Пока мы оба дышим.

Стук в дверь раздался ровно в десять. Элина вздрогнула и открыла глаза. Потолок медленно вращался, люстра казалась размытым пятном. Голова гудела, а во рту пересохло так, будто она всю ночь жевала пепел. Она попыталась резко встать, но комната качнулась, и ей пришлось вцепиться в край одеяла, чтобы не соскользнуть на пол. — Элина, я знаю, что ты там, — голос Марка за дверью был ровным, без лишних эмоций. — Открывай, или я звоню в 112. Она заставила себя подняться. Накинула старый кардиган, скрывая дрожащие руки, и щелкнула замком. Марк стоял на пороге с пакетом, от которого пахло чем-то горячим. — Я же сказала, что сама справлюсь, — бросила она, отходя вглубь прихожей. — Вчера просто... солнце припекло, наверное. Или давление скакнуло. У меня такое бывает весной, организм перестраивается. Марк прошел на кухню, не дожидаясь приглашения. Он выставил на стол контейнер с бульоном и пластиковый пакет с фруктами. — Давление? — он обернулся и внимательно посмотрел на её лицо. В холодном мартовском свете её бледность казалась почти синей. — Элина, ты в зеркало давно смотрелась? — Я работаю в аптеке, Марк. Я лучше знаю, что со мной, — она старалась, чтобы голос звучал уверенно, но он сорвался. — Это просто железодефицит. Обычная весенняя анемия. У каждой второй девчонки в марте такое. Витаминов нет, солнца не хватало полгода, нагрузки... Я пропью курс «Феррум Лека», и через неделю буду как новенькая. Она подошла к столу и начала нервно переставлять солонку. Ей казалось, что если она произнесет это вслух достаточно твердо, то болезнь испугается и станет правдой. Обычным дефицитом железа, который лечится парой пачек таблеток и первой зеленью. — Алина... моя сестра, она гимнастка, — вдруг невпопад добавила Элина, ухватившись за образ нормальной жизни. — У них в спорте после зимы все вечно в синяках. Это просто хрупкие сосуды. Я слишком много на себя взяла с этим переездом, вот организм и выдал сбой. Марк молча пододвинул к ней тарелку с бульоном. — Ешь. — Ты не понимаешь, — она почти выкрикнула это, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, бессильные слезы. — У меня нет времени на что-то серьезное. У меня работа, у меня семья, которой я помогаю. Я просто... я просто устала от этой долгой зимы. Слышишь? Ус-та-ла. Сейчас потеплеет, я высплюсь, и всё закончится. — Не закончится, — тихо перебил её Марк. — Я тоже так думал. Списывал всё на авитаминоз, на литры кофе, на сессию. А потом проснулся в боксе с катетером в вене. Элина замерла с ложкой в руке. Его слова ударили в самую больную точку — в её страх, который она так глубоко закопала под горой вранья. — У тебя было сильное истощение? — с надеждой спросила она, до последнего выстраивая баррикаду из «безопасных» диагнозов. Марк горько усмехнулся и отвел взгляд к окну, на серый, подтаявший сугроб во дворе. — Нет, Элина. Это было не истощение. И железо тут ни при чем. В кухне повисла тяжелая тишина, нарушаемая только дребезгом холодильника. Элина смотрела на пар, поднимающийся от тарелки, и понимала: её ложь трещит по швам. Но признать правду значило сдаться. А сдаваться весной, когда всё вокруг д олжно оживать, было невыносимо.