Кинжал вместо куклы

Годы после отъезда Бали-бея тянулись медленно, как патока. Я считала дни, недели, месяцы. Отмечала втайне в своей личной книжечке, куда записывала всё, что могло пригодиться: даты важных событий, имена нужных людей, слабости врагов и сильные стороны союзников. Хюррем думала, что я веду дневник наблюдений за дворцовой жизнью — и была не так уж неправа. Просто масштаб моих "наблюдений" простирался куда дальше, чем она могла предположить. Мне исполнилось четырнадцать, потом пятнадцать. Я расцвела, превратившись из угловатого подростка в девушку, за которой начали оглядываться мужчины. Сыновья пашей, молодые чиновники, даже несколько иностранных послов на приемах бросали на меня заинтересованные взгляды. Но я оставалась холодна, как айсберг. Вежлива, учтива, неприступна. — Ты отшиваешь всех женихов, дочка, — заметила однажды Хюррем с ноткой беспокойства. — Отец начинает задавать вопросы. Ему нужны союзники, а твоя рука — отличный инструмент для этого. — Моя рука — не инструмент, матушка, — ответила я спокойно, продолжая вышивать. Я ненавидела вышивку, но она позволяла держать руки занятыми, пока мозг работал на полную мощность. — И я не отшиваю всех. Я просто жду подходящего момента. — Ждешь Бали-бея, — Хюррем сказала это не как вопрос, а как утверждение. Я подняла на нее глаза. Время полутонов прошло. Если мать заговорила напрямую, значит, пришла пора либо признаваться, либо врать так искусно, чтобы даже она поверила. Я выбрала первое. — Да, матушка. Жду. Хюррем вздохнула так тяжело, что колыхнулись легкие занавески на окнах. — Он не писал тебе. Не приезжал. Три года, Михримах. Три года ни одной весточки. Ты уверена, что он помнит? Я улыбнулась — спокойно, уверенно, хотя внутри кольнуло. Три года молчания были моим личным испытанием. Но я знала, почему он молчит. Знала лучше, чем кто-либо. — Он на границе, матушка. Воюет с персами. Там не до писем. И даже если бы мог писать — не стал бы. Слишком опасно. Одно перехваченное письмо — и нас обоих обвинят в чем угодно, от заговора до измены. — Откуда ты знаешь, где он воюет? — прищурилась Хюррем. — Я дочь султана, — парировала я. — Мне докладывают о перемещениях войск. Между строк, конечно, но я научилась читать эти доклады. Хюррем покачала головой, но в глазах ее мелькнуло что-то похожее на гордость. — Ты слишком умна для своих лет, дочка. Это опасно. — Вы с отцом сделали меня такой, — ответила я. — Теперь пожинайте плоды. Она рассмеялась — неожиданно, искренне, и в этом смехе было столько тепла, что у меня защипало в глазах. — Будь по-твоему, — сказала Хюррем, вставая. — Но знай: долго ждать тебе не дадут. Через год-два отец начнет подбирать тебе партию всерьез. И если твой Бали-бей к тому времени не объявится... — Объявится, — перебила я твердо. — Я знаю. Я действительно знала. Из истории я помнила, что Бали-бей вернется в Стамбул примерно через четыре года после своего отъезда, прославленным героем, с новыми чинами и наградами. Оставался еще год. Всего один год. Но судьба, как всегда, любила преподносить сюрпризы. В шестнадцать лет я впервые столкнулась с настоящей опасностью, исходившей не от внешних врагов, а от своих. Это случилось на пиру в честь возвращения султана из очередного похода. Дворец гудел, все были навеселе, музыка гремела так, что дрожали стены. Я сидела среди женщин, наблюдая за происходящим с обычной своей отстраненностью, когда ко мне подошёл молодой паша по имени Мехмед. Я знала его. Сын одного из визирей, амбициозный, красивый, наглый. Он уже несколько раз пытался ухаживать за мной, получая неизменный отказ. Но сегодня, подогретый вином и всеобщим весельем, он, видимо, решил, что правила приличия можно отбросить. — Михримах Султан, — сказал он, низко кланяясь, но в глазах его плясали черти. — Позволите ли пригласить вас на танец? — Я не танцую, Мехмед-паша, — ответила я холодно. — И вам, думаю, стоит вернуться к остальным гостям. — Остальные гости скучны, — он шагнул ближе, нарушая личное пространство. — А вы — нет. Вы всегда такая... неприступная. Интересно, что скрывается за этой маской? — То, что вас не касается, — отрезала я, поднимаясь. — Прошу простить меня, мне нужно к матушке. Я попыталась обойти его, но он вдруг схватил меня за руку. Сильно, до боли. — Не уходите так быстро, Султанша. Мы не договорили. Вокруг нас начали оборачиваться. Я видела любопытные взгляды, слышала шепотки. Если я сейчас закричу, подниму скандал — это станет дворцовой сплетней на годы. Меня начнут жалеть или осуждать, а его, скорее всего, просто пожурят — сынок визиря, что с него взять? Но если я промолчу, позволю ему эту вольность — завтра поползут слухи, что Михримах Султан доступна, что с ней можно так обращаться. Я замерла, лихорадочно соображая, как выкрутиться. И тут случилось невероятное. — Руку убрал, щенок. Этот голос я узнала бы из тысячи. Низкий, хрипловатый, с хищными нотками. Голос, который снился мне три долгих года. Бали-бей. Он возник словно из ниоткуда — высокий, широкоплечий, в походном кафтане, покрытом пылью, будто только что с дороги. Но глаза его горели таким ледяным пламенем, что Мехмед-паша мгновенно отпустил мою руку и отшатнулся. — Бали-бей, — проблеял он, пытаясь сохранить лицо. — Я не заметил, как вы вернулись. Мы тут просто разговаривали с кузиной... — Я сказал — убрал руку, — повторил Бали, и в голосе его зазвенела сталь. — А теперь проваливай, пока я не забыл, что мы в присутствии султана. Мехмед ретировался быстрее, чем я успела моргнуть. А мы остались стоять друг напротив друга — я, застывшая статуей, и он, сжимающий кулаки так, что костяшки побелели. — Ты вернулся, — выдохнула я наконец. — Я же обещал, — ответил он тихо. Вокруг нас кипела жизнь, гремела музыка, смеялись гости. Но для меня не существовало ничего, кроме его лица — осунувшегося, повзрослевшего, с новым шрамом на скуле и той же самой искрой в глазах. — Где ты был? — спросила я, хотя знала ответ. Мне нужно было слышать его голос. — Воевал, — усмехнулся он. — Убивал персов, спасал свои войска, заслуживал награды. И каждую ночь думал только об одном: вернуться и увидеть тебя. — Бали... — Не здесь, — перебил он, оглядываясь. — Слишком много глаз. Завтра. В библиотеке. В полдень. Сможешь? — Смогу, — ответила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он коротко кивнул, развернулся и исчез в толпе так же внезапно, как появился. А я осталась стоять, сжимая в руке подол платья, и боялась поверить, что это не сон. Ночь после пира я не спала. Ворочалась, вставала, подходила к окну, смотрела на звезды и вспоминала. Его голос. Его взгляд. Тот самый шрам — новый, еще розоватый, значит, ранение было недавним. Он мог умереть там, на границе, и я бы даже не узнала. Мысль об этом обжигала ледяным ужасом. Утром я едва дождалась полудня. Надела самое простое платье, чтобы не привлекать внимания, и тайными ходами пробралась в библиотеку. Она была моим убежищем еще с детства — здесь почти никто не появлялся в дневные часы. Он ждал. Стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел куда-то в сад. Услышав мои шаги, обернулся. — Ты пришла, — сказал он просто. — Я всегда прихожу, — ответила я. А потом мы бросились друг к другу одновременно. Он сжал меня в объятиях так крепко, что затрещали ребра, зарылся лицом в мои волосы и замер. Я чувствовала, как бьется его сердце — бешено, часто, в унисон с моим. — Три года, — прошептал он мне в макушку. — Три проклятых года без тебя. — Четыреста восемьдесят три письма, — ответила я, и он замер. — Что? — Я написала тебе четыреста восемьдесят три письма, — повторила я, отстраняясь, чтобы видеть его лицо. — За три года. Каждую неделю. И ни одного не отправила. Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то невероятное. — Почему? — Потому что ты бы их не получил, — пожала я плечами, хотя внутри всё дрожало. — А если бы получил — они бы тебя убили. Перехватили бы, прочитали, обвинили в измене. Я не могла рисковать. — Михримах... — его голос сорвался. — Я знаю, что ты не писал, — продолжала я быстро, потому что если остановлюсь — разревусь. — Знаю, что не мог. Знаю, что думал обо мне. Я просто хотела, чтобы ты знал: я ждала. Каждый день. Каждую ночь. И дождалась. Он поцеловал меня. Так же жадно, как в первый раз, но с какой-то новой, отчаянной нежностью, будто боялся, что я исчезну. Мы говорили потом часами. Он рассказывал о войне — без прикрас, без геройства, просто о том, как это было на самом деле. О крови, о смерти, о мгновениях, когда хотелось всё бросить. О том, как образ мой — смешной девчонки с кинжалом — не давал ему сойти с ума. Я рассказывала о дворце. О том, как Хюррем пыталась выдать меня замуж. О том, как отшивала женихов. О том, как валиде умерла два года назад — и это было тяжело, даже для меня, знавшей, что это случится. — Ты изменилась, — сказал он, разглядывая мое лицо. — Повзрослела. Стала еще красивее. — А ты обзавелся шрамами, — улыбнулась я, касаясь пальцем его скулы. — Они тебе идут. Он перехватил мою руку, прижался губами к ладони. — Я больше никуда не уеду, — сказал он вдруг. — Не могу. Не хочу. Буду просить султана оставить меня в Стамбуле. Хватит с меня войны. — А если не отпустят? — спросила я. — Тогда я украду тебя, — усмехнулся он. — Посажу на коня и увезу в горы. Будешь моей горной принцессой. — Ага, — фыркнула я. — И за нами пошлют янычар. Или хуже — матушку с ее гневом. — Стоит того, — ответил он серьезно. — Ты стоишь всего. В этот момент дверь библиотеки скрипнула, и мы отпрянули друг от друга, как нашкодившие котята. Но вошёл всего лишь старый библиотекарь, подслеповато щурясь на полки. — Михримах Султан? — удивился он. — Вы здесь? А я думал, вы в саду с матушкой. — Зачитывалась, эфенди, — ответила я с невинной улыбкой. — Здесь так тихо и спокойно. А это Бали-бей, он помогал мне найти одну книгу. О военной тактике. Библиотекарь поклонился, не видя ничего подозрительного, и ушел. А мы переглянулись и расхохотались — тихо, приглушенно, чтобы не привлекать внимания. — О военной тактике, — повторил Бали, вытирая слезы. — Гениально. — Я умею врать, — призналась я. — Научилась у лучших. — У Хюррем Султан? — У жизни, — ответила я. — И да, у нее тоже. Вечером того же дня Бали-бей официально представился султану. Я не была на приеме, но потом Хюррем пересказала мне всё в мельчайших подробностях. — Он просил оставить его в Стамбуле, — сказала она, попивая шербет. — Ссылался на ранения, на усталость, на желание служить при дворе. Султан был тронут. Назначил его начальником дворцовой стражи. У меня внутри всё запело от радости. — Значит, он остается? — Остается, — Хюррем пристально посмотрела на меня. — И я надеюсь, ты понимаешь, что это меняет? — Понимаю, матушка, — ответила я. — Это значит, что теперь мы можем видеться чаще. — Это значит, — поправила она, — что теперь за вами будут следить в сто раз внимательнее. Начальник стражи и дочь султана — слишком лакомый кусочек для сплетников. Один неверный шаг — и вы оба пропали. Я кивнула, принимая ее правоту. Но внутри меня распускались крылья. Он рядом. Он остался. Всё остальное — решаемо. Следующие месяцы стали временем тайных встреч, украденных взглядов и осторожных прикосновений. Мы виделись почти каждый день — в библиотеке, в саду, в дальних коридорах, куда не заглядывала стража. Бали знал все посты, все смены караулов, все слабые места дворцовой охраны — теперь уже не как гость, а как ее начальник. И это делало наши встречи почти безопасными. Почти. Однажды, в конце осени, когда листья в саду облетели и стали похожи на ржавое золото, мы сидели в беседке, скрытой от посторонних глаз густыми кустами. Бали рассказывал о своем детстве, о матери, о том, как мечтал стать великим воином, чтобы доказать всем, что он чего-то стоит. — А теперь? — спросила я. — Чего ты хочешь теперь? Он посмотрел на меня долгим, серьезным взглядом. — Тебя, — сказал просто. — Только тебя. Всю жизнь. — Я твоя, — ответила я. — Ты же знаешь. — Знаю, — он взял мою руку, переплел наши пальцы. — Но "быть твоей" в тайне и "быть моей" перед всем миром — разные вещи. Я хочу, чтобы все знали. Чтобы никто не смел даже смотреть на тебя. Чтобы ты носила мое имя. — Бали, — я сжала его пальцы. — Ты же понимаешь, что это невозможно. Я дочь султана. Мой брак — это политика. Отец никогда не позволит... — Тогда я поговорю с ним, — перебил он с такой решимостью, что у меня сердце пропустило удар. — Я заслужу. Я стану таким великим, что он сам предложит. — Ты уже великий, — улыбнулась я. — Для меня. — Для мира — нет, — покачал он головой. — Но стану. Ради тебя. Я придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Так хорошо было сидеть вот так, чувствовать его тепло, вдыхать запах кожи и стали, который, кажется, навсегда впечатался в мою память. — Знаешь, — сказала я задумчиво. — Я иногда думаю, что было бы, если бы мы встретились в другой жизни. Где нет дворцов, султанов, политики. Где мы просто мужчина и женщина. — В другой жизни я бы нашел тебя в первую же минуту, — ответил он уверенно. — И никогда бы не отпустил. — Ты и в этой не отпускаешь, — заметила я. — И не отпущу, — подтвердил он. — Что бы ни случилось. Клянусь. Мы сидели в беседке, пока не стемнело, и звезды не зажглись на небе одна за другой. А потом разошлись — каждый своей дорогой, в свои покои, в свою жизнь. Но зная, что завтра снова будет встреча. В ту ночь я заснула с улыбкой, прижимая к груди кинжал, подаренный им много лет назад. И во сне мне снилось, что мы вместе скачем по бескрайней степи, и ветер свистит в ушах, и нет никого вокруг — только мы, только небо и бесконечная дорога впереди. Утро принесло новости. Хюррем вошла ко мне с лицом таким серьезным, что я сразу поняла: случилось что-то важное. — Дочка, — сказала она, присаживаясь на край моей постели. — У меня для тебя разговор. — Я слушаю, матушка, — ответила я, хотя внутри уже всё похолодело. — К нам едут послы из Персии, — начала она. — С предложением мира и... династического брака. Шах предлагает своего сына в мужья для одной из султанш. Мир поплыл перед глазами. Я знала этот момент из истории. Знала, что персы действительно сватались к дочери Сулеймана. И знала, что в каноне Михримах выдали замуж за Рустема-пашу, а не за персидского принца. Но знание истории не отменяло страха. Вдруг что-то изменится? Вдруг мое присутствие здесь повлияло на ход событий иначе, чем я предполагала? — И кого они просят? — спросила я как можно спокойнее. — Пока не уточняют, — Хюррем внимательно следила за моей реакцией. — Но я хочу, чтобы ты была готова. Если выбор падет на тебя... — Я откажусь, — перебила я твердо. — Ты не можешь отказаться, — возразила Хюррем. — Это приказ султана. — Тогда я сбегу, — сказала я, и в голосе моем не было шутки. — Уеду с Бали-беем в горы, как он и предлагал. Буду горной принцессой. Лучше смерть, чем чужой муж в чужой стране. Хюррем смотрела на меня долго, очень долго. А потом вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у врагов поджилки тряслись. — Я так и думала, что ты это скажешь, — произнесла она. — И знаешь, дочка? Я горжусь тобой. — Чем? — не поняла я. — Тем, что ты не сдаешься без боя, — пояснила она. — Тем, что готова бороться за свою любовь. Я была такой же в твоём возрасте. И я помогу тебе. — Поможете? — изумилась я. — Но вы же всегда говорили... — Я говорила то, что должна была говорить как мать и как хасеки, — перебила она. — Но как женщина... я понимаю тебя. И я сделаю всё, чтобы этот брак не состоялся. Если, конечно, ты уверена в своем выборе. — Я уверена, матушка, — ответила я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Он — моя судьба. Хюррем кивнула, встала и направилась к выходу. У двери обернулась. — Тогда готовься к битве, дочка. Она будет долгой и тяжелой. Но я на твоей стороне. И вышла. А я осталась сидеть в постели, сжимая кинжал и пытаясь осознать: у меня появился союзник там, где я меньше всего ожидала. Мать, которая в каноне была главной причиной несчастий Михримах, теперь была готова помочь мне быть счастливой. Мир точно сошел с ума. Или, может быть, впервые встал на правильные рельсы. Я улыбнулась, глядя в окно на серое осеннее небо. — Ну что, Бали-бей, — прошептала я. — Игра начинается по-настоящему. Посмотрим, кто кого.