Пока мы оба дышим.

Всего три месяца назад всё было по-другому. Эта серая квартира в чужом городе ещё пустовала, а вокруг Элины была жизнь, раскрашенная в яркие цвета. Стены их общей съёмной двушки были заклеены плакатами — какими-то случайными кадрами из старых фильмов, картами метро и глянцевыми страницами журналов, которые они вешали просто ради красоты, чтобы закрыть старые обои. Тогда быт втроём казался естественным, как дыхание. Они вместе работали в большом торговом центре: Юля в отделе косметики, Света — в одежде, а Элина — на кассе в другом крыле. Вечером они встречались на фуд-корте, уставшие, но живые, и вместе шли домой, обсуждая странных покупателей. Дома они делили всё: одну сковородку на троих, одну тумбочку в ванной и общие мечты о том, как однажды накопят на что-то большее. Конфликтов не было — была уютная, привычная суета, которая должна была длиться вечно. Но в какой-то момент внутри что-то щелкнуло. Это не было обидой или усталостью от подруг. Просто Элина вдруг кожей почувствовала: она больше не вписывается в этот ритм. Пока девчонки строили планы на выходные, она всё чаще смотрела в окно, чувствуя, как между ней и миром вырастает невидимая стеклянная стена. Ей стало казаться, что она тянет их назад, что её присутствие — это обязательство, которое скоро станет для них непосильным. Связи стали казаться лишними. Опасными. Особенно та, что тянулась за сотни километров — домой. Алина, младшая сестра, была для неё всем. На расстоянии их близость превратилась в ритуал: короткие видеосообщения в Telegram, где Алина, раскрасневшаяся и потная после тренировки по гимнастике, хвасталась новыми успехами. — Эля, смотри! Почти идеальный соскок! — кричала она в камеру, и на заднем плане был слышен свисток тренера. Элина смотрела эти ролики по десятку раз. Она была для Алины не просто сестрой, а опорой, тем самым человеком, ради одобрения которого стоило стирать ладони в кровь на брусьях. Ответственность за младшую всегда была для Элины смыслом жизни. И именно поэтому она решила всё оборвать. — Я нашла другую работу, — соврала она родителям в один из вечеров, когда голос матери в трубке звучал особенно ласково. — В другом городе. Большой проект, зарплата в три раза выше. Это мой шанс, понимаете? Я буду занята 24 на 7, не теряйте меня. Она видела через экран, как вытянулось лицо Алины, как померкли глаза сестры, ожидавшей, что Элина скоро приедет на каникулы. Но Элина держала лицо. Она знала: если она останется рядом, если позволит им видеть, как она бледнеет и слабеет с каждым днем, Алина бросит гимнастику. Мама забудет о себе, а отец отдаст последнее, чтобы вылечить её от того, что, как Элина подсознательно чувствовала, вылечить нельзя. Расстояние стало её щитом. Гораздо проще врать о лучшей жизни человеку, который видит тебя только через фронтальную камеру телефона с наложенным фильтром, скрывающим нездоровую серость кожи. Пусть обижаются на её редкие ответы и холодный тон. Она выбрала это одиночество сама. Сидя в коридоре на полу и глядя в экран телефона, где светилось новое сообщение от сестры: «Эля, посмотри, я выучила новый элемент! Ты скоро приедешь?», она просто выключила звук. Лишние связи должны быть разорваны. Даже если вместе с ними рвётся сердце.