде, — склонила я голову, пряча улыбку. Разговор с бабушкой я выиграла. Но главное испытание было впереди. Бали-бей нашел меня на следующее утро в библиотеке. Я знала, что он придет — не мог не прийти после всего. И когда зашуршала занавесь на входе, я даже не обернулась. — Ты рисковала, — сказал он вместо приветствия. Голос его звучал глухо, сдерживаемо. — Я всегда рискую, — ответила я, переворачивая страницу книги, которую даже не читала. — Это мой образ жизни. — Валиде могла... — Валиде ничего не могла, — я наконец обернулась. Он стоял в проходе, высокий, напряженный, красивый до невозможности. — Я все уладила. Но теперь нам нужно быть еще осторожнее. — Михримах, — он сделал шаг ко мне, остановился, сжал кулаки. — Я не могу... я не должен... Ты понимаешь, что между нами? Ты — дочь падишаха. Я — просто воин. Если кто-то узнает... — Что узнает? — я встала, подошла к нему ближе, чем позволяли приличия. — Что ты спас меня от змеи? Что мы говорили в детстве о лошадях? Что я храню твой кинжал под подушкой семь лет? Что ты — единственный человек в этом дворце, с которым я могу быть собой? Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря. Желание, страх, надежда, отчаяние — всё смешалось. — Ты играешь с огнем, — прошептал он. — Я не играю, — ответила я так же тихо. — Я горю. И хочу гореть с тобой. Это было слишком смело. Слишком откровенно. Но я знала: с Бали-беем нельзя играть в недоговорки. Он ценил прямоту. И я дала ему эту прямоту. Он замер на мгновение, а потом вдруг шагнул вперед и оказался так близко, что я чувствовала жар его тела. Его рука поднялась, пальцы осторожно коснулись моего подбородка, приподнимая мое лицо. — Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он хрипло. — Если я поверю тебе, если я позволю себе... обратного пути не будет. Для нас обоих. — Я не ищу обратного пути, — ответила я, глядя ему в глаза. — Я ищу тебя. Он поцеловал меня. Нежно, осторожно, будто боялся разбудить и понять, что это сон. А потом — жарко, требовательно, будто всю жизнь ждал этого момента. Я отвечала на поцелуй, чувствуя, как тает всё вокруг. Дворец, интриги, опасности — всё исчезло. Остались только мы. Когда мы оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Он прижался лбом к моему лбу, закрыл глаза. — Я пропал, — прошептал он. — Ты знаешь это? Я пропал окончательно. — Мы пропали, — поправила я, улыбаясь. — Вместе. В библиотеку кто-то вошол, и нам пришлось разойтись. Но в тот день мы оба знали: началось то, что изменит всё. Я возвращалась в свои покои на ватных ногах, чувствуя на губах вкус его поцелуя и понимая: самое сложное только начинается. Теперь нам предстояло не просто завоевать друг друга. Нам предстояло завоевать право быть вместе в мире, где султанши не выбирают мужей по сердцу. Но я была готова. Ради него — на всё. Вечером того же дня я сидела у окна в своих покоях и смотрела на звезды. Где-то там, в гостевом крыле, сейчас, наверное, он тоже смотрит на небо и думает обо мне. Улыбнулась своим мыслям и вдруг услышала тихий стук в потайную дверь — ту самую, что вела в коридор для слуг. Сердце забилось чаще. Я подошла, приоткрыла. На пороге стоял Бали-бей. — Ты с ума сошел! — зашипела я, втаскивая его внутрь. — Если кто-то увидит... — Не увидят, — перебил он, сбрасывая плащ. — Я проверил. Мне нужно было тебя видеть. Еще раз. Сегодня. Он выглядел взволнованным, даже растерянным — таким я его еще не видела. — Что случилось? — спросила я, чувствуя, как тревога сжимает сердце. — Меня отправляют обратно в Манису, — выдохнул он. — Через три дня. Приказ султана — я должен сопровождать караван с дарами для наместника. Три дня. У нас оставалось три дня. Я молчала, переваривая новость. Три дня — это катастрофически мало. Но и три дня — это целая вечность, если использовать их правильно. — Значит, три дня, — сказала я наконец. — Три дня, чтобы запомнить друг друга на годы разлуки. — Михримах... — начал он. — Нет, послушай, — я прижала палец к его губам. — Мы знали, что так будет. Ты воин, твоя жизнь — в походах и сражениях. Я дочь султана, моя жизнь — здесь. Но это не значит, что между нами всё кончено. Это значит, что наша любовь будет крепче расстояний. Он смотрел на меня с таким изумлением и обожанием, что у меня сердце переворачивалось. — Откуда ты такая взялась? — прошептал он. — Кто ты на самом деле? — Та, кто будет ждать тебя, — ответила я. — Сколько бы времени ни прошло. Сколько бы битв ни случилось. Я буду здесь. И я буду твоей. Ту ночь мы провели вместе — не в грехе, нет, я оставалась девушкой, и мы оба понимали цену моей чести. Мы просто говорили. Говорили обо всем: о детстве, о мечтах, о страхах. Я рассказала ему о своих знаниях — конечно, не всю правду, но достаточно, чтобы он понял: я вижу мир иначе, чем другие. Он рассказал мне о войне, о смерти, о том, как иногда хочется бросить всё и уехать далеко-далеко, туда, где нет дворцов и интриг. Под утро он ушел, поцеловав меня на прощание так, будто это был последний поцелуй в его жизни. — Я вернусь, — сказал он твердо. — Клянусь Аллахом, я вернусь к тебе. — Я буду ждать, — ответила я. Три дня пролетели как один миг. Мы встречались тайком, украдкой, рискуя всем. Каждое мгновение было на вес золота. А потом он уехал. Я стояла у окна своих покоев и смотрела, как караван выезжает из ворот дворца. Всадник на вороном коне обернулся в последний раз — и даже на таком расстоянии я почувствовала его взгляд. — До встречи, Бали-бей, — прошептала я, сжимая в руке подаренный им кинжал. — Я сделаю всё, чтобы наша следующая встреча стала началом нашей вечности. В покои вошла Хюррем. Подошла к окну, встала рядом, тоже глядя на удаляющийся караван. — Ты плачешь, дочка? — спросила она тихо. Я коснулась щеки — мокрая. Когда успела? — Нет, матушка. Это просто ветер. Хюррем вздохнула и положила руку мне на плечо. — Я знаю, что между вами, Михримах. Я не слепая. И я не буду запрещать. Но знай: дорога, которую ты выбрала, будет трудной. Очень трудной. — Я знаю, матушка, — ответила я, не отрывая взгляда от горизонта. — Но он стоит этой дороги. Хюррем помолчала, потом кивнула, будто самой себе, и вышла. А я осталась у окна. С кинжалом в руке. С любовью в сердце. С надеждой на будущее. Впереди были годы разлуки. Годы взросления. Годы борьбы. Но я была готова. Ради него. Ради нас. Ради той любви, которую я, Алина из двадцать первого века, нашла в теле Михримах из шестнадцатого. Я дождусь. Я выиграю. Я буду с ним. Клянусь.