Кинжал вместо куклы

Дорога до восточных границ заняла две недели. Две недели в седле, под палящим солнцем и холодными ночными звездами. Две недели, когда я заново открывала для себя этот мир — не через окна дворца, а через пыль на губах, запах полыни и бескрайние степи, уходящие за горизонт. Бали сначала пытался меня беречь. Каждые несколько часов он останавливал отряд и предлагал передохнуть, поить меня водой раньше, чем я успевала почувствовать жажду, и то и дело оглядывался, проверяя, не отстаю ли я. — Прекрати, — сказала я ему на третий день, когда он в очередной раз подъехал ко мне с встревоженным лицом. — Я не сахарная, не растаю. — Ты дочь султана, — возразил он. — Ты никогда не была в таких походах. — Была, — усмехнулась я. — В своей голове. Тысячу раз. Он не понял, но спорить перестал. А воины, сопровождавшие нас, поначалу косились на меня с недоверием и насмешкой. "Женщина в походе — к беде", — шептались они за моей спиной, думая, что я не слышу. Но я слышала. И молчала. Всё изменилось на десятый день. Мы остановились на ночлег у небольшой речки. Воины разбили лагерь, выставили дозорных, развели костры. Бали ушел проверять посты, а я осталась у костра, грея руки и глядя на звезды. Я услышала шорох за секунду до того, как из темноты вылетела стрела. Рефлексы, воспитанные годами дворцовых игр и тысячами часов просмотров боевиков в прошлой жизни, сработали раньше, чем мозг осознал опасность. Я упала плашмя, и стрела просвистела над моей головой, вонзившись в дерево за спиной. — Тревога! — заорала я что есть мочи, вскакивая и выхватывая кинжал. Лагерь мгновенно пришел в движение. Воины хватали оружие, строились в оборону, а из темноты уже неслись крики нападающих. Персы. Разведчики. И их было много. Я не побежала прятаться. Вместо этого я рванула к Бали. Он был в центре схватки, отбиваясь сразу от троих. Меч его сверкал в свете костров, разрубая воздух и плоть. Я видела, как один из персов заходит ему за спину, поднимая ятаган для удара. Не думать. Не размышлять. Только действие. Мой кинжал, подаренный Бали много лет назад, вошёл персу в бок по самую рукоять. Он закричал, выронил оружие и рухнул на землю. А я уже выдергивала кинжал и разворачивалась к следующему. — Михримах! — заорал Бали, увидев меня. — Сзади! — крикнула я в ответ, уворачиваясь от чужого меча. Дальше была тьма и хаос. Я дралась не как обученный воин — я дралась как зверь, защищающий свою семью. Кинжал, камни, ноги, зубы — всё шло в ход. Кто-то схватил меня за волосы, я ударила локтем в лицо. Кто-то повалил на землю, я полоснула кинжалом по горлу, не глядя. А потом вдруг стало тихо. Я лежала на спине, глядя в звездное небо, и тяжело дышала. Надо мной склонился Бали, бледный, перепачканный кровью (своей? чужой?), с безумными глазами. — Ты жива, — выдохнул он. — Ты жива... — Жива, — прохрипела я. — А ты? — Жив, — он помог мне сесть, прижал к себе. — Дура! Сумасшедшая дура! Зачем ты полезла? — Затем, что он заходил тебе за спину, — ответила я, чувствуя, как по щеке течет что-то теплое и липкое. Кровь. Моя или чужая — непонятно. Бали замер, глядя на меня так, будто видел впервые. — Ты спасла мне жизнь, — сказал он тихо. — Ты спасал мне — сотни раз, — усмехнулась я. — Мы квиты. Вокруг нас суетились воины, добивали раненых врагов, считали потери. Кто-то подошёл, помог подняться. И вдруг один из акынджи, здоровенный детина с седой бородой, опустился передо мной на колено. — Султанша, — сказал он хрипло. — Я говорил, что женщине не место в походе. Я был глупцом. Вы дрались как львица. Простите меня. — Встань, воин, — ответила я, чувствуя, как от перенапряжения дрожат ноги. — Ты ни в чем не виноват. Мы все сегодня сделали свое дело. С той ночи отношение ко мне переменилось. Воины, еще вчера косившиеся с недоверием, теперь смотрели на меня с уважением. Меня перестали опекать и начали учить. Старый акынджи показал пару приемов с кинжалом, которых я не знала. Молодой лучник учил стрелять из лука (правда, у меня получалось так себе). А командир разведчиков рассказал, как читать следы на земле. Бали смотрел на это и только качал головой. — Ты как губка, — говорил он. — Впитываешь всё. — Я хочу быть полезной, — отвечала я. — Не обузой. — Ты никогда не была обузой, — он обнимал меня, и мы стояли так, глядя на закат над бескрайней степью. — Ты — моё сердце. Через две недели мы добрались до пограничной крепости. Она стояла на холме, суровая и неприступная, с толстыми стенами и башнями, уходящими в небо. Внутри нас ждали измученные долгой осадой защитники и радостная весть: персы, узнав о подходе подкрепления, отошли от стен и готовились к переговорам. — Переговоры, — скривился Бали, когда командир крепости докладывал обстановку. — Они просто тянут время, чтобы подвести свежие силы. — Я знаю, — кивнул тот. — Но султан приказал попытаться решить миром. Мы не можем отказаться. — Значит, будем вести переговоры, — вмешалась я. Все обернулись ко мне. Женщина в совете военачальников — такого здесь еще не видели. — Михримах... — начал Бали. — Я знаю персидский, — перебила я. — Лучше, чем любой из вас. Я знаю их обычаи, их слабости. И я — дочь султана. Мое присутствие покажет, что мы серьезны. — Это опасно, — возразил командир крепости. — Всё в этой жизни опасно, — парировала я. — Но если я могу помочь, я помогу. Бали смотрел на меня долго. Очень долго. Потом вздохнул и кивнул. — Хорошо. Но я буду рядом. Всё время. Переговоры назначили на следующий день в шатре между крепостью и персидским лагерем. Я надела лучшее из того, что у меня было с собой — темно-синий кафтан, расшитый серебром, и платок, скрывающий волосы, но не лицо. На поясе — кинжал Бали. Маленькое напоминание о том, что я не просто переговорщик, я — женщина, которая умеет защищаться. Персидские послы прибыли в сопровождении десятка воинов. Главный из них — старик с длинной седой бородой и хитрыми глазами — окинул меня взглядом и усмехнулся. — Султан Сулейман присылает женщин на переговоры? — спросил он с пренебрежением. — У него не хватило мужчин? — У моего отца достаточно мужчин, чтобы стереть вашу армию в порошок, — ответила я на чистейшем фарси. — Но он послал меня, потому что я — его кровь. И мои слова — его слова. Старик удивленно приподнял бровь. Он не ожидал, что османская принцесса будет так свободно говорить на его языке. — Хорошо, — сказал он после паузы. — Говори. Переговоры длились четыре часа. Четыре часа я парировала его выпады, отражала нападки, находила компромиссы и не уступала ни в чем важном. Бали сидел рядом, положив руку на меч, и молчал, но его присутствие давало мне силы. — Ваши условия слишком жесткие, — сказал наконец старик. — Вы требуете, чтобы мы отошли за старую границу и выплатили дань. Это унизительно. — Это справедливо, — ответила я. — Вы напали первыми. Вы сожгли три наших деревни. Вы убили мирных жителей. Дань — это плата за кровь. — Мы могли бы продолжить войну. — Могли бы, — согласилась я. — И проиграли бы. Потому что за мной — вся мощь Османской империи. А за вами — только ваша гордость. Старик долго молчал, глядя на меня. Потом вдруг улыбнулся — впервые за всё время. — Ты достойная дочь своего отца, — сказал он. — Хорошо. Я передам твои условия шаху. Но решения за ним. — Я знаю, — кивнула я. — У вас есть три дня. Мы вышли из шатра, и только тогда я позволила себе выдохнуть. Ноги подкашивались, руки дрожали. Бали подхватил меня, прижал к себе. — Ты была великолепна, — прошептал он. — Просто великолепна. — Я устала, — призналась я. — Очень. — Отдохнёшь в крепости, — он помог мне сесть на коня. — Ты заслужила. Три дня прошли в напряжённом ожидании. Персы молчали. Их лагерь жил своей жизнью, но никаких движений не предпринимал. А на четвертый день прибыл гонец. Шах соглашался на все условия. Граница возвращалась к прежним рубежам, дань выплачивалась, пленные обменивались. Война заканчивалась, не успев начаться по-настоящему. — Ты сделала это, — сказал Бали, когда мы стояли на стене крепости и смотрели, как персидское войско снимается с лагеря и уходит на восток. — Ты остановила войну. — Мы остановили, — поправила я. — Ты и твои воины. Я просто говорила. — Ты просто говорила, — усмехнулся он. — На языке, который выучила неизвестно где. Обычаи, которые знаешь неизвестно откуда. Ты — загадка, Михримах. Я посмотрела на него и улыбнулась. — Я — твоя загадка. Этого достаточно. Он поцеловал меня прямо на стене, под взглядами изумлённых воинов. А я рассмеялась и ответила на поцелуй. Через месяц мы вернулись в Стамбул. Нас встречали как героев. Сулейман лично вышел к воротам дворца, обнял Бали, а потом, к изумлению всех придворных, обнял и меня. — Ты превзошла все мои ожидания, дочка, — сказал он тихо, чтобы слышала только я. — Ты — истинная султанша. — Я училась у лучших, отец, — ответила я. Свадьбу сыграли через три дня после нашего возвращения. Такой пышной церемонии Стамбул не видел давно. Город украсили коврами и цветами, фонтаны били розовой водой, а на площадях жарили целых быков для бедняков. Я шла к Бали по дорожке из лепестков роз, чувствуя себя так, будто плыву в облаках. На мне было платье, расшитое жемчугом и золотом, фата закрывала лицо, но сквозь тонкую ткань я видела его — моего Бали, стоящего у трона султана и не сводящего с меня глаз. — Ты прекрасна, — прошептал он, когда я встала рядом. — Я знаю, — шепнула я в ответ. И мы рассмеялись — тихо, счастливо, как двое безумцев, которым наконец-то позволили быть вместе. Ночью, когда отгремели пиры и стихла музыка, мы остались вдвоем в наших покоях. Бали снял с меня фату, долго смотрел в лицо, гладил по щеке. — Семь лет, — сказал он. — Семь лет я ждал этого мгновения. — Я тоже, — ответила я. — Но оно того стоило. — Того стоило, — согласился он. Он подхватил меня на руки и понес к ложу. А я прижималась к нему, чувствуя, как бьется его сердце, и думала о том, как странно все обернулось. Когда-то я была Алиной, менеджером из IT, которая засыпала под сериалы. А теперь я — Михримах Султан, жена самого лучшего мужчины в этом мире, и впереди у нас целая жизнь. — О чем ты думаешь? — спросил Бали, останавливаясь у ложа и глядя на меня сверху вниз. — О том, как я тебя люблю, — ответила я честно. — И как мне повезло. — Это мне повезло, — возразил он. — Ты — лучшее, что случалось со мной в жизни. — Мы лучшие друг у друга, — поправила я. — И это навсегда. — Навсегда, — эхом отозвался он, склоняясь к моим губам. За окнами сияли звезды, где-то вдалеке пели соловьи, а мы начинали нашу общую историю. Историю, которой никогда не было в сериале. Историю, которую мы написали сами. И это было только начало.