Пока мы оба дышим.

Дорога назад была пропитана запахом подсыхающей соли и тревоги. Машина, покрытая белёсой коркой от морских брызг, въехала в город, когда сумерки уже начали стирать границы между небом и серыми многоэтажками. Элина сидела, прижав к коленям сумку с дарами берега, и чувствовала, как каждый дорожный стык отдаётся глухой болью в суставах. — Сначала домой, — голос Марка был бесцветным, лишённым привычной иронии. Он припарковался у её подъезда, но не заглушил мотор. Элина посмотрела на его руки, сжимавшие руль: костяшки побелели, а на запястье бешено билась жилка. Ночной приступ у моря не прошёл бесследно — он выжег в нём остатки сил, которые он так бережно копил для неё. — Ты не зайдёшь? — тихо спросила она, касаясь его плеча. — Нет, Рыжая. Мне нужно... — он запнулся, сглатывая тяжёлый ком. — Мне нужно заскочить к Громову. Сдать пару анализов. Просто формальность, сама понимаешь. Элина понимала. Она видела эту серую тень у него под глазами, которую не мог скрыть даже загар. Она кивнула, забрала сумку и вышла в душный городской воздух, который после морского бриза казался ватным. Квартира встретила её тишиной и слоем пыли на подоконниках. Элина не стала включать свет. В полумраке она высыпала содержимое сумки на кухонный стол. Наступил момент третьего пункта. Самого тихого и беспощадного. Она достала из шкафа небольшие коробки и начала раскладывать свои якоря. Для папы она положила тот самый чёрный камень с белой полоской посередине. Линия жизни, — пронеслось в голове. Она завернула его в стасовую салфетку, чтобы он не стучал о стенки. Для мамы — витую ракушку, в которой всё ещё завывал шторм. Для Светы и Юли — матовые изумруды битого стекла, символы их разбитой, но всё ещё красивой дружбы. Для Алины — баночку с песком, на которой маркером вывела дату их рассвета. Она не писала длинных писем. Только короткие записки с адресом моря. Элина действовала быстро, почти механически, словно боялась, что если остановится хоть на секунду — её раздавит осознанием того, что она сейчас делает. Она собирала себя по частям, чтобы раздать тем, кто останется. В это же время в гематологическом центре Марк шёл по коридору, едва касаясь плечом холодных стен. Громов ждал его у входа в кабинет, словно предчувствовал этот визит. — Ты опоздал на пять часов, — Громов даже не стал смотреть на часы. Он смотрел на Марка — на его серую кожу и на то, как он тяжело, со свистом втягивает воздух. — Заходи. Быстро. Марк тяжело опустился на стул в процедурной. Он не сопротивлялся, когда медсестра начала закатывать его рукав. — Как она? — спросил Громов, набирая шприц. — Она... она прекрасна, Михалыч, — Марк закрыл глаза, и на его губах появилась слабая, почти призрачная улыбка. — Она рыжая, злая и полная морской соли. Она увидела море и победила. — А ты проиграл, идиот, — Громов резко ввёл иглу в вену. — Твои показатели рухнули. Ты отдал ей всё, что у тебя было. Зачем? — Потому что у неё не было никого, кто бы донёс её до воды, — Марк открыл глаза, и в них вспыхнуло прежнее упрямство. — А у меня есть вы. И моя семья. И этот чёртов запас прочности, который вы мне вкачивали. Лечи меня, доктор. У нас ещё остались планы. Марк откинулся на спинку кресла, чувствуя, как по венам растекается холодное лекарство. В нескольких километрах отсюда Элина заклеивала последнюю коробку, не зная, что в эту самую минуту за её рассвет выставляют самый высокий счёт.