Моя истинная

Утром Кэсси проснулась от странного чувства пустоты. Она открыла глаза и сразу поняла: его нет. Подушка рядом была смята, хранила очертания его головы, но уже остыла. Простыня сбита, одеяло наполовину сползло на пол. Кэсси села, прижимая к груди край пледа, и прислушалась к себе. Тишина. В доме — ни звука. За окном — серое, тяжелое небо, предвещающее дождь. И вдруг воспоминание накатило волной: легкое прикосновение к виску, шепот, почти дыхание: «Скоро вернусь». Она улыбнулась, проваливаясь обратно в сон. А он ушел. — Скоро, — повторила Кэсси вслух, проверяя, как звучит это слово. Оно звучало пусто. --- Первый час прошел спокойно. Кэсси сварила кофе, съела тост, полистала ленту в телефоне. Подумала: «Наверное, патрулирует. Вернется к обеду». Второй час — она начала поглядывать на дверь. Убрала на кухне, сложила разбросанные по дому вещи Джейкоба (его толстовка, его кеды, его дурацкий брелок с волчьим клыком). Задержала толстовку в руках дольше, чем следовало. Пахла она лесом и им. — Прекрати, — приказала себе Кэсси. — Он взрослый мальчик. Он вожак стаи. С ним ничего не случится. Третий час — небо за окном потемнело окончательно. Тяжелые тучи нависали над лесом, и ветер начал раскачивать верхушки деревьев. Первые капли дождя ударили в стекло. Редкие. Крупные. Зловещие. Кэсси вцепилась в кружку с остывшим кофе и поняла, что не может сидеть на месте. Она позвонила. Телефон Джейкоба молчал. Короткие гудки, потом сброс, потом «абонент недоступен». — Черт, — выдохнула она. Позвонила Сэму. Тоже недоступен. Эмбри, Пол, даже Лия — все молчали. — Что происходит? — спросила она у пустой кухни. Никто не ответил. Четвертый час — ливень обрушился на Ла-Пуш со всей мощью тихоокеанской стихии. Вода хлестала стеной, молнии рвали небо, гром сотрясал дом до основания. Кэсси стояла у окна и смотрела на лес, который скрылся за серой пеленой дождя. И чувствовала. Связь работала. Где-то глубоко внутри, под ребрами, пульсировало тепло. Он был жив. Но что-то было не так. Что-то тянуло, ныло, тревожило. — Джейкоб, — шепнула она. — Где ты? Телефон молчал. Пятый час превратился в бесконечность. Кэсси металась по дому, как зверь в клетке. Сначала злилась на него — за то, что ушел не попрощавшись толком. Потом на себя — за то, что не проснулась, не остановила. Потом начала паниковать. — Он в беде, — сказала она вслух. Слова прозвучали страшно. Отчетливо. — Он в беде, а я сижу тут как дура. Отец был на дежурстве в Форксе, вернулся бы только утром. Стая не отвечала. Джейкоб не отвечал. А связь тянула куда-то в лес, на север. Кэсси приняла решение в пять вечера. Она натянула дождевик (ярко-желтый, дурацкий, зато непромокаемый), сунула ноги в высокие резиновые сапоги, проверила фонарик, нож (подарок отца на всякий случай) и аптечку. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей. — Ты дура, — сказала она своему отражению. — Самая настоящая дура. Он волк. Он справится. А ты утонешь в первой же луже. Отражение молчало. — Но я его чувствую, — добавила она тихо. — И не могу сидеть здесь. Она вышла под дождь. --- Лес встретил её стеной воды. Кэсси никогда не была в лесу в такую грозу. Мир сузился до нескольких метров вокруг — дальше начиналась серая муть, в которой деревья превращались в призраков. Вода хлестала по листьям, по земле, по её капюшону. Ноги вязли в грязи, сапоги противно чавкали при каждом шаге. Она шла к старой тропе. Той самой, которую показывал Джейкоб в один из редких солнечных дней. Туда, где они однажды сидели на поваленном дереве и молчали, глядя на закат. Он говорил: «Это место силы. Если что — я всегда буду тебя здесь ждать». — Я иду, — шептала Кэсси под нос. — Держись, идиот. Я иду. Она не знала, сколько прошла. Может, полчаса. Может, час. Время потеряло смысл под этим серым небом, в этом бесконечном дожде. Но связь вела её. Тянула за невидимую нить куда-то вперед, заставляя переставлять ноги, когда хотелось упасть и закрыть глаза. — Джейкоб, — звала она. — Джейкоб! Гром заглушал её голос. Молнии били где-то совсем рядом, и Кэсси с ужасом понимала, что она — самый высокий объект на открытом пространстве. Но не могла остановиться. Она нашла его под огромной старой елью. Он сидел, привалившись спиной к стволу, и прижимал руку к боку. Весь мокрый, грязный, в рваной футболке, с бледным лицом и мутными глазами. Но живой. — Джейкоб! Кэсси упала рядом с ним на колени, не чувствуя, как грязь пропитывает джинсы. Откинула капюшон, убрала его руку и замерла. Глубокий порез. Длинный, рваный, с неровными краями — след когтей. Кровь сочилась сквозь пальцы, смешиваясь с дождевой водой. — Что случилось?! — закричала она, пытаясь перекрыть шум ливня. — Чужаки, — хрипло ответил он. Голос севший, чужой. — Нашли меня. Думали, я один. Не знали, что рядом стая. — Ты ранен! — Заживет, — он попытался улыбнуться, но вышла гримаса боли. — Мы быстро регенерируем. — Дурак! — заорала Кэсси. Слезы смешались с дождем на щеках. — Идиот! Волк долбанный! Почему не позвал?! Почему не вернулся?! — Ты бы испугалась. — Я испугалась, когда ты пропал! Я чуть с ума не сошла! Звонила всем, никто не отвечал! Он смотрел на неё мутными глазами. В них проступало что-то теплое сквозь боль и усталость. — Ты пришла. — Конечно, пришла! — В лес. В грозу. Одна. — А ты думал, я буду сидеть и ждать?! Он улыбнулся. Слабо, через силу, но искренне. Так, как улыбаются только самым родным. — Моя девочка. — Заткнись, — всхлипнула Кэсси. — Надо возвращаться. Ты идти можешь? — Попробую. Он попытался встать и едва не рухнул обратно. Кэсси подхватила его, закинула его руку себе на плечо. Джейкоб оперся, тяжело дыша, и они двинулись. Дождь хлестал по лицам. Ноги вязли в грязи. Каждый шаг давался с трудом. Джейкоб спотыкался, но шёл. Кэсси тащила его, ругалась сквозь зубы, молилась всем богам, в которых не верила, и не отпускала. — Ты тяжелый, — выдохнула она, когда он в очередной раз оступился. — Ты сильная. — Ты специально ждал, пока я похудею, чтобы на мне кататься? — Ага. План был. — Идиот. — Твоими молитвами. Они вышли к дому, когда уже стемнело. Фонарик сел ещё полчаса назад, и Кэсси вела их почти наощупь, ориентируясь на запах — странно, но она уже знала, чем пахнет её дом в темноте. Ввалились в прихожую. Мокрые, грязные, вымотанные до предела. С одежды натекли лужи. Джейкоб прислонился к стене, закрыв глаза. — В ванную, быстро, — скомандовала Кэсси, стаскивая промокший дождевик. — Снимай всё. Он приоткрыл один глаз. — Ого. Прямо так? — Не паясничай, — она ткнула его в здоровый бок. — У тебя рана. Нужно обработать. Идем. Она затащила его в ванную, включила горячую воду — пусть греется, пока разбираются с раной. Заставила сесть на край ванны и стянуть с себя мокрую рваную футболку. — Больно? — спросила она, разглядывая порез. — Терпимо. — Врешь. — Немного. Кэсси достала аптечку — отцовские запасы, рассчитанные на любые травмы. Перекись, бинты, антисептик, обезболивающее. И специальные нитки с иглой — для глубоких ран. — Саднить будет, — предупредила она, наливая перекись прямо на рану. Джейкоб зашипел сквозь зубы. Вцепился пальцами в край ванны, побелели костяшки. Но терпел. Сидел и смотрел, как она ловко орудует иглой — навык, приобретенный у отца-шерифа, который частенько привозил домой пострадавших и учил дочь помогать. — Глубоко, — бормотала Кэсси, накладывая швы. — Повезло, что не задело важное. Еще сантиметр — и могли задеть почку. — Повезло, что ты пришла, — тихо сказал он. — Я серьезно. — Я тоже. Она закончила с бинтами. Затянула последний узел, отрезала лишнее. Подняла глаза. И замерла. Они сидели в ванной, он голый по пояс, она мокрая с головы до ног, грязная, уставшая. Пар от горячей воды запотевал зеркало. За окном всё ещё шумел дождь. И между ними снова был этот ток. Никуда не делся. Наоборот — стал сильнее. — Ты дрожишь, — заметил он, глядя на неё. — Холодно. — Иди сюда. Он притянул её к себе. Просто обнял. Крепко, прижимая к груди здоровой рукой. Кэсси уткнулась носом в его шею, вдохнула запах — мокрой шерсти, крови, дождя и его самого. И почувствовала, как по щекам потекли слезы. Теплые, соленые, невыносимо освобождающие. — Испугалась, — шепнула она в его кожу. — Я знаю, — его рука гладила её по спине, по мокрым волосам. — Я тоже испугался. — За себя? — За тебя, — он чуть отстранился, заглянул в глаза. — Думал, не вернусь. Думал, кто будет тебя бесить. Она рассмеялась сквозь слезы. Вышло похоже на всхлип. — Ты идиот. — Ты говорила. — Мало. Он улыбнулся. Устало, но светло. Убрал мокрые пряди с её лица, заправил за уши. Коснулся щеки — горячей ладонью, от которой по телу разбегались мурашки. — Я так испугался, что не увижу тебя больше, — тихо сказал он. — Это было страшнее, чем когти. Кэсси всхлипнула. Уткнулась лбом в его плечо. — Не смей больше так. — Постараюсь. — Не старайся. Делай. — Есть, командир. Вода в ванне давно остыла. Пар рассеялся. За окном дождь постепенно стихал, переходя в мелкую морось. А они всё сидели, обнявшись, на холодном кафеле, и не могли разомкнуть рук. — Кэсси, — позвал он тихо. — М? — Я люблю тебя. Она замерла. Три слова. Простых, коротких. Но в них было всё — и эта неделя притворства, и ночные сны, и страх потерять, и радость найти. Всё. Она подняла голову. Посмотрела в его глаза. В них не было игры. Не было притворства. Только правда. Чистая, обнаженная, страшная в своей простоте. — Ты серьезно? — прошептала она. — Никогда не был серьезнее. — Даже когда чинил кран? — Даже тогда. — Даже когда спорил со мной на кухне? — Особенно тогда. Я спорил, потому что не знал, как ещё быть рядом. Потому что боялся, что если замолчу — скажу что-то не то. — Даже когда бесил меня каждое утро? — Это была самозащита, — улыбнулся он. — Ты слишком красивая по утрам. Особенно когда злая. Кэсси молчала. Смотрела на него. На этого парня, который полгода назад был просто соседским засранцем. Который ломал её заборы и бесил своим существованием. А теперь сидел здесь, раненый, уставший, и смотрел на неё так, будто она была всем. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. Голос дрогнул, но слова прозвучали четко. — Дурак. С первого дня, наверное. Только бесилась. Он улыбнулся. Широко, открыто, по-детски счастливо. Так, как не улыбался, наверное, никогда. — Значит, мы оба идиоты? — Значит, оба. — И что теперь? — Теперь — всё по-настоящему. Без правил. Без игр. Просто мы. Он потянулся к ней. Медленно, осторожно, давая шанс отстраниться, если она захочет. Она не отстранилась. Их второй поцелуй под шум дождя совсем не походил на первый. Он был мягким. Домашним. Правильным. Не голод, не отчаяние — просто нежность. Просто обещание. Просто "навсегда". — Я люблю тебя, Кэсси, — прошептал он в её губы. — Я знаю, — ответила она. — Я тоже тебя. Даже когда ты бесишь. — А я когда ты язвишь. — Тогда мы идеальная пара. — Всегда ею были. Просто не знали. --- Ночью они лежали на диване в гостиной. За окном моросил дождь. Джейкоб — с перебинтованным боком, в чистой футболке — прижимал Кэсси к себе здоровой рукой. Она устроилась у него на груди, слушая, как бьется сердце. — Больно? — спросила она, касаясь пальцами края бинта. — Уже нет. — Не ври. — Немного. Но оно того стоило. — Чего? — Узнать, что ты готова идти за мной в грозу. Она фыркнула. — Я просто не хотела мыть посуду. Решила, лучше промокну. Он рассмеялся — и тут же поморщился от боли в боку. — Не смеши меня, больно. — Сам виноват. — Знаю. Тишина. Тёплая, уютная, своя. — Джейкоб? — М? — Ты правда чувствовал, что я приду? Он помолчал. Потом ответил: — Я чувствовал, что ты рядом. Не физически — как-то иначе. Ты тянула меня. Не давала провалиться в темноту. — Это связь? — Это ты. Она улыбнулась в темноте. — Поэт. — Волк. — Волк-поэт. — Это звучит как оскорбление. — Это комплимент. Он поцеловал её в макушку. — Спи. — Ты тоже. — Я буду охранять. Она хотела возразить, но сон уже накрывал её теплой волной. Последнее, что она почувствовала — его рука, сжимающая её ладонь. И тихий шепот: — Моя девочка. --- Наутро отец Кэсси нашел их спящими на диване. Джейкоб — полусидя, привалившись к подушкам, Кэсси — у него на груди, укрытая пледом. Перебинтованный бок. Пустые чашки на столе. Тишина. Он постоял в дверях, глядя на них. Потом тихо прикрыл дверь и ушел на кухню варить кофе. — Взрослые уже, — пробормотал он себе под нос. — Сами разберутся. Но улыбка тронула уголки губ. Потому что так, как Джейкоб прижимал к себе его дочь во сне, не прижимают "для защиты". Так прижимают только ту, которую боятся потерять.